Прямо сейчас
СМОТРИТЕ ДАЛЕЕ
Написать в прямой эфир

Чулпан Хаматова: Актер - это профессия души. Тут ты обманывать не можешь. Это либо царапает тебе сердце, либо не царапает

06:40, 3 июня 2016

Сергей Николаевич: Здравствуйте. Это программа "Культурный обмен" на Общественном телевидении России. С вами Сергей Николаевич. Для меня огромная честь и удовольствие представить нашу гостью, замечательную актрису, выдающуюся благотворительницу, доказавшую всем своими ролями, делами и поступками, что в России можно не только родиться с душой и талантом, но и жить, трудиться и творить. У нас в гостях – Чулпан Хаматова.

Чулпан Хаматова, актриса театра и кино, народная артистка России. Лауреат Государственной премии. Одна из учредителей благотворительного фонда "Подари жизнь". С 1998 года – артистка московского театра "Современник". Еще учась в ГИТИСе, начала активно сниматься в кино. Настоящую известность молодой актрисе принесла роль Риты в фильме "Страна глухих" режиссера Валерия Тодоровского. На сегодняшний день на актерском счету Чулпан Хаматовой более 50 киноролей.

С.Н.: Здравствуйте, Чулпан.

Чулпан Хаматова: Здравствуйте, Сережа.

С.Н.: Вы знаете, я подумал, обозревая всю вашу жизнь на посторонний взгляд, что она представляется такой чередой каких-то триумфов, удач, восхождений. А как вы сами ее оцениваете и рассматриваете?

Счастье – это когда ты успеваешь опомниться и понять, что ты жив, что вокруг тебя люди, краски...

Ч.Х.: Они так непросто даются, триумфы, что когда ты к ним подходишь, они уже и не триумфы, а это какое-то то, что ты перерос в поиске, в работе, в обычных буднях. Поэтому у меня нет ощущения сплошных триумфов. Такое течение жизни, в котором я очень стараюсь ловить эти мгновения осознания. Ты понимаешь, что на самом деле счастье – это когда ты успеваешь опомниться и понять, что ты жив, что вокруг тебя люди, краски, когда ты можешь ухватить это мгновение. Вот тогда это счастье. А в основном все это несется, несется, куда-то несется по рельсам. И не хватает этой мудрости, этого спокойствия остановиться и увидеть минуту в том временном объеме, в которой в ней заложено.

С.Н.: Я думаю о том, что ваш приезд из Казани, вот эта ваше далекое детство. Вы как-то рассказывали, что от этого города ничего не осталось. По крайней мере, от тех мест, с которыми связано ваше детство и тот период. Вы сейчас с каким ощущением вспоминаете начало жизни?

Ч.Х.: С прекрасным. Это моя платформа, мой подвал, мой фундамент. И я в этом очень нуждаюсь. Когда у меня плохое настроение или просто когда я не могу уснуть или бессонница, я мысленно всегда вхожу или вспоминаю школу, или вспоминаю дом, или вспоминаю улицы, или дачу. То есть я ухожу туда, в детство и там начинаю гулять. И таким образом я успокаиваюсь. Мне это очень помогает.

С.Н.: Вы в одном интервью, точнее, там были какие-то ваши правила жизни, я читал, вы почему-то это подчеркнули, что "нашей татарской семье было очень больно, когда наши родители поняли, что вы будете актрисой". И вот эта боль, которую вы им доставили, вы до сих пор как-то переживаете.

Ч.Х.: Нет, я не переживаю. Я очень благодарна. Сейчас, уже будучи мамой, я, конечно, понимаю, что ты хочешь, чтобы у ребенка не было тернистого пути, чтобы у него все шло гладко. А для моих родителей абсолютно объяснимо, да и для любых родителей, даже для тех людей, которые связаны с театром, связаны с этой профессией, очевидно, что не может быть какого-то предугадываемого пути. Он в любом случае будет не прост, жесток. И, конечно, они хотели…

С.Н.: Они тяжело переживали это ваше решение?

Ч.Х.: Они очень тяжело переживали. Но они переживали в себе. Они не выкручивали мне руки. Они не ставили ультиматумов. И пережить эти глаза, когда мама меня усаживала в поезд и поезд трогался, у нее просто тихо лились слезы. И я понимаю, что это ей стоило. Но в этом и есть родительский подвиг – оторвать и пустить в плавание. И сейчас я понимаю, как это страшно.

С.Н.: Да, у вас у самой три дочери.

Ч.Х.: Это самое серьезное родительское испытание – доверить судьбе своего ребенка.

С.Н.: Вообще что касается вашей татарской крови, традиций, семьи, вы как-то это ощущаете, может быть, с течением времени, может быть, видите в своих детях?

Ч.Х.: Я очень долго от этого открещивалась в детстве и в юности, потому что это был Советский Союз, татарского языка не было в семье.

С.Н.: И вы его не знаете?

Ч.Х.: Я его не знаю, к сожалению. И все крупицы татарских традиций приходили очень опосредованно – за столом, как наливался чай… В детстве я никак не могла это обозначить. Только в какой-то момент, лишившись всего этого, я начала это все сопоставлять. У меня уже были мои семьи и совершенно новый уклад жизни. И я понимаю, что я тоскую именно по всеобщему застолью, когда собираются все родственники. Это такое целое действие. И без этого невозможно. Как это так? Когда люди по отдельности, например, завтракают или обедают.

С.Н.: То есть это всегда было все-таки всей семьей?

Ч.Х.: Всей семьей. Причем, не только близкий круг семьи. Двоюродные братья, троюродные братья.

С.Н.: Я не знаю. Татарская еда, татарские вот эти традиции.

Ч.Х.: Татарская еда, чай.

С.Н.: Вы все это продолжаете сегодня уже в своей семье?

Ч.Х.: Это продолжают мои родители. Я успела… у моей бабушки было 5 сестер. И осталась одна. И я успела переписать все рецепты. И даже как-то мечтала о том, что я позову друзей.

С.Н.: Устроите такой татарский ужин, да?

Ч.Х.: Устрою татарский ужин. Но как-то это все опять поникло. Но я думаю, что когда-нибудь это произойдет. Может быть, я, конечно, не рискну первый раз кормить каким-то таким экспериментом.

С.Н.: Но когда-нибудь это произойдет. Скажите, ваш приезд в Москву, вы поступаете на курс Бородина. И, как я знаю, во всяком случае, на то есть свидетельства, вы как-то очень независимо и самостоятельно там себя проявляли, вы… Я не могу сказать, что это была звездность или что в вас чувствовалась звезда, но чувствовалось, что актриса с характером, со своей позицией, со своим представлением о том, что она хочет делать, будет делать и не будет делать. Что вам давало эту уверенность?

Ч.Х.: Я такого не помню. Я помню только ежедневное ощущение, что ты хуже всех.

С.Н.: Правда?

Ч.Х.: И каждая твоя попытка разбивается об обсуждения, где следующий обсуждатель страшнее предыдущего. Я не знаю. Наверное, это какое-то внутреннее чутье. Может быть, оно совершенно наглое, неоправданное. Но было несколько таких течений, в которые вели педагоги, в которых я понимала, что я не хочу ходить.

С.Н.: Да?

Ч.Х.: Но при этом у восьми мастеров была каждая своя школа. Это отличное испытание, я считаю, для будущего актера – существовать в такой многозначности, в этом постоянном выборе… Дворжецкий говорит – это было прекрасно. Тут же другой мастер говорит – это было ужасно.

С.Н.: Но тебе надо же самому понимать, какую-то свою шкалу ценностей иметь. Когда она в вас сформировалась?

Ч.Х.: Так, наверное, параллельно все и формировалось.

С.Н.: Формировалась по мере жизни.

Актер - это профессия души. Тут ты обманывать не можешь. Это либо царапает тебе сердце, либо не царапает

Ч.Х.: Меня невозможно было… Все-таки это профессия души. И там ты обманывать не можешь. Либо царапает тебе сердце, либо не царапает. Когда не царапает, оно у тебя спит, оно засыпает, покрывается илом, и на этом заканчивается творчество.

С.Н.: "Анна Франк", вот этот ваш спектакль, который вы довольно долго играли в Центральном детском театре. Вообще вот этот опыт этих дневников, этой жизни, страшной и рано оборвавшейся – это было какими-то вашими университетами души, если говорить так высокопарно?

Ч.Х.: Конечно. Это была очень серьезная работа с точки зрения именно вхождения в понимание того, что такое быть актером, который должен держать зал. Все остальные роли я очень любила, но они все равно были роли внутри дипломного спектакля. А это была история от начала и до конца. Ты 3 часа на сцене. У тебя нет ни секунды перерыва, и ты должен с первой же секунды взять зал и читать эти дневники, и потом входить в сцену, и опять читать дневники, и опять… То есть это был такой длинный марафон. И, конечно, я проваливалась сильно. Потому что где-то я попадала эмоционально, а где-то я просто затухала, и вместе со мной затухал зрительный зал. И мне очень помог Алексей Владимирович Бородин, мой мастер, именно объяснив, что это такое, когда ты одна, мне не было и 20 лет, выходишь на сцену и должна держать это. Что это такое? В чем эта магия, химия – взять их. Вот эта воля, которую он от монолога к монологу, пока шла перестановка, я читала дневники. Это было очень интересно. И это помогло мне на всю жизнь. Теперь, когда у меня есть спектакль по прозе Цветаевой и поэме Беллы Ахмадулиной, полтора часа на сцене, и ничего не происходит, и я в какой-то момент понимаю: боже мой, кто мне дал право на это хамство, на эту наглость так выходить? Ничего не происходит. Я даже не двигаюсь. И вот так… И я понимаю, что в фундаменте лежит школа Алексея Владимировича.

С.Н.: А у вас не было потом возможности в Амстердаме посетить этот дом?

Ч.Х.: Миллион раз. Много-много раз я там была.

С.Н.: Вы бывали там, да?

Ч.Х.: Я привозила ребятам все книжки, открытки. Такие букеты тюльпанов.

С.Н.: Вообще вам как актрисе… Все-таки у вас были роли, так или иначе имеющие свои исторические прототипы. Дает что-то вот это общение, может быть, с современниками или знакомство с дневниками? Ну, просто посидеть в этом углу…

Ч.Х.: Всегда. Самое большое счастье – это подготовительный процесс, когда ты начинаешь учиться, самообразовываться.

С.Н.: Эти роли открывают тебе какую-то другую жизнь.

Ч.Х.: Я понимаю, что какое счастье, что она мне попалась. Это был целый кусок истории из жизни, который прошел бы незамеченным, если бы не…

С.Н.: Не такая удача и не эта встреча.

Ч.Х.: Анна Франк, например.

С.Н.: А кто еще?

Ч.Х.: Все спектакли. Последний – это Белла Ахмадулина. Я сыграла прототип Беллы Ахо по роману Василия Аксенова "Таинственная страсть". И это тоже было… Я вообще не могла не сниматься, потому что счастье погружения в эпоху.

С.Н.: А творчески, человечески что вам дала эта встреча с судьбой и со стихами Ахмадулиной?

Ч.Х.: Как эти лекарства называются, которые психотерапевты выписывают? Это необходимость просто. Это как слушать музыку, как любоваться живописью, природой, прекрасными людьми рядом. Доказательство жизни не просто так, а жизни, счастье носить эти слова на кончике языка, счастье их чувствовать, смаковать, складывать. Потому что они так складываются, что там внутри начинает расти вот эта радость бытия, осознанность этой жизни.

С.Н.: Я помню даже ваш дебют с "Поэмой дождя". Это было в Театре Фоменко. Актрисы Театра Фоменко читали стихи Ахмадулиной. И финал этого концерта – это была "Поэма дождя", которую читали вы. И это было совершенно какое-то магическое действо, что она же большая. На самом деле это небольшие такие лирические стихи. Это надо было погрузиться в этот поток. И это было совершенно восхитительно, в этом было столько энергии. Хотя вы не повторяли интонацию Беллы, такую задыхающуюся, которая на памяти всех, кто это хотя бы один раз слышал. Вы не пытались ей подражать, да? Вы пытались найти свою ноту в этой истории.

Ч.Х.: Безусловно, конечно. В фильме, так как это исторические персонажи, естественно, им пришлось ходить по этой тонкой грани. Это не могла быть я, сочувствующая ее стихам. Я все-таки играла ее прототип. Поэтому там была вот эта манера. Я ее пыталась и показать, и в то же время прочувствовать, чтобы это не осталось просто формой. Те стихи, которые я читаю как зритель, они нужны мне. Они осмысленны только в том случае, когда они в меня попадают и я их перевариваю, я их вскрываю. И то, что во мне звенит, делюсь этим со зрительным залом.

Марина Цветаева, например, ненавидела, когда артисты читают со сцены стихи. И там была прекрасная формулировка, что когда поэт читает, он все личное, все израненное, все интимное прячет за форму. Потому что артисты, которые читают, они наоборот это все выплескивают. И в этом разница между актерским чтением и чтением самого поэта.

Поэтому они так во мне звучат, они так во мне гудят, они так меня растрясывают внутри моего сознания. И я их так понимаю. И я это транслирую. Я могу заблуждаться. Могу. Но если я буду следовать какому-то канону, как надо, как принято, тогда мое выступление просто потеряет всякую энергию, оно будет бессмысленно.

С.Н.: А что касается Марины Цветаевой, вы ее подготовили действительно для своей этой поэтической программы, или это такая ваша спутница жизни?

Ч.Х.: Эта идея уже давно томилась. Притом, что я никогда не решилась бы начитать ее стихи. Только потом, с возрастом, как-то один раз была вынужденная история, что надо было читать, прямо быстро-быстро. И я по верхам прошлась. Это все ужасно, естественно, сохранено, уже везде 100 раз показано. Смотреть на это невозможно, стыдно, страшно. Как бы был этот рубеж. Хуже быть не может. Поэтому это как-то все выбулькивалось, проявлялось на одном выступлении, на другом выступлении. Все это достаточно было спонтанно. И проза, которая была со мной уже давно. И вдруг стали слышаться какие-то параллели, и я очень благодарна Леше Гориболю, который тогда предложил мне "Сказку о дожде". Я была уверена, что все читают такие большие поэмы. Мне даже в голову не пришло сказать. И я ее выучила наизусть. И именно там, в Театре Фоменко, она как-то улеглась внутри. И я уже понимала. А здесь я совсем не то читала, что нужно. И вдруг стали прямо высвечиваться параллели.

С.Н.: Марина и…

Я люблю падать, я приучена падать и разбиваться

Ч.Х.: Это само собой происходило. Белла говорит: "Вы знаете, еще одна деталь – меня влечет подохнуть под забором". И тут же Маринины строки: "Если я когда-нибудь умру под забором, я по крайней мере…". И таких вещей… Тут дождь и влага, а тут музыка, как влага. Тут мать, которая раскрывает этот потенциал в "Сказке о дожде", как в Сашеньке непробужденный Блок. И вдруг я поняла, что я должна просто сесть и посмотреть эти два произведения. Они внутри прямо стягивались друг к другу.

И стихотворение, которое я люблю с детства, я с ним поступала, вернее, готовила его на поступление – Белла Ахмадулина "Уроки музыки". Люблю, Марина, что тебя, как всех, что как меня… И там тоже "Марина до – до детства, до судьбы…". И все это сложилось в программу, которую нигде не должны были показывать. Но потом, читая ее друзьям, как-то все сказали: "А почему вам бы не сделать спектакль?". Дальше мы зажмурились, я зажмурилась самая первая. И я решила, что мы покажем ее в Петербурге. И если тонкая взыскательная публика в Петербурге…

Это было в театре "Балтийский дом", огромный театр. Я не ожидала. Я думала, это будет какой-нибудь небольшой театр. И вдруг я увидела… Я поняла – это смерть. Потому что зашла еще Алиса Бруновна Фрейндлих за кулисы. Это было очень страшно. Слава богу, у меня остался еще какой-то такой азартный… Я люблю падать, я приучена падать и разбиваться. Поэтому как-то я все настроила. Да, они освистают, будут пачками уходить, это все понятно. Посмотрим. Я люблю это состояние, когда так раз – и мордой об стол. И они сидят. 10 минут сидят. Я читаю. 15 минут сидят. Всю Цветаеву сидят и весь спектакль сидят. И потом встают. И это было такое боевое крещение. И мы поняли…

С.Н.: Эти женщины вам это позволили сделать.

Ч.Х.: Да. Наверное, можно так сказать.

С.Н.: Я знаю, что прошлой осенью к этому дуэту подключился еще один голос, голос великой латышской поэтессы, поэта Аспазии.

Ч.Х.: Да, с вашей легкой подачи.

С.Н.: Вы тоже почувствовали какие-то переклички, какие-то внутренние рифмы? У Марины и Аспазии это более-менее все совпадало по времени. И вообще этот звук большой поэзии, вот этих женских голосов поразительным образом совпал и со временем, и с зрительным залом, который тогда собрался. Я знаю, что вы эту программу сейчас повторили в Лондоне.

Ч.Х.: Мы повторили в Лондоне. Это была благотворительная история. Мы собрали приличное количество денег в пользу детей. Они уже звучали еще глубже. Потому что все-таки тогда это была первая. Более того, может быть, это все повторится еще на фестивале "Территория". То есть вы породили какое-то новое…

С.Н.: Эта история продолжается. И очень важно вспомнить, конечно, Гидона Кремера, который своей музыкой тоже еще как-то добавил этому пространство и какой-то…

Ч.Х.: В Лондоне был момент, когда я просто не могла продолжать читать, потому что я стала плакать от музыки. И я просто ничего не могла с собой сделать. То есть я понимаю, что мне надо сейчас читать. А меня всю вскрыли. И я как слушатель должна собраться и продолжить. А я не могу. Я не могу. Это настолько потрясающая музыка и настолько они удивительно это…

И было такое удивительное звучание. И я просто понимаю, что мы где-то под куполом, они уже не зрители, я уже не артистка давно. Это наслаждение, это счастье. Спасибо Сереже, что случился такой дуэт. Я надеюсь, что это не одноразовая история.

С.Н.: Я еще что подумал? Что еще вот эти ваши поэтические программы, которые действительно как-то так скромно не показывали в Москве, я совершенно случайно узнал… Это же еще и попытка уйти от этого режиссерского диктата. Это же вы сами с собой и с этими прекрасными стихами. Никто никак вами не руководит. Это для вас было важно, это было сознательно, или это как-то бессознательно произошло, что вы оказались один на один с публикой?

Ч.Х.: Это была цель. Это была изначально цель. В какой-то момент испугавшись, когда уже было понятно, что это спектакль, и как его обозначать, никто не знал – ни я, ни люди, которые продают билеты, ни люди, которые занимаются пиаром. Что это? Поэтический вечер? Это спектакль? Это концерт? Потому что в нем участвует саксофонистка Вероника Кожухарова и пианист Полина Кондраткова. Что это такое? Как это обозначить?

Тогда я подумала: надо, наверное, напрячься и все-таки сделать какой-то спектакль, чтобы хотя бы видеоинсталляция… Что-то, что бы было еще больше поддержано. И потом я решила: нет, изначально ставка делалась на то, что это должно быть голое слово.

С.Н.: Только слово.

Ч.Х.: И музыка. Что слово, как музыка. Без каких бы то ни было внешних проявлений. Я стертая, как актриса. Прорвемся мы сквозь это, когда ничего не происходит. Есть только звучание словесное и звучание музыкальное. Они должны переплестись и вытащить какие-то новые смыслы. И когда я это поняла, понятное дело, что тут не может быть режиссера. Это моя Цветаева, это мое прочтение. И это мое прочтение Ахмадулиной.

С.Н.: Я просто еще подумал, что в этом есть какой-то не то, чтобы вызов режиссерскому театру. Здесь есть некоторая усталость от большого количества режиссуры. Вы любите режиссера?

Ч.Х.: Я люблю.

С.Н.: Вы любите попадать уже в придуманный рисунок, когда…

Ч.Х.: Если этот рисунок гениален, очень люблю. Но если он в поиске, то мы идем вместе.

С.Н.: Еще просто чтобы закрыть тему великих женщин, я так понимаю, что в вашей судьбе было еще две таких встречи или попытки встреч. Это была Аполлинария Суслова и это была Лиля Брик. Я подумал: почему режиссеры вам все время предлагают роли то, что называется роковух. Это ваш выбор, или все-таки это был выбор режиссера?

Ч.Х.: Режиссера.

С.Н.: Все-таки режиссера, да?

Ч.Х.: Что касается Сусловой, первой жены Достоевского, очень хотелось вскрыть то, что убивает гения, то, что его начинает поедать, то, что начинает такую претензию…

С.Н.: А, может быть, и делает гением. Кто знает?

Ч.Х.: Очень часто…

С.Н.: Может быть, через эти испытания он и становится гением, он и становится творцом? Вы не думали об этом?

Ч.Х.: В случае Достоевского – нет.

С.Н.: Что же касается Аполлинарии… А Лили?

Ч.Х.: А, может быть, это такой был… А Лиля не далась мне. Она просто мне не далась. Я сломала зубы. Это было очень интересно. И здесь категорически не хотела делать гротеск и делать ее однобокой такой, собирать все, что можно было. Кто только ее помнил…

С.Н.: Все воспоминания.

Ч.Х.: Воспоминания. И там люди живые, которые остались. И это было большим вопросом. Так это и осталось большим вопросом.

С.Н.: То есть она вам не открылась? Ее тайна Лили Брик так и осталась за ней.

Ч.Х.: Что это? Чем она… Где этот рычаг? Как так? А зачем Норе Полонской говорить "деточка, пожалуйста, не приходите на похороны, вообще откажитесь"? Сволочь. Кто она? Ангел, дьявол? Кто она? Какая она? Разная. Хорошо. Но у каждой разности должна быть мотивация этого поступка. С чем она связана? Алчная.

С.Н.: А Маяковский вам не помог? Все это обожание, любовь, эти глаза Лили и так далее.

Ч.Х.: Да. Это дальше какая-то зависимость уже.

С.Н.: И зависимость.

Ч.Х.: Да. Что такое… Как она колдовала? Чем она так владела? Какими такими словами, что он нуждался в этом? Там было масса. Мы перелопатили массу всех возможностей. Мать и сын, любовница и… Все, что можно.

С.Н.: Подождите. Может быть, еще…

Ч.Х.: Это было очень интересно. В процессе это было очень интересно. Потому что это совершенно не я, это не похоже на меня. Я уговаривала режиссера Александра Шейна взять другую актрису, которая по сути ближе к этому пониманию. Есть вещи, когда ты понимаешь, как магнитный полюс. Никак. И чтобы быть более убедительной, есть несколько шикарных актрис, которые по темпераменту просто, по какой-то женской сущности намного ближе к этому персонажу. А я как… Но это было очень интересно.

С.Н.: Вообще я начал с вопроса, что ваша жизнь – это такая череда триумфов. А потом выясняется, что нет, иногда были и обломы. И все-таки из того, что было, из тех ролей, которые состоялись, вы вспомнили Анну Франк. Вы считаете своей удачей то, что бы вы могли предъявить вот там? Что? В театре, в кино.

Все мои роли – это мои дети. Я их люблю. Кто-то в большей степени соответствует моим ожиданиям. Кто-то в меньшей степени 

Ч.Х.: Если я вам сейчас скажу, то надо перестать играть все другие спектакли, наверное. Потому что это мои дети. Все мои роли – это мои дети. Я их люблю как-то. Как? Кто-то в большей степени соответствует моим ожиданиям. Кто-то в меньшей степени. Это все по чесноку просто. Я не могу… Есть атмосфера в спектаклях уникальная. Например, "Рассказы Шукшина". Этот спектакль мы играем много лет. И каждый раз, приходя на этот спектакль, ощущение, что мы вчера его выпустили. Это просто так сложилось. Такое коллектив, такие артисты, такой сам текст, такой материал. Это все прямо трепещет свежестью до сих пор, хотя уже прошло много лет.

А есть спектакли, которые ты играешь вроде бы и не так давно, а они уже… Рельсы заржавели, как-то все по накатанной. И ты не можешь ни других расшевелить, ни сама расшевелиться. И хорошо было бы по-честному его снять. Но зрители идут. Деваться некуда.

С.Н.: Одна из последних больших работ – это "Двое на качелях", абсолютно легендарная пьеса. Все большие актрисы прошли через эту роль. Вы к ней подошли со знанием того, что эту роль играли до вас, и на той же сцене театра "Современник" прекрасные актрисы? И что надо открыть в ней новое. Что можно открыть нового в этой пьесе? Для вас какая была главная задача?

Ч.Х.: У меня ничего не сохранилась, как играла Лаврова, кроме грима и фотографий. Галина Борисовна тоже… и она сама рада, что не помнит, как это было.

С.Н.: Хотя спектакль шел бесконечное количество лет на самом деле. Долго.

Ч.Х.: И я думаю, что мой личностный опыт мне помог очень сильно. Я думаю, что ни у Лавровой, ни у Лены Яковлевой (я не помню, кто еще играл эту роль) не было такой возможности поглядеть на эту роль с этого ракурса, какая была у меня. А у меня она была, потому что я, начав это движение в темноте с закрытыми глазами под названием "добровольчество" или "благотворительность", увидела человека, который повел и ввел меня во всю эту пучину страстей – Галина Чаликова, человек, который основатель фонда "Подари жизнь". Уникальный человек. Пока она была жива, я смеялась над ней постоянно. Во-первых, она не должна была умереть, потому что такие люди не умирают, потому что это был совершенно святой рыжий клоун, я даже не знаю, это был человек, распахнутый всему, не умеющий говорить не то, что думает. Это был человек, опережающий твое неловкое состояние. Это был человек, который векторно все время смотрел в другого. И неважно, какая ему нужна была помощь. Для которого любовь, настоящая любовь – это было именно сделать человека счастливым. Человек, который был настолько внутренне силен и мощен… Она не обижалась. Она не расстраивалась по поводу себя. Она плакала по поводу других. И просто умирала, сталкиваясь с чужим горем. Но по отношению к себе это всегда был постоянный свет, легкость, потому что она была такая ходячая сила.

И я считаю и готова вступить в дискуссию с любым своим оппонентом, я считаю, что Гитель написана именно так. И я считаю, что это история не про брошенную женщину бедную, а про очень сильную женщину, которая сама вырвала и ради него вот так его отпустила. Это не очень удалось в нашем спектакле, и не очень со мной согласна Галина Борисовна и партнер. Но все равно я очень хочу, чтобы это просвечивало.

С.Н.: Знаете, я как-то для себя зафиксировал этот финал, когда такие волны света идут через ваше лицо, идет большой такой крупный план. Я думал о всех этих прекрасных, великих, замечательных актрисах, которые играли Гитель. Это в какой-то момент был оммаж и некий поклон им всем, пережившим эту любовь на сцене. Потому что в конце концов ради чего еще на эту сцену подниматься? Наверное, играть любовь, проживать любовь, умирать от любви. И это единственный смысл, назначение любой уважающей себя актрисы.

Я рассчитал и понял…

Ч.Х.: Это безусловно. И Галина Борисовна придумала этот финал. Этот финал оттуда, из старого спектакля. И он был придуман до того, как она увидела Джульетту Мазину в фильме "Дорога" с этими ее слезами и улыбкой. И это, безусловно, и туда еще дальше.

С.Н.: Вся череда этих прекрасных аллей и этих прекрасных женщин. Все-таки невозможно говорить с вами и не спросить про фонд. Одно из самых сильных моих впечатлений последних лет – посещение этого онкогематологического центра. Я как-то возгордился за нашу страну, не говоря уже о вас, что это возможно, что это состоялось. Я очень хорошо помню наш разговор где-то лет сколько назад, когда я спросил: "Как вы думаете, что вы почувствуете, когда это будет построено? ". Тогда это все было как-то на мази. Двигалось все чудовищно тяжело и трудно. "Наверное, как у Пушкина", - сказали вы. Вы, слава богу, живы, и все хорошо, и эти дети лечатся и вылечиваются. И дай бог им. Вот это ощущение, что дело сделано, у вас есть, когда вы переступаете порог этого разноцветного и прекрасного здания?

Сейчас следующий этап из больших благотворительных проектов – построить совместно с фондом "Вера" детский хоспис в Москве 

Ч.Х.: Нет, конечно. Это столько проблем. И они с каждым днем становятся все проблематичнее и проблематичнее. Ты же идешь дальше. Ты же вступил на эту ступень, что было чудом, безусловно. Я помню, когда нам немцы показывали 3D-палаты, и мы сидели с Галиной Анатольевной Новичковой, с человеком, благодаря которому этот центр появился, благодаря ее неистовости, вере и вообще сумасшедшей энергии, когда все ей говорили: ты приди в себя, на Каширке строили, строили, и все бросили – кто тебе сейчас будет строить, какую больницу? И вот мы с ней сидели. Нам показывали эти палаты. Мы тогда уже обе сидели и смотрели. И я только гнала эту мысль – не думать. Будет счастье. Это было так страшно, что это… То есть это была какая-то самая мечтательная мечта, которую очень страшно спугнуть. Все построилось. И туда пришли дети. И дальше начались проблемы, проблемы, проблемы, решить, решить, решить. И одного центра не хватает на всю страну, что бы там ни писали люди в интернете и ни говорили о том, что у нас миллион больниц. У нас нет миллиона больниц. У нас нет таких центров. Москва захлебывается. Она просто сходит с ума, потому что все стекается, и очень многие хотят попасть именно в эту больницу. И нет, конечно, невозможно останавливаться. Сейчас следующий этап из таких больших проектов – совместно с фондом "Вера" построить детский хоспис в Москве. Следующий этап – построить уютный пансионат, потому что гостиница тоже слишком маленькая, чтобы дети и родители могли жить в домашней атмосфере. И только приходить в больницу каждый день на какие-то… И следующий этап сделать – все-таки строительство еще одной большой больницы где-нибудь уже в Сибири, чтобы дети могли дома лечиться на местах и не ехать в Москву.

С.Н.: Есть, чем заняться в этом мире.

Ч.Х.: Непаханое поле.

С.Н.: Последний вопрос. И все-таки обозревая жизнь свою, чем больше всего гордитесь?

Ч.Х.: Чем я горжусь? Я горжусь, что у меня трое детей.

С.Н.: Какое самое важное открытие вы сделали?

Ч.Х.: То, что я говорила изначально. Кроме минуты, ничего нет, вот этого мгновения, нет жизни. Ее нет. Ни до, ни после. Она сейчас. Успеть услышать это звучание, внюхаться в эти запахи, насладиться этим цветом – это главное мастерство.

С.Н.: Главное умение жить.

Ч.Х.: Да. С открытия того, что ты не знаешь, что будет завтра. Я сейчас выйду отсюда – я не знаю, что будет со мной. Мне никто никаких гарантий не давал. Предполагать могу. Но не знаю. Я не знаю.

С.Н.: Это была Чулпан Хаматова в программе "Культурный обмен" на Общественном телевидении России. Я, Сергей Николаевич, прощаюсь с вами. Всего доброго. До свидания. 

Написать комментарий

Выпуски программы

Выпуски программы

ГОСТИ

  • Ирина Герасимова генеральный директор – художественный руководитель Российского государственного музыкального телерадиоцентра, заслуженный работник культуры РФ
  • ГОСТИ

  • Зельфира Трегулова генеральный директор "Всероссийского музейного объединения - Государственная Третьяковская галерея".
  • ГОСТИ

  • София Троценко арт-продюсер, основатель Центра современного искусства "Винзавод", советник министра культуры РФ
  • ГОСТИ

  • Елена Шубина российский издатель, ведущий специалист в области русской современной прозы
  • Показать еще
    Минздрав предложил ввести экологический налог на сигареты Концепция была внесена на рассмотрение в правительство РФ
    вчера
    вчера

    Даже население "Дома-2" не будет голосовать за Ксению Собчак, если она станет баллотироваться в президенты

    Сергей Лесков обозреватель Общественного телевидения России

    ГОСТИ

  • Антон Гетта координатор проекта ОНФ "За честные закупки", депутат Госдумы
  • ГОСТИ

  • Виктор Николайчик главный тренер мужской сборной Московской области по самбо, заслуженный тренер России
  • ГОСТИ

  • Леонид Кошелев член правления Российской ассоциации пилотов и владельцев воздушных судов
  • 22 акушера и главврач помогали петербурженке родить четверню В роддоме №17 Санкт-Петербурга четверня родилась впервые за 50 лет
    вчера
    Герб Владимира История создания геральдического символа древнего города
    вчера
    Три укромных уголка Европы Австрийский Зальцбург, португальская Алгарви, французская Корсика
    вчера
    Цифровой формат: Россияне предпочитают помогать конкретным людям, а не фондам
    вчера

    Музыкальное образование в школе рассчитано на уровень художественной самодеятельности, а от детей надо большего требовать и добиваться

    Роман Бажилин ректор Тамбовского государственного музыкального педагогического института им. Рахманинова
    Забайкальский пенсионер попросил у Владимира Путина могилу и гроб Пенсионер написал президенту, после того как приставы сняли деньги с его карты
    вчера
    Фонд защиты прав дольщиков возглавил Александр Плутник Он руководил Агентством ипотечного кредитования
    вчера
    Показать еще

    Сообщение сайта

    СВЯЗАТЬСЯ С РЕДАКТОРОМ

     
    *Поля отмеченные знаком «звездочка» обязательны для заполнения

    НАПИСАТЬ В ПРЯМОЙ ЭФИР

    Авторизация

    Регистрация
    Восстановить пароль
    *Поля отмеченные знаком «звездочка» обязательны для заполнения

    Регистрация

    *Поля отмеченные знаком «звездочка» обязательны для заполнения

    Восстановление пароля

    Введите адрес почты, который использовали для регистрации, и мы отправим вам пароль.

    Редактирование записи

    Восстановление пароля

    Введите новый пароль и нажмите соxранить

    Новая запись в раздел дежурные

    ОТВЕТИТЬ НА ВОПРОС

    КОД ВИДЕО

    Выберите размер

    twitter vk banner instagram facebook new-comments