Прямо сейчас
СМОТРИТЕ ДАЛЕЕ
Написать в прямой эфир

Алексей Барац: Юмор - это способ понять, что происходит в жизни

Гости

Алексей Барацактер, режиссер, сценарист, один из основателей комического театра "Квартет И"

Сергей Николаевич: Здравствуйте. Это программа "Культурный обмен" на Общественном Телевидении России, с вами Сергей Николаевич. Тема нашего выпуска – юмор. Как он меняется? Как он меняет нас и нашу жизнь? Почему то, что было вчера смешно, сегодня уже никого не веселит и не радует? Об этом и о многом другом мы поговорим с нашим гостем – создателем "Квартета И", актером и сценаристом Алексеем Барацем.

Алексей Барац – актер, режиссер, сценарист. Один из основателей комического театра "Квартет И". Окончил эстрадный факультет ГИТИСа, поступать в который приехал из Одессы с другом детства Вячеславом Хаитом. Еще учась на первом курсе, друзья-одесситы познакомились с Александром Демидовым, Камилем Лариным и Сергеем Петрейковым, вместе с которыми по окончании ГИТИСа создали комический театр "Квартет И". Особую популярность и любовь зрительской аудитории квартету принесли спектакли и одноименные фильмы: "День радио", "День выборов", "О чем говорят мужчины".

С.Н.: Здравствуйте, Алексей.

Александр Барац: Здравствуйте.

С.Н.: А вот во времена советские у нашей интеллигенции был такой тест на чувство юмора – это роман Ильфа и Петрова "12 стульев" (ну или "Золотой теленок"). Те, кто считывал эти шутки, эти подколы и так далее, те становились своими в определенном кругу. Как Вам кажется, есть такой сегодня тест на юмор, на чувство юмора в наше время?

А.Б.: Ну, такого знакового явления и такой большой книги, такого большого романа, исследования жизни двух этих романов, как у Ильфа и Петрова, наверное, все-таки нет. Или мы не знаем о том, что это есть: он где-то есть в недрах, но его нет. Последним таким, наверное, тестом был Довлатов, но это уже все-таки достаточно давно.

С.Н.: Слишком много времени прошло, да.

А.Б.: А так…

С.Н.: Для себя Вы такого вот теста не нашли?

А.Б.: Такой отсылки, такого теста… Будет нескромно, но мне приятно, когда смеются нашим шуткам – и не обязательно смеются, а как-то сопереживают, слышат, понимают, что происходит на сцене, читая или смотря на экран. Потому что я всегда говорил, что для нас юмор – это способ понять, что происходит в жизни. Нам так легче понимается, это наш способ.

С.Н.: Одесса – это Ваш родной город, это родина многих юмористов и вообще каких-то веселых, легких, блистательных людей, которые потом покорили Москву и Россию, весь мир.

А.Б.: Не только легких. Хотя многие из них были юмористами, они не были легкими, с разной судьбой.

С.Н.: Со своими сложностями, да. Как Вам кажется, почему именно Одесса, вот этот город становится такой прародиной для всех?

А.Б.: Я не знаю. Не знаю. Может быть, потому что там много народу, много национальностей, съехавшихся в порто-франко в связи с тем, что там солнечно. Я когда переехал в Москву, было холодно, темно, особенно, Вы понимаете, 1988 г. – люди не смотрят в глаза, ходят мимо. Страшновато. Тут не до шуток. А там солнечно, море, семечки. Каждый может подойти и заговорить с тобой сразу о своей проблеме, без каких-то…

С.Н.: Переходов.

А.Б.: "Слушай, брат, у нас…" Коммуналки…

С.Н.: И необязательно при этом просят денег.

А.Б.: Иногда просят, иногда не просят – могут дать, это все неожиданно там происходит. Коммуналки все эти, одесские дворы (я в таком родился и вырос): все, что на кухне у каждого, известно. Еще красивые женщины – это, я думаю, тоже очень серьезный фактор, потому что завоевать женщину, особенно вот в эти советские времена, когда не было ничего, чем можно…

С.Н.: Юмором.

А.Б.: Шуткой юмора. Если у тебя нет машины, шути. Нет квартиры – шути. Это вообще уникальное было время, туда совсем не хочется, хотя оно по ощущениям отчасти…

С.Н.: Дышит в лицо.

А.Б.: Возвращается, да. Это время было, когда похвастать или завоевать кого-то или подружиться с кем-то можно было только потому, что у тебя… У тебя же нет счета в банке, нет большого дома, машины. У тебя, возможно, что? – библиотека, обмен книгами, поход в театр, билеты на какие-то дефицитные спектакли или концерты приезжих гастролеров и так далее.

С.Н.: Скажите, ну вот то, что Вас как бы сформировало кроме этого прекрасного города, моря, тепла? То, что касается книг, спектаклей. Ну то есть в какой-то момент Вы же приняли решение, что Вы едете в Москву учиться на актера? А вот как это произошло?

А.Б.: Мы постоянно этим занимались в школе.

С.Н.: КВНы, спектакли?

А.Б.: КВНы, ШТЭМ (школьный театр эстрадных миниатюр – Славин брат Женя кружок организовал). То, почему мы прогуливали уроки, мы сделали своим делом. А, да, еще 1988 г. – огромная волна иммиграции вымыла из Одессы очень много народу; на каждом квартале автобус, который везет. И всех туда этой цепочкой утягивало. А мне туда не хотелось совсем.

С.Н.: За границу в смысле, да?

А.Б.: Не хотелось, да. Я не хотел в Америку, я хотел жить в этой стране. И вот это был вариант развития событий.

С.Н.: Отъезд?

А.Б.: Отъезд, да. Романо-германская филология меня ждала, если я не поступлю в ГИТИС или еще куда-то. И, собственно, Москва. Поехали мы со Славой…

С.Н.: Хаитом, да?

А.Б.: Да. Поклявшись, что если кто-то из нас не поступит, а кто-то поступит, тогда тот, который поступит, все равно уедет в Одессу обратно. Наврали друг другу, значит, в глаза. И, слава богу, поступили вместе. Ходили по всем…

С.Н.: Ну, как обычно – ходили по всем театральным ВУЗам. А почему Вы выбрали ГИТИС?

А.Б.: Мы не выбрали, это он нас выбрал. Потому что единственное место, куда… Нет, я еще проходил к Фоменко, но там… Это тоже был ГИТИС, но я не служил в армии.

С.Н.: А там нужно было?

А.Б.: Мне сказали: приходите после армии.

С.Н.: В общем, судьба вела в актерство – заниматься актерством, быть актером.

А.Б.: Судьба вела куда-то в эту сторону. Необязательно… Могла вывести и…

С.Н.: Ну Вы как-то примеряли на себя какие-то и роли, и театры? Что Вы будете делать и так далее?

А.Б.: Да Вы знаете… Нет, не примерял. Ничего я не примерял. Я много читал, достаточно, но так чтобы примерять или мечтать о Гамлете или Хлестакове…

С.Н.: Но ведь были театры, в которых Вы хотели бы играть?

А.Б.: Нет. Ничего такого не было. Я бегал, ходил. Я был слишком молод, чтобы продумывать свою судьбу на год вперед.

С.Н.: Надо было прожить сегодня.

А.Б.: Да. Нам прекрасно жилось. Когда мы поступили, я был в восторге от того, что мы остались в Москве и перестали нас контролировать родители, которые надо мной довлели. Очень хорошие родители, но папа вот так меня держал…

С.Н.: Строгий, да?

А.Б.: Да, в строгости. Он с 6 класса мне писал на промокашках какие-то изречения о том, что нужно учиться – иногда свои, иногда чужие. Но это уже был, конечно, юмор; порой он на эту промокашку клеил свою фотографию, где он строго на меня смотрел. "Учитель всегда прав", "Ты пришел в школу получать знания", а не что-то такое… А тут – свобода. Слава рядом, который меня не контролирует, съемная квартира и ГИТИС. И мастер Владимир Сергеевич Коровин, который нам это вот все… Мы и этюды, и – знакомьтесь, первый курс…

С.Н.: В Доме актера?

А.Б.: Весь курс в Доме актера, еще в том, не сгоревшем тогда. Весь этот поток гитисовский…

С.Н.: Какое-то очень счастливое, прекрасное это время.

А.Б.: Оно было довольно тяжелым. Но оно было абсолютно счастливым.

С.Н.: 1990-е гг., да? Начало 1990-х гг. Какой-то слом, который происходит и в сознании, и в мозгах. И главное – я очень хорошо помню по своему ощущению – театр того времени: люди туда перестали ходить.

А.Б.: Нет его там.

С.Н.: Его нет.

А.Б.: Его почти нет.

С.Н.: Тот старый театр рассыпался.

А.Б.: Ни театра, ни кино – это все сломалось.

С.Н.: Свернулось, сломалось. Я просто пытаюсь уже вывести к Вашему театру. И было понятно, что в нем найти себе место будет довольно сложно, а, может быть, даже и не нужно: может быть, надо придумать себе это место самим.

А.Б.: Ну вот все Вы и рассказали.

С.Н.: Вот мы уже и пришли.

А.Б.: Я не думаю, что это было совсем так, потому что, когда мы выпускались, уже что-то стало возвращаться, что-то стало происходить. Но мы были отдельно, как-то мы туда не шли и не хотели, не показывались.

С.Н.: Не в эти академические?

А.Б.: Хотя у многих курсов возникает мысль создать на базе курса свой жанр.

С.Н.: Ну вот тот жанр, который Вы придумали или который, по крайней мере, так потихонечку начал нарождаться еще в недрах ГИТИСа – Вы сами для себя его как-то определяли? Что Вы хотели делать?

А.Б.: Вы знаете, сначала это были этюды. Первый наш выпускной спектакль был, по сути дела, рожден этюдами. Дальше стало понятно, что нужно откуда-то брать литературный материал, пьесу. Мы сначала ставили Мольера, при этом понимая… Вот Вы говорите, что тема у нас была – юмор и как он меняется. Замечательный Мольер, замечательная ситуация, но там есть фразы или шутка персонажа, после которой все на сцене должны смеяться, а она уже вот как-то…

С.Н.: Не звучит.

А.Б.: Да. Она из того времени. Иногда она доходит до нас каким-то образом, а иногда – ой, это все уже покрылось… И мы стали переписывать Мольера: какие-то кусочки стали вставлять из Ионеско, что-то там как-то переделывать. Нам хотелось сделать не просто Мольера, а себя.

С.Н.: Себя как-то реализовать.

А.Б.: Потом Лабиша тоже мы уже сильно переписали. В какой-то момент стало понятно, что хочется делать что-то про сейчас. Эта мысль нехитрая нашего режиссера – он все время говорил, что… Смотрите, Чехов – это (сравнивая не качества, а суть) человек пишет о себе, о том, что знает, о людях; он понимает, как они говорят, как они действуют, куда они ходят и так далее. И вот возникает МХАТ. Давайте что-то про современность, про то, что людям вот сейчас интересно про себя, про нас, соответственно, про них. Потому что есть какое-то количество людей… Мы же как бы находимся в пределах нормы, как нам казалось – как всем кажется о себе.

С.Н.: Это были, соответственно, 1990-е гг. со всей неповторимостью этой эпохи, этих персонажей, малиновых пиджаков, новых русских и так далее и так далее.

А.Б.: Красоты, да.

С.Н.: Целая какая-то эстетика в этот момент рождалась.

А.Б.: Или антиэстетика.

С.Н.: Или антиэстетика, как угодно.

А.Б.: Что является эстетикой вообще?

С.Н.: Но Вы ее пытались каким-то образом воплотить уже в этих скетчах, этюдах, пьесах и так далее.

А.Б.: В скетчах, этюдах и пьесах мы как раз… У нас первый спектакль назывался "Это только штамп" – это были штампы кино (в основном, конечно, кино), телевидения и эстрады, цирка. Это была такая отсылка к существующему огромному пласту вот этого наработанного, которое как раз в тот момент слома страны… Вот мы были последним поколением, которое знает то, что знают отцы и мамы, бабушки и дедушки, прабабушки и прадедушки. Это культурное поле было абсолютно единым.

С.Н.: И оно уходило потихонечку, как Атлантида…

А.Б.: Уплыло из-под нас, да. И наши дети – я специально им иногда (не иногда, а каждую субботу) показываю какой-то фильм советский, для того чтобы разговаривать на одном языке. Потому что, как мне кажется, у нас там большая, огромная, великая история кино, литературы и так далее, а традиции, к сожалению, нет. Потому что традиция – это то, что передается из рук в руки, то, что в тебе остается и то, что ты уже делаешь просто потому, что это уже в тебе. Но нас в какой-то момент это, как мне кажется… Кстати, это не касается, как ни странно… Вот почему-то вот этот ручеек актерского мастерства остался: актеры продолжают быть хороши. А что касается литературы, режиссуры – это только какие-то такие…

С.Н.: Всполохи.

А.Б.: Всполохи, да. А вот этого мейнстрима… Он прервался. Это я отвечаю на вопрос (далеко уехал) – это был наш первый спектакль, как раз весь построенный на этом.

С.Н.: Он был весь на отсылках к вот этому советскому периоду, скажем так. Вот из той жизни, из той бывшей жизни, которую вы обсмеяли и пародировали, она была предметом какой-то иронии, того же юмора – что Вам особенно дорого?

А.Б.: Вы знаете, вот я как раз хотел сказать, что мы не обсмеяли. Это была отсылка, но мы с любовью к этому относились. Мне кажется, что это вообще важный момент, что юмор на повышение ценнее, чем юмор на понижение. Как мне кажется. Очень не люблю, хотя это бывает крайне остроумно, но вот когда постоянно на понижение… Есть такие компании – часто это мужские компании – которые "Ну че?", и понеслось: каждая фраза – это что-то такое, значит… Опереться на кого-то. Юмор на повышение – мне кажется, Михаил Михайлович пишет все остро, смешно, но все равно с любовью к самому отрицательному персонажу. То есть с любовью к жизни.

С.Н.: Из явлений советской культуры, советского прошлого – что сегодня? Мы как раз говорили о том, что какие-то ностальгические мотивы все время как-то присутствуют. Более того, они даже очень питают нашу эстраду, наш юмор и наше телевидение. Что вызывает у Вас какую-то особую нежность? Что Вы хотите предъявить своим детям в качестве "ну, вот так мы жили"?

А.Б.: Вы знаете, сейчас я начну список длинный…

С.Н.: То есть список этот длинный, да? Ну хотя бы 2-3.

А.Б.: Кино, песни из кинофильмов – наверное, то, что… Знаете, когда садишься с каким-то интересным человеком или с девушкой, вот тут проявляется то, что ты разговариваешь и вот хочется показать. Петренко в "Двадцать дней без войны" Никулину рассказывает этот вот монолог…

С.Н.: Свою историю, да.

А.Б.: Лестница в "Летят журавли". И так далее. Песни. Вот недавно всплыло в Фейсбуке: Марыля Родович поет "Коней" Высоцкого. Поет вообще невероятно, Высоцкого никто не перепевает. Вот такие вещи. Не знаю, что Вам еще сказать. "Заставу Ильича"…

С.Н.: То есть это по-прежнему является неким таким, ну скажем пафосно, условным бэкграундом, да?

А.Б.: Вы знаете, это постоянно как-то играет в нас.

С.Н.: Это в тебе живет, да?

А.Б.: Мы сейчас ставим пьесу, практически дописали пьесу. Там сюжет такой, что там кинорежиссер когда-то снял во ВГИКе хорошую короткометражку и дальше его понесло: он стал снимать рекламу… Это вот как раз нашего возраста человек – Максим Виторган его будет играть. И его понесло: то, значит, "Херши Кола - вкус победы", то куда-то его "в Хопре", потом клипы, потом сериалы… И вот он так этим общим законом увлечен и так туда куда-то уплыл. И ему хочется…

С.Н.: Вернуться в искусство?

А.Б.: Что-то сделать… Ну мы же помнили – вот оттуда он помнит, из своего ВГИКа, что мы хотели другого, что же мы. И там постоянные есть отсылки – там разные есть… У нас частый такой прием, что у нас на сцене что-то происходит и на экранах. Так вот на экранах происходит его идеальный фильм – то его сны, то какой-то отрывок из фильма, который он придумал. И эти фильмы в жанрах каких-то: то его директор фильма начинает, как в "Амаркорде", рассказывать про съемочную площадку. Он говорит: "Вот съемочная площадка" – собственно, начало "Амаркорда", такая отсылка туда. То, значит, к нему приходит уже умерший отец и он с ним разговаривает. Понятно – "Застава Ильича". То есть это постоянно живет в нас, оно есть.

С.Н.: Эти цитаты, эти отсылки.

А.Б.: Да. Это не обязательно советское, это вот то. У нас в разговорах мужчин в первом фильме есть несколько цитат (кто-то узнает, кто-то не узнает): "Зачем нужна такая дорога, если через нее нельзя перевести бабку?" – понятно, откуда эта отсылка. Слава, который с девушками своими всеми на корабле – это "Восемь с половиной". Мы даже хотели взять музыку, но получилось дороговато.

С.Н.: Оказалось дороговато. Ну это как бы Вы пришли к этому позднее. А вот в 1990-е гг., когда вся эта история начиналась, когда Вы писали…

А.Б.: По клубам выступали.

С.Н.: Что это была за аудитория? Что это была за публика?

А.Б.: Проститутки и…

С.Н.: И их кавалеры.

А.Б.: И красные пиджаки. Малиновые. Проститутки – очень благодарная публика. Потому что, во-первых, у них мало времени (скоро заберут) – надо получить удовольствие…

С.Н.: От лицезрения.

А.Б.: От того, что происходит на сцене, да. А эти ребята выпившие, поэтому тоже.

С.Н.: И что, они считывали Ваш юмор?

А.Б.: По-разному случалось, бывало. Бывало чудовищно: на каких-то корпоративах совершенно невозможно взять внимание. Сейчас у нас есть какой-то кредит доверия; мы продолжаем этим заниматься и делаем это, в общем, с удовольствием. Потому что есть кредит доверия – видишь, как люди слушают, откладывают вилки, ножи… Это просто часть нашего заработка. А тогда это был единственный способ заработать, и на эти деньги мы и покупали наши какие-то там декорации, занавесочки и костюмы. Что это за люди? Многие из них потом в итоге, мне кажется, сейчас ходят по театрам.

С.Н.: Уже в серьезные театры.

А.Б.: Да, это не то чтобы. Их не забирают после первого отделения – они досиживают до конца.

Мы делали кучу ошибок, которые, кстати, до сих пор хочется повторить. Ошибки прошлого – это вообще то, что больше всего хочется повторить, хотя они и называются ошибками.

С.Н.: Это то, ради чего Вы поступили в ГИТИС и мечтали о карьере актера, или какая-то философия жизни была уже другая?

А.Б.: Нам очень хотелось. Очень. Вот тогда мы делали кучу ошибок, которые, кстати, до сих пор хочется повторить. Ошибки прошлого – это вообще то, что больше всего хочется повторить, хотя они и называются ошибками. Но очень хотелось. Было столько энергии и столько уверенности в том, что мы все, конечно, сделаем, конечно, у нас будет театр, мы хотим его. Владимир Сергеевич Коровин, наш мастер, в нас вкладывал, считал себя учеником Эфроса (он действительно при Эфросе поработал в "Ленкоме"). Он в нас вложил столько, как мне кажется… Или не вложил, а вытащил из нас столько хорошего. И нам казалось, что да, конечно, мы все сделаем: послезавтра у нас будет свой театр, к нам будет ходить много народу. Но даже дело не в этом: нам хотелось делать спектакли, нам хотелось… Мы сидели на своей репетиционной базе – в основном это был… Потом мы где-то сняли малюсенькую комнатку – примерно такую. А вообще огромное спасибо Маргарите Александровне Эскиной, которая, значит, нас в разных комнатках Дома актера приютила. И мы сидели и делали, делали; писали какие-то тексты, не понимая, куда они в итоге пойдут; мы переписывали Мольера, мы что-то там вытаскивали из Ионеско, при этом выпивали и гуляли. Я сейчас подумал: какие молодцы, усердные. Нет.

С.Н.: Шла какая-то еще параллельная жизнь.

А.Б.: Шла параллельная жизнь – мы были молоды, веселы и пьяны часто, но при этом с утра шли на работу всегда. Нам никто за это не платил, сами себе как-то работали и нарабатывали вот эту историю, что-то писали, что-то репетировали все время.

С.Н.: Валерий Хаит – отец Славы – написал статью про "Квартет И", которая называлась "Другие".

А.Б.: Он необъективен.

С.Н.: Ну конечно, он был заинтересован.

А.Б.: Надо сразу сказать об этом.

С.Н.: Но действительно, это был какой-то другой жанр, другие люди – люди нового времени.

А.Б.: Мы ощущаем себя.

С.Н.: Причем если очень многие в 1990-е гг. как-то так раскисали – никому этот театр не нужен, кино нет, никто не ходит и так далее – вы же излучали какую-то энергию, какой-то позитив жизни.

А.Б.: Всем казалось, что мы много зарабатываем. Это приятно…

С.Н.: Ну во всяком случае вы не производили впечатление бедных артистов. Вы были какие-то такие шикарные парни. И с этим, в общем, вы входили и на телевидение, и на эстраду, и так далее. Это как-то соответствовало подлинному Вашему самоощущению или это была скорее маска?

А.Б.: Что мы другие? Вы знаете, мы долго переживали по поводу того, что нас как-то не принимают в свои ни в театре, ни на эстраде, ни в кино. А потом поняли, что чем обижаться на это, давайте-ка сделаем это своей сильной стороной. И действительно, мы не влезаем туда, в эти координаты. Иногда потому что в нас действительно чего-то нет, чего должно быть в театре; иногда просто потому, что в нас что-то есть и мы этим дорожим, а это не нужно там, внутри театра и театрального сообщества. Мы дружим со многими артистами, но мы понимаем, мы ощущаем, что мы действительно в стороне. И киношная тусовка нас тоже не приняла.

С.Н.: Несмотря на все это количество успешных фильмов.

А.Б.: Да. Мы действительно в стороне. И я понимаю, что это объективно так. Мы ну как-то чуть-чуть не кино снимаем, чуть-чуть не театр. Это так.

С.Н.: А сами для себя Вы как-то определили этот формат, этот жанр?

А.Б.: Нет.

С.Н.: Нет?

А.Б.: Пусть, знаете…

С.Н.: Пусть другие это делают?

А.Б.: Критики, да. Арина Шарапова приходила к нам на спектакль "Письма и песни", ей очень понравилось – она пришла и сказала: "Ой, я не слышала такие тексты". Она была впечатлена и сказала вещь, которая для нас является большим комплиментом – она сказала, что почувствовала себя как будто не в театре, как будто я вот как среди своих, как-то вот так. Притом, что, безусловно, те же Фоменко, например – это люди, к которым хочется ходить и смотреть. Но для нас это театрально, это слишком литературно, это является отрицательным моментом. Когда мы говорим "так, нет, это слишком театрально", это означает "плохо".

С.Н.: А Вы хотите добиться какой-то такой интимной интонации – клубной, семейной, разговорной? Что это должно быть, действительно, то, что называется public talk и так далее?

А.Б.: Смотря в чем. Если это спектакль… Вот у нас два спектакля без четвертой стены, такой разговор в зал практически, то да.

С.Н.: То есть то, что называется stand up?

А.Б.: Почти stand up, но это не совсем stand up: там есть и диалоги… Это не совсем stand up: диалоги, как бы из монолога выходящие скетчи, но не скетчи, а разыгрывание чего-то.

С.Н.: Каких-то сценок, историй.

А.Б.: Тут же, да. У меня есть, например, письмо маме и папе, и вдруг появляются мама и папа – это не переодетые люди, это тут же мои партнеры, которые как-то начинают: "Сынок, так нельзя говорить" – "Я знаю, что нельзя". В общем, как-то вот тут да.

С.Н.: Тут может быть театр такой.

А.Б.: Нет-нет, тут такой тон честный как бы. А есть спектакли у нас драматические – имеется в виду драматургия. И там, конечно… Хотя тоже мы стараемся без театральщины обойтись. Нам вот эта художественность, которая порой дает великие результаты (МХАТовское и сейчас фоменковское, не знаю, в "Сатириконе" вдруг происходит что-то замечательное). Мы этого не умеем, это не наше.

С.Н.: Это не ваша территория.

А.Б.: Это не наша территория, да.

С.Н.: А скажите, вовлечение, подключение зрителя, каких-то подлинных голосов – это возможно в структуре ваших спектаклей?

А.Б.: Ну, почти нет. У нас был спектакль (мы его уже сняли), когда поехали в Америку и как раз вот у нас был такой stand up, практически импровшоу американские – я на них посмотрел, понял, что это же вообще этюды, только с определенными вводными надо это делать. А это были как раз 1990-е, мы собирались выпускать Лабиша, но для Лабиша нужны декорации, а для этого ничего не нужно. И мы быстро выпустили спектакль, такое импровизационное шоу было, актерские игры, где оно было интерактивно, да: что-то нам подбрасывали, какие-то темы, и мы действительно абсолютно по-честному импровизировали.

С.Н.: Какую роль в Вашей жизни сыграла группа "Несчастный случай"?

А.Б.: Огромную. Мы с этой группой сейчас лучшие друзья. Леша – близкий друг, соратник, единомышленник. Я очень люблю то, что он делает, особенно его лирику, которая, к сожалению, доходит только до МГУшников или условных МГУшников. Она хороша. Да и то, что широко известно – он очень умный, вдумчивый, образованный и сильно сомневающийся, как и положено русскому интеллигенту, человек. При этом с серьезным стержнем. Вместе мы начали эту линейку спектаклей современных с "Дня радио". Он как раз был увлечен идеей сделать "Хеллоу, Долли!". Он был тогда женат…

С.Н.: С Юлией Рутберг.

А.Б.: На Юлии Рутберг, да. А мы ему предлагали сделать "День радио". Это еще было даже не такое конкретное предложение, а что-то делать была мысль – воспроизвести эфир…, потому что мы работали на "Нашем радио", у нас осталось много материала, а он мог какие-то стилизации сделать. А он говорит: ребята, я вот пишу. А давай и мы напишем тебе. Мы взяли первое отделение, он взял второе. Первую часть и вторую часть "Хеллоу, Долли!" переписывали. Он посмотрел на первую и сказал: ой, нет. Выбросил свою вторую, мы переписали вторую и начали делать это в Театре Эстрады у Хазанова. Но как-то там все не сложилось и слава богу. И сделали "День радио".

Мне кажется, наше самое большое достижение – наша публика. Часто это те люди, которые не ходят в театр, которых напугал классический, академический подход. Они прибежали сюда услышать что-то живое.

С.Н.: Скажите, ну вот то, что касается публики. Вы описали достаточно подробно вот эту публику 1990-х гг. Когда вы уже стали таким профессиональным и раскрученным коллективом, к вам ведь пошел, наверное, другой народ?

А.Б.: Мне кажется, это наше самое большое достижение – наша публика.

С.Н.: Что это за публика?

А.Б.: Как мне кажется, как мне хочется верить… Я вижу эти глаза и лица, они разные случаются, но это довольно обеспеченные люди с какой-то базой образовательной, готовые смотреть то, что мы делаем. Часто это те люди, которые не ходят в театр. Часто эти люди, которых напугал вот этот классический, академический...

С.Н.: Художественный театр.

А.Б.: Подход, да. Они прибежали сюда как-то услышать что-то живое, как мне кажется. Мне трудно. Я тут же вступаю, я начинаю стесняться от того, что я говорю.

С.Н.: Но Вы можете это предполагать.

А.Б.: Да. Я предполагаю, что это умные и, как я знаю, достаточно обеспеченные люди, потому что у нас нет госдотации, у нас высокие цены.

С.Н.: Достаточно дорогие билеты?

А.Б.: Высокие цены на билеты, да. Я часто с этими людьми потом сталкиваюсь и встречаюсь. И я понимаю примерно, что это за люди.

С.Н.: Какая реакция Вам особенно дорога? Ну кроме аплодисментов, естественно. Они что-то Вам рассказывают, своими впечатлениями делятся, ощущениями от Ваших концертов?

А.Б.: Не только аплодисменты и не только смех, а вот эти паузы, когда они слушают – это замечательно. Аплодисменты… Знаете, я в какой-то момент понял, что это для меня – ты ощущаешь радость. Аплодисменты или вот тишину правильную, смех. Я чувствую себя в безопасности в этот момент.

С.Н.: В этой тишине?

А.Б.: В абсолютной безопасности. У меня сидят 500 человек, которые за меня, они со мной.

С.Н.: Знаете, Ростислав Плятт в свое время сказал, что "самое дорогое в театре – это когда одна тишина сменяет другую". Вот эти волны тишины в подлинном театре, подлинной сосредоточенности…

А.Б.: А в нашем случае мы, конечно, смехозависимы. То есть у нас вот сейчас эта пьеса… Мы вообще далеко ушли от эстрадных дивертисментов. И пьеса – там много серьезного и при этом много смешного, конечно. И мы себя заставляем: это не смешной момент, три минуты не будет смеха – это нормально. Это мы себя… Все-таки смех – это главное.

С.Н.: А на что сейчас больше всего реагируют и смеются люди?

А.Б.: На правду. Когда честно, когда точно и честно. Это может быть не репризно, это может быть просто… Ты вытаскиваешь то, что, в общем, все знают, но ты это вытаскиваешь, может быть, парадоксально. Правда.

С.Н.: Вообще я подумал, что одновременно практически с Вами сразу как бы несколько таких ключевых фигур такого нового театра, другого театра – это Гришковец, это и "Камеди Клаб"…

А.Б.: Они все-таки не театр. 

С.Н.: Это не театр.

А.Б.: Гришковец, безусловно. Более того, мы от каких-то его вещей даже оттолкнулись.

С.Н.: В общем, это какой-то такой, как теперь говорят, мощный тренд оказался. Как Вам кажется, почему – во всяком случае, в некоторых своих интервью Вы на это сетуете – телевидение оказалось несильно задействованным в Ваших творческих планах? Вы не особенно были востребованы?

А.Б.: У меня есть приятное для себя объяснение.

С.Н.: Давайте, начните с приятного.

А.Б.: Значит, мне кажется, что мы все-таки куда-то в глубину зарываемся, а телевидение – это все-таки такая сиюминутная, быстрая рябь. Бывает, в этой плоскости люди действуют внутри этих правил блистательно, остроумно, хлестко, моментально реагируя. Но мы не здесь. А есть – ну просто не получается. Знаете, есть тысяча причин. Мы бились, бились, бились, у нас не получилось, и как-то в какой-то момент нужно себе сказать: ну нет – и все. Так. Поток еще. Мне кажется, что есть очень талантливые люди в "Камеди Клабе", но этот поток предполагает… Ты не можешь задействовать все время что-то такое нутренное, важное в этом быстром потоке.

С.Н.: В смене и калейдоскопе всего.

А.Б.: А нам как-то хотелось куда-то копнуть. Не то чтобы копнуть, но про себя.

С.Н.: Но это какое-то непреодолимое препятствие, как Вам кажется?

А.Б.: Никакого препятствия нет.

С.Н.: Вы не хотите расширить эту свою аудиторию?

А.Б.: Это все связано… Вы знаете, если бы нам театр приносил, простите, такие же деньги, как театр+кино+телевизор, мы были бы себе в театре вполне счастливы. Нет, хочется, конечно, рекрутировать побольше к себе – это важно, приятно, не о чем говорить. Когда тебя где-то узнают или говорят: "Знаете, Ваши фильмы – настольные", "Так смешно и глубоко"… То, что тебе хочется услышать, тебе и говорят – это очень приятно. И вообще, Вы знаете, вот Вы говорите про Гришковца. Нам всегда казалось, что это очень правильно, чтобы рядом с тобой еще шел фронт людей созвучных. Потому что это означает, что это уже становится явлением, и люди приучаются. Я, например, счастлив, когда выходит хороший русский фильм. Потому что для меня это означает, что мой фильм – наш фильм следующий – больше возможностей и вероятность того, что придет больше народу. Особенно если это комедия какая-то хорошая или честная, как первая "Горько!". Замечательно, то, что нужно. Поэтому никакой в этом смысле ревности нет.

С.Н.: Ну вообще профессия актерская (вернемся к Вашей первой и главной профессии) – она такая ревниво-одинокая, на самом деле. То есть ты все равно думаешь о том, что ты должен быть один в какой-то момент на сцене, все внимание должно быть на тебя. И, более того, по тому, что Вы рассказываете, и Вы достаточно легко себя чувствуете в этом море мировой драматургии и литературы – Вы как-то думаете о том, как это будет развиваться? Вы думаете о том, что что-то будет сделано исключительно на Вас, для Вас? Я не знаю, может быть, какая-то серия типа чаплиновских фильмов. Вы как-то не думаете о том, что немножко заняться собой, своей маской, я не знаю, своим образом?

А.Б.: Мне так важно то, что мы делаем – наше дело. Я настолько в него погружен и так много времени этим занимаюсь, что нет. Если это не потребует… Мне хочется иногда что-то сделать актерское, отличное от того, что мы делаем (хотя мы делаем разное) – куда-нибудь позвали озвучивать мультик, замечательно: там можно веселиться и радоваться. К хорошему режиссеру позовут – со страхом, но пойду, потому что я давно не делаю чего-то другого, только у себя и только как человек главный. Так что я настолько там, что иногда мне хочется самому выйти…

С.Н.: Да – посмотрите на меня.

А.Б.: Да. Но мне настолько важно это дело, и мы настолько на паритете находимся на сцене: у нас действительно четверть зала любит Камиля, четверть – Сашу, четверть больше любит меня, четверть – Славу. Тут вот нет… Нет желания куда-то уйти в сольную карьеру. Я туда много всего отдаю, и там еще много ресурса, как мне кажется, где можно как-то проявиться. И для меня драматургия, писание, наверное, даже больше значит. Как мне кажется, для нас эта атмосфера, ощущение стиля, формы, подачи и наши тексты – это, наверное, составляющие самые важные в успехе, как мне кажется.

С.Н.: Мы начали разговор как раз с Ильфа и Петрова. Я подумал, что в какой-то момент…

А.Б.: Мама мне до сих пор вспоминает, как я в 5 классе плакал от смеха.

С.Н.: Да? Плакал? Ну вот видите, я подумал, что чувство юмора было с самого начала. А публикации о том, что в конечном счете вот эти сценарии, пьесы, эти скетчи (как угодно) должны стать книгой, должны стать чем-то весомым, что можно уже предъявить в качестве литературы – Вы думаете об этом?

А.Б.: Я постоянно удивляюсь, и мы с соавторами удивляемся, почему театры не ставят то, что мы написали. У нас есть пьесы, они изданы. То ли потому, что это напрямую связано с нами. Ставят не в России – у нас Литва купила, Польша купила постановку. Правда, они сделали ее как-то совсем по-своему… Но я удивляюсь, почему не ставят: вот же материал, который как минимум, не говоря о качестве литературы, потому что о себе как-то не хочется… Хотя мне кажется, что как минимум диалоги мы пишем сильнее всех в стране. Извините, мне так кажется. А насчет наследия… Об этом как-то, мне кажется… Так как я, во-первых, не верю в загробную жизнь и не увижу этого всего… Мой правнук, читающий мою книжку, меня не особо волнует. Хорошо бы, чтобы он читал те же книжки, что и я – это вот важный момент. Проверенные.

С.Н.: А будет он читать Вас – это Вам неинтересно?

А.Б.: А будет, да… У нас есть книжки, я всегда пишу: "Эта книга хороша тем, что ее можно не читать".

С.Н.: И все-таки, если я сейчас попрошу продолжить фразу "Алексей Барац – это…"?

А.Б.: Это порой тщедушный маленький человечек, который ничего не сделал и ничего не умеет, порой – выдающийся артист, талантливый, остроумный автор, человек, продвинувший русский театр куда-то далеко-далеко.

С.Н.: Это был Алексей Барац в программе "Культурный обмен" на Общественном Телевидении России. А я, Сергей Николаевич, прощаюсь с вами. Всего доброго. До свидания.  

Написать комментарий

Выпуски программы

Выпуски программы

ГОСТИ

  • Зельфира Трегулова генеральный директор "Всероссийского музейного объединения - Государственная Третьяковская галерея".
  • ГОСТИ

  • София Троценко арт-продюсер, основатель Центра современного искусства "Винзавод", советник министра культуры РФ
  • ГОСТИ

  • Елена Шубина российский издатель, ведущий специалист в области русской современной прозы
  • ГОСТИ

  • Валерий Фокин Художественный руководитель и директор Российского государственного академического театра драмы им. А. С. Пушкина — Александринского театра
  • Показать еще
    В Европе произошли сразу два случая нападения с ножом на прохожих Нападения произошли в финском Турку и немецком городе Вупперталь
    11 минут назад

    ГОСТИ

  • Светлана Касина генеральный директор "Национального НПФ"
  • Андрей Нечаев экономист, председатель партии "Гражданская инициатива"
  • Телеканал "Лайф" прекратит вещание Последний день вещания – 18 августа
    час назад
    Лимузин Бориса Ельцина выставили на продажу за 19,7 млн рублей Машина выставлена на продажу в Петербурге
    час назад

    Надо, чтобы не бизнес шел к государству за поддержкой, а государство само предлагало помощь бизнесу

    Юрий Савелов член президиума объединения предпринимателей "Опора России"
    Уже двое суток 100 тысяч жителей в Ростовской области остаются без питьевой воды Ее подачу в городах Новошахтинск и Красный Сулин перекрыли накануне
    час назад

    ГОСТИ

  • Андрей Осипов автоэксперт, редактор сайта osipov.pro
  • ГОСТИ

  • Олег Рурин заместитель генерального директора госкорпорации "Фонд содействия реформированию ЖКХ"
  • Ни в одной стране мира нет государственных судебных приставов

    Алексей Кравцов член Общественного совета при ФССП, председатель Арбитражного третейского суда

    ГОСТИ

  • Барух Бен-Нерия эксперт по военно-политическим делам (Израиль)
  • Александр Михайленко профессор кафедры международной безопасности и внешнеполитической деятельности России Факультета национальной безопасности РАНХиГС
  • 4 часа назад
    Лимузин Бориса Ельцина выставили на продажу за 19,7 млн рублей Машина выставлена на продажу в Петербурге
    5 часов назад
    Военнослужащий Росгвардии покончил с собой в Крыму Его тело и предсмертная записка были найдены в лесу в Крыму
    5 часов назад
    Судьба флота Документальный фильм о "Ледовом походе" Балтийского флота в 1918 году
    6 часов назад
    Disney планирует снять отдельный фильм про Оби-Вана Кеноби На пост режиссера позвали британца Стивена Долдри
    6 часов назад
    7 часов назад
    Показать еще

    Сообщение сайта

    СВЯЗАТЬСЯ С РЕДАКТОРОМ

     
    *Поля отмеченные знаком «звездочка» обязательны для заполнения

    НАПИСАТЬ В ПРЯМОЙ ЭФИР

    Авторизация

    Регистрация
    Восстановить пароль
    *Поля отмеченные знаком «звездочка» обязательны для заполнения

    Регистрация

    *Поля отмеченные знаком «звездочка» обязательны для заполнения

    Восстановление пароля

    Введите адрес почты, который использовали для регистрации, и мы отправим вам пароль.

    Редактирование записи

    Восстановление пароля

    Введите новый пароль и нажмите соxранить

    Новая запись в раздел дежурные

    ОТВЕТИТЬ НА ВОПРОС

    КОД ВИДЕО

    Выберите размер

    twitter vk banner instagram facebook new-comments