Прямо сейчас
СМОТРИТЕ ДАЛЕЕ
Написать в прямой эфир

Антон Ланге: Я не верю в информацию, я верю в силу художественного образа

00:30, 5 мая 2017

Сергей Николаевич: Здравствуйте. Это программа "Культурный обмен" на Общественном Телевидении России. С вами Сергей Николаевич. Сегодня мы будем говорить о современной фотографии, документальном кино, к которым наш собеседник имеет самое непосредственное отношение, хотя, наверное, правильнее было бы представить его как профессионального путешественника. У нас в гостях фотограф, кинодокументалист, биолог Антон Ланге.

Антон Ланге – фотограф, фотохудожник, лауреат премий "Золотое яблоко" и "Обложка Года". Родился в Москве в 1963 году в семье ученых-биологов. В 1985 закончил биологический факультет МГУ по специальности "Зоология и ботаника", а затем и аспирантуру, защитив диссертацию и став кандидатом биологических наук. С 1989 года преподавал на биофаке, но в 1992 решил полностью посвятить себя фотографии. В его авторском портфолио – путешествия, дикая природа, архитектура, дизайн, мода и обнаженная натура. Он автор десятков успешных рекламных кампаний крупнейших мировых брендов, участник множества персональных и коллективных выставок, продюсер масштабных фото- и кинопроектов.

С.Н.: Здравствуй, Антон.

Антон Ланге: Здравствуй, Сережа. Рад тебя видеть.

С.Н.: А я-то как! Я знаю, что ты недавно закончил документальный фильм под названием "Хребет".

А.Л.: Да.

С.Н.: И это, в общем, результат твоего путешествия и нескольких лет жизни, посвященных Северному Кавказу. Первый, так сказать, вещдок – этот прекрасный альбом.

А.Л.: Да, вещдок на столе.

С.Н.: Совершенно потрясающий. Это, я так понимаю, была первая часть этой истории?

А.Л.: Да.

С.Н.: Теперь фильм. Что ты вдруг поехал на Кавказ? Расскажи.

А.Л.: Ты помнишь, что я ездил по России.

С.Н.: Конечно, это отдельный сюжет.

А.Л.: Была такая страница в моей биографии. Может быть, мы к этому вернемся и поговорим. Это было несколько лет назад. Ты знаешь, что России – страна плоская, то есть "широка страна моя родная". Неслучайно я так много пользуюсь панорамными камерами. Панорамные камеры в наибольшей степени подходят для съемок российских пейзажей, потому что широки наши пейзажи, безграничны. И, честно говоря, за время "Россия из окна поезда" я не то что насмотрелся, я "пересмотрелся", я перебрал…

С.Н.: Этой равнинной истории, да?

А.Л.: Не только, всякой: это и тайга, и тундра, это пустыня, это средняя полоса. Все равно это такие вот протяжные, плоские, прекрасные истории – то, что я называю магией пространства, о чем, собственно, и весь тот проект был. Мне казалось, что я видел все, просто все. Я думал, что надо сделать паузу, и я как-то обратился к другим вещам, стал продолжать свои проекты более классические фотографические не в России. И вдруг пришли ко мне люди, пришла ко мне компания: "А вы не думали о том, чтобы снять что-то вроде "Россия из окна поезда", только про Северный Кавказ?" Для меня это было абсолютной неожиданностью, но я согласился быстро, потому что этот мир, который в этой книге… Мы действительно по праву гордимся этим альбомом, потому что вообще в России выход любого большого авторского фотоальбома – это событие, потому что у нас, к сожалению, издатели не берутся за это.

С.Н.: Это, конечно, дорогостоящее дело.

А.Л.: Это очень дорогостоящее дело, это медленно окупается, это большие риски. Поэтому мы, российские фотографы, обделены книгами авторскими. Это только когда повезет, когда найдется, например, государственный партнер, который поможет издать. И поэтому каждое появление каждой такой книги – это событие. Если ты зайдешь в хороший музейный книжный магазин – "Гараж", например, или что-нибудь такое – там будет масса альбомов западных фотографов и ни одного российского. Ни одного. За исключением, может быть, Юрия Роста, которому повезло и который по праву уже в свои зрелые годы издал несколько толстых таких книжек хороших. И мир, который в этой книжке "Хребет. Кавказ от моря до моря" – название, которое мне сразу пришло в голову, когда я стал думать об этом – он вертикальный. И меня это, наверное… Вот, видишь, ледники вот эти удивительные… Вот начало такое, знаешь, из затемнения: вот появляется из затемнения хребет, и дальше здесь идет экспозиция. То есть это уже почти кино. Я поэтому как-то, знаешь, сразу согласился, потому что я понял, что эта вся штука меня переносит из мира горизонтального в мир вертикального, который для меня чужой, я совсем горы не знаю, езжу по необходимости с друзьями кататься на горных лыжах, но не люблю это дело. И я подумал, что это интересный вызов: то есть горы никогда не вызывали у меня восхищения. Я вообще-то не считаю их особо красивыми, почему-то их принято считать красивыми, не знаю почему. Они иногда красивы, иногда ужасны, иногда страшны – по-разному. Но мне нравилось, что есть дистанция. Для художника это вообще очень важно, мне кажется – сохранять дистанцию, когда у тебя не вау-очарование такое ("Ах, как это изумительно") и ты становишься рабом и заложником красоты. Вообще красота – это опасная штука. Красоты надо на определенном этапе, когда ты достигаешь определенного этапа владения профессией, мастерства, когда ты много прожил в профессии, начинать избегать. Ее надо сторониться, потому что она мешает и засоряет взор, она засоряет видение. Не нужно. Как мой оператор Валентин Сысоев, который снимал фильм. Он всегда, когда у нас слишком красивая картинка, крышкой закрывает объектив и говорит: "Давай я эту почтовую карточку снимать не буду, давай дождемся плохой погоды". Потому что плохая погода – это для фотографа и для оператора, конечно, гораздо лучше. И поэтому ты начинаешь сторониться красоты.

С.Н.: А красоты было много?

А.Л.: Красоты, конечно, много. Конечно, в горах много красоты, что там говорить. Но вот я всегда вспоминаю и руководствуюсь словами моего великого и ушедшего уже друга, которого ты, наверное, знал – это был Тонино Гуэрра, которого я считаю одним из своих учителей творческих, художественных. Он всегда говорил: "Надо всегда стараться делать, создавать немножко больше, чем банальное совершенство". Вот это главное – надо избегать банального совершенства. Потому что банальное совершенство – мы уже это прошли. Понятно, что… Проблема съемок в горах: горы – это удивительная банальность. Кавказ, на самом деле, мало отличается от Альп местами. Все мы видели почтовые карточки с горами. Главная проблема в горах – снять их небанально, потому что ты оказываешься в ситуации банальности. Вот пик, вот ледник, вот солнце, вот склон. То есть чем лучше ты работаешь как профессионал, чем лучше ты владеешь техникой – фильтрами, камерами (а я снимаю на пленку, поэтому это все не шутки, никакого постпродакшена у меня нет, то есть я продолжаю делать кадр в тот момент, когда нажимаю на кнопку, поэтому у меня камера может быть обвешана какими-то допотопными фильтрами, приспособлениями и так далее) – тем большую банальность я получаю. Это парадокс. Поэтому для того чтобы проникнуть в небанальность, нужно время. Поэтому вот эту книжку я снимал почти два года.

С.Н.: И все-таки, если я спрошу тебя, какая была сверхзадача? Приезжайте к нам на Кавказ? – наверное, это не совсем то. Продемонстрировать, что там все прекрасно и спокойно? Какой был месседж у этой истории?

А.Л.: Ты знаешь, месседж назначали,потому что компания, с которой все началось, называется "Курорты Северного Кавказа". Это государственная компания, которая занимается развитием курортной инфраструктуры, особенно лыжной: Архыз, Приэльбрусье и так далее. Это не в качестве рекламы, это общеизвестные вещи. Можно сказать, что благодаря их усилиям на сегодняшний день построена высокая в Европе канатная дорога, потому что на Эльбрусе канатку от вот этой легендарной еще визборовской станции "Мир" (самая высокая была) проложили на 3900. То есть ты едешь, ты катишься с 4 тысяч метров с самой высокой горы Европы. И хотя Эльбрус пологий и там нет, по-моему, даже "черных" трасс (их вообще нет, это пологая гора), но тем не менее сам факт, во-первых. А во-вторых, то, что ты поднимаешься… Ведь Эльбрус поставлен природой, Творцом удивительно, с каким-то замыслом. Он же не стоит в хребте главном, он стоит поодаль чуть-чуть, 12 километров. И поэтому Эльбрус дает тебе панорамный вид на Главный Кавказский хребет. А если поднимаешься на Главный Кавказский хребет или летишь там на вертолете, то ты видишь двуглавый вот этот самый Эльбрус. То есть это такой обмен взглядами. Это две величайшие панорамы, которые вообще есть у нас в стране.

С.Н.: А, может быть, и в мире.

А.Л.: А, может быть, и в мире, да. Об этом мало кто задумывается, потому что все: ну Эльбрус и Эльбрус, Кавказ и Кавказ. А задуматься, как это сделано… Вот этот молодой вулкан двуглавый… Когда ты поднимаешься туда, наверх, ты видишь, что он уже не скрывает своей этой вулканической сущности: ты видишь эти пеплы, эти метаморфизованные породы, эти старые лавы и так далее. Ты понимаешь, что это не просто горка для катания на лыжах, как в Чертаново насыпано – это совсем другая исследует. Сверхзадача какая? Все вот эти проекты, которых у нас мало (за границей их немножко побольше), вот эти долгоиграющие фото-, а иногда фотокинопроекты – сейчас их делается… Вот великий проект, который называется "Генезис", который снял Себастио Сальгадо, например. Величайший проект, который мы все знаем – это "Земля, увиденная с неба" Артюс-Бертрана. Вот Запад все больше и больше продюсирует и делает вот такие долгоиграющие, крупнобюджетные визуальные проекты.

С.Н.: Это некая визуализация природы…

А.Л.: Визуализация планеты, не только природы. Это люди, их какое-то бытование, уклады, жизнь, как это все устроено. Это и животные, это и люди, это и природа и так далее. В любом случае что объединяет это? Это то, что это долгоиграющие крупнобюджетные вещи. То есть это не месяц, это даже не год. "Генезис" снимался 7 лет, Артюс-Бертран снимает свой, наверное, лет 30 уже. И это время, когда ты можешь подумать, у тебя есть время остановиться, у тебя есть время сделать паузу, взять полгода, может быть. Потому что не снимать – это гораздо более мудро, чем снимать. Надо делать паузы, обязательно останавливаться. И я скромно претендую на то, что я, по-моему, единственный на сегодняшний день представитель своей профессии в России, который последовательно занимается визуализацией страны в таком масштабе, когда я могу себе позволить год, два, три – третий год пошел, а мы все еще снимаем Кавказ. Мы все еще потихоньку доснимаем что-то, дорабатываем, и я надеюсь, что мы будем еще работать. Я не верю в информацию, я верю в силу художественного образа. И для меня как для большинства – может быть, и для тебя тоже – Кавказ вообще такая терра инкогнита.

С.Н.: Ну…

А.Л.: Ты вряд ли похвастаешься тем, что ты много где там был. И это свойство, я думаю, большинства россиян. Для меня, например, Восточный Кавказ – Дагестан, Ингушетия, Чечня – были совсем терра инкогнита – я там не бывал никогда. На грандиозных высотах… Хорошо, я был на Эльбрусе, но я не был в Безенги – это кавказские Гималаи, это место, где стоит 6 пятитысячников, окружая главный, самый крупный кавказский ледник.

С.Н.: И все-таки кроме гор, кроме этой природы, кроме твоей группы. Естественно, главной или одной из проблем были люди. По мере путешествия вашего по Дагестану, Ингушетии, Чечне ты сталкивался с людьми…

А.Л.: Конечно, конечно.

С.Н.: Людьми, совершенно не причастными к всей этой медиа-истории.

А.Л.: Абсолютно, и это мягко говоря.

С.Н.: Может быть, даже не знающих о ее существовании и прекрасно обходящихся без этого. Какое у тебя впечатление от людей?

А.Л.: Главное мое впечатление от людей… Во-первых, скажем сразу: оно очень хорошее. И я скажу, что вот эти все разговоры о гостеприимстве кавказском и так далее… Я кратко скажу (я уже говорил на эту тему), что это никакой не миф, это абсолютно чистая правда. Есть места, где… Там удивительно все недоразвито, удивительно недоразвито, особенно на востоке – скажем, Дагестан. Ведь в Нагорном Дагестане нет гостиниц – вообще нет, совсем нет. Поэтому если ты туда едешь, ты живешь у людей. И тебя приглашает каждый. Интересная вещь: это не вопрос того, что один лучше, а другой хуже, один более гостеприимен, а другой менее. Это диктовано горским законом, который живет до сих пор. То есть это обязанность каждого: гостя если он видит на улице, даже чужестранца, человека, который просто идет и, может быть, ему нужен кров, ночлег и так далее, может быть, это связано просто с невероятной суровостью жизни в горах, это надо понимать. Очень суровая жизнь на сегодняшний день, очень суровая. Есть села, где до сих пор нет газа, где топят кизяком. Это все правда: хлеб пекут на кизяке. И даже несмотря на это, даже там, где есть газ, все равно жизнь в горах создает невероятные сложности, вызовы человеку, его здоровью, возможностям и так далее. Поэтому тебя приглашают, ты можешь остаться, с тебя никогда не возьмут денег, никто не прикоснется к деньгам. Это все правда. С другой стороны, у меня осталось ощущение того, что там столько надо еще делать. И то, что это, конечно… Хотим мы этого или нет, признаем мы это или нет, но, конечно, это такое постколониальное наследие Российской Империи – безусловно, даже на сегодня это так. Понятно, что эти районы были в свое время были колонизированы, Кавказ объединился с Россией, Шамиль привел на самом деле (если разбираться, как все это было, не будем сейчас в историю уходить). Я говорю не об истории, я говорю о XXI веке, я говорю о том, что люди, которые там живут, особенно молодежь, прямо рвутся наружу, поэтому там так безумно у них. Они Инстаграмы, все вот эти соцсети – они как подорванные, как параноики сидят в этих соцсетях, потому что для них это реальное окно куда-то во внешний мир. И то, что Северный Кавказ все еще стучится во внешний мир наш, а мы все его не очень пускаем – это факт.

С.Н.: Насколько вообще все это было безопасно как путешествие?

А.Л.: Это было всегда, конечно, обеспечено какими-то такие дополнительными мерами. Но мы ездили без охраны, мы были без охраны везде, хотя понятно, что смешно было бы не говорить о том, что все компетентные службы знали о том, где мы находимся и что делаем. Более того, мы ухитрились побывать в совсем – их немного, но есть закрытые районы в Дагестане, они есть. Есть аул Гимры, он в этой книге снят. По-моему, я один из немногих вообще фотографов за последнее время, чуть ли не единственный, который там побывал. Это закрытый район, действительно благополучный по терроризму и так далее, но это аул, это родина Шамиля, это родина Гази Магомеда, это родина Дагестана – родина двух первых имамов. Не побывать там было невозможно. Поэтому через все препоны и рогатки мы все-таки там оказались. И я думал, что я не сниму там ни одного портрета, потому что мне казалось, что это самый такой закрытый, действительно очень традиционный исламский район. Там были сняты, наверное, лучшие портретопроекты, лучшие портреты – в том числе старого имама Гимры, который пел Азан специально для нас.

С.Н.: И вы снимали это в кино?

А.Л.: Да, это все есть в кино. Поэтому что касается безопасности, то в целом это было безопасно. Хотя если ты мне задашь вопрос… Меня все время спрашивают: "А как туда поехать?" А я не знаю ответа. Я знаю ответ на вопрос о том, как поехать покататься на лыжах в Архызе или в Приэльбрусье. Я не знаю, как поехать в Дагестан. Наверное, надо сесть в джип, ехать по этим горным дорогам, быть готовым к тому, что на тебя упадет камень размером с "КамАЗ" – у нас в кино это есть, он падает прямо на нас – и быть готовым жить у людей в аулах. То есть две ипостаси: ты турист или ты путешественник.

С.Н.: Ну вот тебе всегда удавалось как-то эти две ипостаси совмещать. И мы сейчас перенесемся из этих горных аулов уже в такую московскую, столичную, европейскую жизнь, поскольку ты был все-таки одним из первых фотографов, которые начали активно сотрудничать с глянцем, который сейчас переживает довольно тяжелые времена.

А.Л.: Да.

С.Н.: Но между тем все еще жив. А твои съемки в Playboy, твои съемки в каких-то других известных журналах. Собственно, с них имя Антона Ланге и началось.

А.Л.: И началось в свое время, да.

С.Н.: В какой мере вот та прошлая жизнь продолжается сегодня? Поскольку все-таки такие проекты требуют огромного количества времени.

А.Л.: Да, они требуют погружения и так далее. Но ты знаешь, я стараюсь, чтобы жизнь та продолжалась. Правда, у меня сейчас такой перерыв в работе с глянцем. Он затянулся, он уже лет 15 как почти. Я сделал приятное очень исключение: журнал "Эль Декор" праздновал свое 15-летие, и они попросили меня сделать совсем непохожую, не в их стилистике съемку культовых предметов дизайна мебели. Это были крупные предметы. Я как Вольц, как я люблю, сняли 400-метровый гигантский павильон, поставили большой киносвет; мы снимали, я не знаю, кресла Миса ван дер Роэ как портрет Марлен Дитрих – что-то в таком свете. И оно получилось. Оно получилось совсем не так, как сейчас снимают это все, но для меня это были портреты предметов. И я с огромной радостью в такой форме в глянец вернулся, хотя я понимаю, что современный глянец вряд ли может еженомерно, ежемесячно оплачивать причуды Ланге с 400-метровыми павильонами. Но тем не менее, ты знаешь, во-первых, это был удивительный период. Не тебе рассказать, ты точно так же стоял у истоков, как и я, все ты прекрасно помнишь и знаешь, как мы начинали, как мы снимали, как мы особенно ничего не умели, как мы учились по ходу дела. И я должен сказать, что к моменту, когда я перестал снимать для того же Playboy(это было начало нулевых годов) мы снимали в разы лучше, чем американцы, и американцы это признавали. Мне Хефнер присылал просто автографы на моих распечатанных на ксероксе фотографиях, у меня есть это. Он писал, что типа "hey, guуs, так держать". Потому что мы стали ездить много, мы стали ездить по миру: мы были на Ибице, мы были на Ямайке, мы были… Я горжусь тем, что я был, по-моему, одним из первых, чуть ли не первым, кто вообще стал предлагать журналам… Мне приходилось самому все продюсировать это дело, но мы открыли мир. То, что фотографический мир давно знал, что надо ездить снимать, натура и так далее. Но мы начали ездить на натуру в 1998 году на Ибицу, в 2000 году – Ямайка. Это было все невероятно увлекательно, ново. Тогда, мне кажется, был вот этот период – наверное, это была вторая половина 1990-х гг. – когда глянец все-таки занимал в культурном пространстве какое-то очень весомое место.

С.Н.: Стилеобразующим был.

А.Л.: Стилеобразующий, да, когда это было действительно как, я не знаю, трудно сравнивать – наверное, это было как Playboy 1960-1970-х гг.

С.Н.: Ну к нам все это позже просто пришло, конечно.

А.Л.: Когда Playboy мог себе позволить напечатать, я не знаю, 30-полосное интервью с Набоковым, например, мелким шрифтом. И люди же читали, понимаешь. И теперь мне кажется, что… Во-первых, я все время остаюсь в своих проектах. Я очень много снимаю обнаженную натуру, и в этом году, я думаю, у меня выйдет наконец альбом итальянский черно-белый, который я посвящу и Танино, и Роберто Росселлини, и Изабелле Росселлини, которая мне в свое время рассказала эту волшебную сицилийскую историю своих родителей, и, конечно, Юрию Бергману.То есть это такой очень кинематографичный альбом, он будет такой эротический-сюрреалистический. Я его снимаю давно, потому что у меня есть на Сицилии такая студия под открытым небом, где я работаю уже 15 лет. Там свет, там белая пена, черный песок, все вот это. И это такой, если хочешь, нео-неореализм, новая волна, такой каламбур с этой белой волной, которая на вулканический песок набегает. И это очень большая часть моей работы сейчас. Кроме того, я все больше и больше разворачиваюсь в ту сферу, где фотография все-таки смыкается с современным искусством. И здесь – парадоксально – я пришел к тому, что по какой-то, знаешь, вот этой спирали, какой-то эвольвенте непонятной я возвращаюсь в свою прежнюю специальность. Я же биолог, я даже не просто биолог – я биолог классического образования, я зоолог. Более того, я морфолог, что звучит уже совсем странно. Морфолог, понятно – это зоолог, который занимается формой, становлением и эволюцией формы, красотой форм. И знаешь ты или нет, но существует великое произведение Эрнста Геккеля, основателя экологии, которое называется "Красота форм в природе" конца XIXвека, которая вообще положила начало многому даже в модерне, откуда Лалик перерисовывал свои люстры и так далее. И я сейчас странным образом возвращаюсь к этой морфологии: я очень много снимаю животных, растений совсем не так, как это принято.

С.Н.: А ты хочешь делать тоже какой-то проект?

А.Л.: Да. Это будет проект, который будет посвящен такой визуальной морфологии. И я могу это.  поскольку я все-таки зоолог с ученой степенью и с большим опытом зоологической работы.

С.Н.: Как интересно: я подумал о том, что довольно много (я знаю по крайней мере двух) фотографов, которые неожиданно к этой зоотеме пришли. Большая была серия фотографий у Беттины Раймс, большая история была у Аведона, когда вдруг так люди устают от лиц…

А.Л.: Да, может быть, может быть.

С.Н.: …и сосредотачиваются на…

А.Л.: На форме, на какой-то биологической форме. Это очень интересно. Кроме того, почему я и говорю о смыкании с современным искусством – это сейчас какая-то возрождающаяся тема натурфилософии, которая безусловно сейчас происходит. И то, что XXI век должен стать веком естественных наук снова – особенно биологии – это если кто-то еще не понял, то надо, чтобы скорее поняли. Потому что если физика была главной наукой XX века, она дала нам долгожданную атомную бомбу, то безусловно биология – это наука XXI века.

С.Н.: Ты связываешь это с необходимостью сохранить, с каким-то инстинктом выживания, самосохранения?

А.Л.: Конечно, конечно. Это от генной инженерии и проблемы река до проблемы все-таки сохранения биоразнообразия планеты. Потому что если мы утратим биоразнообразие, то мы утратим и надежду победить рак – это очень связанные вещи, потому что речь идет о едином геноме планетарном, из которого мы черпаем материалы для производства новых лекарств, для биотехнологий и так далее. Это, я думаю, тема, которая через 10-20 лет большей главной, и вообще мало кто будет думать больше о чем-либо, кроме как об этом. И мне кажется, что искусство как всегда угадывает, чувствует интуитивно, поэтому появляются пока в такой форме… Пусть, знаешь, как у Херста кунсткамеры, разрезанные белые акулы. Все это очень примитивно, на самом деле, в художественном отношении, это преступно с точки зрения биологии и международного права, потому что белая акула, например, находится в международной Красной книге, поэтому любые коммерческие операции с этими видами запрещены. Поэтому Херст занимается последовательным нарушением международного законодательства, но это другая тема, о которой можно вообще отдельную передачу делать. Но тем не менее вот этот интерес искусства к натурфилософии, к естественным наукам явно проступает. Действительно, ты прав, что фотографы обращаются к совершенно таким нечеловеческим вещам. Я сейчас тоже обращаюсь к нечеловеческим вещам. А возвращаясь к глянцу… Ты знаешь, я абсолютно был бы не против на этом витке спирали снова вернуться что-то делать. То есть я с удовольствием бы снимал портреты иногда, для какого-нибудь журнала "Интервью" условно.

С.Н.: Которого уже не существует.

А.Л.: Да, не существует, видишь как. Вот как не возьмешься за что-нибудь – не существует. Как быть?

С.Н.: Все проходит, все исчезает – вот "Хребет" останется.

А.Л.: "Хребет" остался, да. Поэтому я в каком-то интервью в 2000 или 2001 году сказал, что российский глянец умер не родившись. По-видимому, это было так, потому что он, ты помнишь прекрасно, со второй половины нулевых стал совсем вторичный, ну совсем, когда стало совсем не интересно работать. Когда стали… Понятно, что любую моду арт-директор может взять и поставить заграничную съемку – зачем ему возиться здесь и так далее. Вот глянец стал вымываться из этого самого культурного пространства, о котором мы говорили в 1990-х гг. Я в это время развернулся и стал…

С.Н.: …путешественником.

А.Л.: …визуализировать Россию, стал путешествовать. Я думаю, что сейчас у меня наступает другой период, потому что такие обширные и длинные путешествия меня точно уже не привлекают, я "отпутешествовался". Меня гораздо больше привлекают путешествия короткие – например, на нашу великую университетскую беломорскую биологическую станцию, которая основана еще до войны ближайшим другом моего отца, это вообще альма-матер всех московских биологов, эта наша легендарная биостанция, где я бы вернулся к съемке животных. Или другой пример приведу: только что был – и очень люблю – в Суздале. Я бы, например, с удовольствием бы снял какую-то книгу о Суздале.

С.Н.: О деревянном этом зодчестве?

А.Л.: Да, и вообще. Мы как-то год или два назад… Там поселился Вадим Дымов, восстановил мануфактуру каноническую и так далее. У него там такой очень хороший дом, переделанный из старого дома, и терраса на втором этаже. Мы как-то стояли на террасе с Вадимом и считали количество куполов у церквей в поле зрения. Сбились на 55. То есть вот эта панорама – это же какой-то Баган, это Бирма какая-то. Знаешь, это прямо долина храмов, это удивительная вещь. Поэтому я думаю, что я снова перехожу в какой-то другой этап. Вряд ли я буду по полтора месяца колесить по тундре, скорее всего это будут такие вещи, как обнаженный альбом на Сицилии, красота форм в природе на биостанции или 55 куполов в одном панорамном кадре в Суздале. И, конечно, меня очень интересует сейчас вот эта тема фотографии современного искусства, биологии и натурфилософии. Я не знаю пока, я с тобой делюсь, на самом деле, сокровенным, потому что это еще пока…

С.Н.: Не оформилось.

А.Л.: …в самом начале, да. Я пока об этом размышляю, думаю, благо что мне есть о чем подумать, потому что у меня весь бэкграунд мой помогает.

С.Н.: Всегда хотел тебя спросить – если это возможно. Вообще не принято раскрывать псевдонимы, но все-таки я хотел спросить тебя. Я помню период, когда ты был Антон Тамарин, и потом ты стал Антоном Ланге – как будто ты женился и взял фамилию жены. Что произошло?

А.Л.: Слушай, ты единственный, первый человек, который задает этот вопрос публично, и наконец-то у меня есть возможность внести ясность.

С.Н.: Внеси ясность.

А.Л.: Действительно две фамилии. Фамилия Тамарин – это фамилия моей мамы Нины Александровны Тамариной, она заслуженный профессор, до сих пор работающий в университете на нашем биофаке, ей 90 лет. А фамилия Ланге – это фамилия моего отца Александра Борисовича Ланге, который был очень крупным зоологом. Кстати, он был специалистом по хелицеровым – это пауки, клещи и прочие такие. И если открыть третий том "Жизнь животных" советский еще, помнишь, то ты увидишь, что третий том написан Александром Борисовичем Ланге.

С.Н.: И это твой папа, да?

А.Л.: Это мой папа, да. Поэтому Ланге – это не псевдоним, это действительно просто отцовская фамилия. В свое время, конечно, когда я родился, мама не рискнула – недалека еще была борьба с космополитами и прочее, хотя фамилия шведского происхождения и семья отца шведская: это были шведы, которые во времена Петра I пришли в Россию, тогда их было много. Они были в основном музыканты и художники. Мой родной дед – Борис Ланге – был на самом деле Бернгард Ланге, он был очень крупный график, заведовал кафедрой в Строгановке. Вообще вот эта линия Ланге такая художественная, именно поэтому в какой-то момент, когда я понял, что оставляю науку и перехожу в такую художественную сферу, я решил, что будет справедливо продолжить линию все-таки отцовскую, вот эту художественную линию. Поэтому я просто вместо маминой фамилии, которую она мне записала в паспорт, боясь иностранную фамилию давать сыну в начале 1960-х гг. (бог его знает еще, как отзовется), я вернул какую-то такую историческую справедливость по отношению к отцу и его фамилии. Поэтому это не псевдоним.

С.Н.: Короткий блиц, и мы завершаем нашу очень увлекательную беседу.

А.Л.: Да.

С.Н.: Твое любимое занятие?

А.Л.: Это прямо блиц?

С.Н.: Это прямо коротко надо отвечать.

А.Л.: Просматривать свои собственные старые фотографии.

С.Н.: Твоя главная черта?

А.Л.: Романтика, романтизм какой-то.

С.Н.: Все-таки?

А.Л.: Все-таки да.

С.Н.: Есть ли какая-то формула счастья, к которой ты пришел?

А.Л.: Да, конечно. Это живые, здоровые близкие и такое светлое состояние души. Когда ты работаешь легко, долго и конца этому не видно. Вот это счастье.

С.Н.: О чем ты больше всего жалеешь в своей жизни?

А.Л.: Я жалею больше всего о том, что у меня был отец Александр Борисович Ланге и было еще два отчима потом. Они были тоже очень крупные ученые, крупные такие мужчины, все биологи. Их всех нет. И я всегда очень жалею, что вот именно этим трем людям, которые бы оценили сейчас все, что я делаю, нет возможности показать ничего из того, что я на сегодняшний день делаю – ни книги, ни свои фотографии, ни путешествия, ни рассказы, ни истории. Трое главных мужчин в моей жизни не дожили до…

С.Н.: …твоих достижений, успеха?

А.Л.: Да. Об этом я очень жалею.

С.Н.: Что бы могло сейчас тебя больше всего обрадовать?

А.Л.: Я думаю, что… Может быть, звонок мамы по телефону. Она, конечно, позвонит скоро. Может быть, это как-то слишком просто или смешно, но я думаю, что это очень важно, потому что пока мама есть и пока она звонит по телефону и рассказывает, как там у нее дела, а ей уже перевалило, как я сказал, за 90 – это большая радость. И, к сожалению, эти радости, как мы знаем, не всегда с нами остаются.

С.Н.: Это был Антон Ланге в программе "Культурный обмен" на Общественном Телевидении России. А я, Сергей Николаевич, прощаюсь с вами. Всего доброго, до свидания. 

Написать комментарий

Выпуски программы

Выпуски программы

ГОСТИ

  • Ирина Герасимова генеральный директор – художественный руководитель Российского государственного музыкального телерадиоцентра, заслуженный работник культуры РФ
  • ГОСТИ

  • Зельфира Трегулова генеральный директор "Всероссийского музейного объединения - Государственная Третьяковская галерея".
  • ГОСТИ

  • София Троценко арт-продюсер, основатель Центра современного искусства "Винзавод", советник министра культуры РФ
  • ГОСТИ

  • Елена Шубина российский издатель, ведущий специалист в области русской современной прозы
  • Показать еще
    Минздрав предложил ввести экологический налог на сигареты Концепция была внесена на рассмотрение в правительство РФ
    вчера
    вчера

    Даже население "Дома-2" не будет голосовать за Ксению Собчак, если она станет баллотироваться в президенты

    Сергей Лесков обозреватель Общественного телевидения России

    ГОСТИ

  • Антон Гетта координатор проекта ОНФ "За честные закупки", депутат Госдумы
  • ГОСТИ

  • Виктор Николайчик главный тренер мужской сборной Московской области по самбо, заслуженный тренер России
  • ГОСТИ

  • Леонид Кошелев член правления Российской ассоциации пилотов и владельцев воздушных судов
  • 22 акушера и главврач помогали петербурженке родить четверню В роддоме №17 Санкт-Петербурга четверня родилась впервые за 50 лет
    вчера
    Герб Владимира История создания геральдического символа древнего города
    вчера
    Три укромных уголка Европы Австрийский Зальцбург, португальская Алгарви, французская Корсика
    вчера
    Цифровой формат: Россияне предпочитают помогать конкретным людям, а не фондам
    вчера

    Музыкальное образование в школе рассчитано на уровень художественной самодеятельности, а от детей надо большего требовать и добиваться

    Роман Бажилин ректор Тамбовского государственного музыкального педагогического института им. Рахманинова
    Забайкальский пенсионер попросил у Владимира Путина могилу и гроб Пенсионер написал президенту, после того как приставы сняли деньги с его карты
    вчера
    Фонд защиты прав дольщиков возглавил Александр Плутник Он руководил Агентством ипотечного кредитования
    вчера
    Показать еще

    Сообщение сайта

    СВЯЗАТЬСЯ С РЕДАКТОРОМ

     
    *Поля отмеченные знаком «звездочка» обязательны для заполнения

    НАПИСАТЬ В ПРЯМОЙ ЭФИР

    Авторизация

    Регистрация
    Восстановить пароль
    *Поля отмеченные знаком «звездочка» обязательны для заполнения

    Регистрация

    *Поля отмеченные знаком «звездочка» обязательны для заполнения

    Восстановление пароля

    Введите адрес почты, который использовали для регистрации, и мы отправим вам пароль.

    Редактирование записи

    Восстановление пароля

    Введите новый пароль и нажмите соxранить

    Новая запись в раздел дежурные

    ОТВЕТИТЬ НА ВОПРОС

    КОД ВИДЕО

    Выберите размер

    twitter vk banner instagram facebook new-comments