Прямо сейчас
СМОТРИТЕ ДАЛЕЕ
Написать в прямой эфир

Алла Демидова: Сейчас я бы стала смотреть молодых. Пускай недоигранных, немножко поповерхностных, но это время молодых, время стремительное

20:40, 3 декабря 2017

Сергей Николаевич: Здравствуйте. Это программа "Культурный обмен" на Общественном телевидении России. С вами Сергей Николаевич. Наша сегодняшняя гостья принадлежит к тем избранным, встреча с которыми всегда становится событием первостепенного значения. Может быть, потому, что все, что связано с этой актрисой, находится в контексте большого искусства и подлинного творчества. Для меня огромная честь и удовольствие приветствовать в студии "Культурного обмена" народную артистку России Аллу Демидову.

Алла Демидова – актриса, народная артистка РСФСР, лауреат Государственной премии СССР, лауреат премии Президента России, лауреат премии имени К.С. Станиславского. Родилась в Москве. Окончив экономический факультет МГУ, поступила в Щукинское училище. Сыграв в дипломном спектакле "Добрый человек из Сезуана" в постановке Юрия Любимова, сразу вошла в труппу Театра на Таганке, где была занята в ведущих ролях. В 1993 году создала собственный театр "А" и начала сотрудничество с греческим режиссером Теодоросом Терзопулосом. Алла Демидова – автор 9 книг, а также составитель и исполнитель поэтических программ, с которыми регулярно выступает на различных сценических площадках.

С.Н.: Здравствуйте, Алла Сергеевна.

Алла Демидова: Здравствуйте.

С.Н.: Вот этот год, 2017 год был каким-то невероятно насыщенным и плодотворным для вас. Летом состоялась долгожданная премьера фильма Рустама Хамдамова "Мешок без дна", где у вас одна из главных ролей. Осенью к столетию Юрия Петровича Любимова был выпущен спектакль "Старик и море", ваш моноспектакль в постановке Анатолия Васильева. И это не считая чтецких программ, не считая "Ахматовой. Поэмы без героя" в "Гоголь-центре", участие в международных жюри. Получается очень такая насыщенная и деятельная жизнь. Скажите, а что сейчас в ней самое главное?

А.Д.: Поехать в Петербург, сыграть Ахматову в БДТ, потом в большом зале филармонии концерт "Поэты XX века". И надо вам сказать, что эту программу я не делала, и выбрать из хороших поэтов – а их много, слава богу, было в XX веке – какие-то стихи на полтора-два часа очень трудно. Самое главное и трудное – это выбор, потому что очень много. Ну и в Доме музыки всегда, уже много лет у меня концерт "Стихи Серебряного века". Потом мы повезем "Старик и море" в Екатеринбург. То есть вот так как-то.

С.Н.: Жизнь проходит.

А.Д.: Да. Сдала в издательство очередную книгу…

С.Н.: А, еще и книгу сдали?

А.Д.: Да, про "Вишневый сад", про Эфроса.

С.Н.: Как интересно.

А.Д.: Про репетиции. Потому что ведь всегда, вы знаете, Сережа, критики пишут о результате, а мне хотелось как раз именно написать о процессе. И слава богу, сохранились какие-то стенограммы и мои записи этой репетиции, и я восстанавливаю эти репетиции "Вишневого сада" и так далее, а также немножко историю этого спектакля и Эфроса. Но не вдаваясь в такие драматические подробности впоследствии.

С.Н.: Более позднего периода.

А.Д.: Позднего периода, да, главное – это "Вишневый сад". Хотя название тоже из "Вишневого сада", Симеонов-Пищик: "Всему на этом свете приходит конец".

С.Н.: Я подумал вот о чем. Я, к сожалению, не видел "Старик и море", безумно об этом жалею. Но было несколько спектаклей, меня не было в Москве. Как-то все так странно и причудливо совпало, почему Хемингуэй, почему сцена Театра Вахтангова. Хотя понятно, почему Вахтанговский театр – это, конечно, альма-матер и Любимова, и отчасти ваша. Но почему это был такой выбор этой прозы? Вы говорили об этом?

А.Д.: Я сама… удивляюсь. Это выбор Васильева. Я думаю, что на Западе Хемингуэя больше помнят, чем у нас.

С.Н.: У нас был такой период страстной влюбленности в него, а потом он прошел.

А.Д.: Да, в свое время он был, а потом это все прошло. Потому что, мне кажется, вообще переводные… Стихи вообще невозможно читать переводные, но и прозу тоже. Перевод… Я, к сожалению, не знаю английского языка, поэтому не знаю, как Хемингуэй звучит на английском языке. Но перевод мне кажется плохим.

С.Н.: Тот, который вы читаете.

А.Д.: Да, извините. Я каждый раз… Зритель это не замечает, но каждый раз, когда наталкиваешься на это, то гармония, которую ты держишь внутри еле-еле, как вожжи, нарушается. Например: "Рыба вышла из воды. Она все выходила, выходила, выходила". Вроде бы для зрителя все нормально, но ведь для меня… Там: "Сережа вышел из двери – он все выходил, выходил и выходил". По частям, да? И каждый раз, когда наталкиваешься на такие вот русские, которые, я не знаю, идиомы или прочее, то там очень трудно.

С.Н.: Есть некоторая такая сложность.

А.Д.: Это есть сложность, да. Но Васильев был моряком, как известно – может быть, поэтому…

С.Н.: …он выбрал эту тему.

А.Д.: Да. Может быть, он придумал действительно очень красивую инсталляцию: вот этот вот море театральными средствами. Не киносредствами, не экраном, а именно театральными средствами. Это ему удалось – и акула, и море, и так далее, это ему удалось.

С.Н.: В связи с вами и вашими отношениями с Любимовым, которые были довольно сложными, на самом деле, и притом что он отдавал дань вам и вы были, конечно, самой известной актрисой в тот период в театре, вы всегда (и не скрывали этого) говорили о том, что вы не были любимой актрисой Юрия Петровича Любимова. Это сразу накладывало определенные обязательства со всех сторон, точнее их отсутствие. Все-таки по истечении стольких лет… Однажды вы где-то сказали в интервью и я очень хорошо это запомнил, что Любимов был игрок, по природе своей он был игрок. Вот какие были главные козыри и в чем был главный выигрыш этой игры?

А.Д.: Любимова того времени? Во-первых… Вообще банально, конечно, говорить, что театр – это коллективное творчество. "Таганка" возникла именно на коллективном творчестве. Потому что когда Любимов ставил "Добрый человек из Сезуана" в училище, это была его первая попытка поставить спектакль. Он ставил отрывки до этого такие ученические, но рядом был цирковое училище, мы приводили друзей из циркового училища, поэтому получилась какая-то пластика странная. Потом студенты, которые на курс младше, придумали какую-то музыку; потом возник Боря Бланк, который оттого, что не было денег совершенно на постановку, сделал из ученических столов и стульев декорацию странную. Вот это вот коллективное творчество было в начале "Таганки", и это очень помогло взлету, причем не только изнутри театра, но и вообще вся Москва в этом участвовала, лучшие люди Москвы собрались вокруг "Таганки". Это был расширенный худсовет. А потом… И так Любимов, играя… Он играл форму, потому что после этого было "Десять дней, которые…", "Антимиры", "Гамлет" и так далее, он играл форму. А потом он понял, что время-то совсем такое другое, напряженное. Это стала такая некоторая политика – игра…

С.Н.: Игра в политику?

А.Д.: Я если знаю, насколько игра и насколько… Я не так с ним была близка в этом смысле, но во всяком случае это совпало со временем. И он набирал силу как профессионал. Но потом, когда он ушел из "Таганки" и когда он стал работать отдельно на малой сцене, меня уже не было в театре, я просто за ними наблюдала. Любимов не стал хуже режиссером – наоборот, он больше, чище понимал мизансцену, делал партитуру удивительную световую и вообще, костюмы. Он привлекал Мартынова, Рустам Хамдамов ему делал костюмы и так далее.

С.Н.: Это уже поздний период такой, да.

А.Д.: Но время ушло. Он вдруг потерял ощущение времени. Он это всегда чувствовал. Почему игрок? – он ощущал время. Только в этом смысле я имела в виду, когда сказала, что он…

С.Н.: А не то, что он играл в какую-то большую политику или в какие-то заигрывания с властью.

А.Д.: Нет-нет, время – он очень чувствовал его.

С.Н.: И вдруг он его перестал слышать, да?

А.Д.: И вдруг он стал говорить, что это авторский театр; он вдруг себя убедил, что это все Любимов, и время ушло, ушло.

С.Н.: Вот если бы вас попросили, если бы какие-то потомки решили понять, что такое театр Любимова, что такое Театр на Таганке, и была бы возможность показать хотя бы один спектакль, какой спектакль вы бы выбрали?

А.Д.: Скорее всего, наверное, "Гамлет".

С.Н.: Все-таки "Гамлет"?

А.Д.: "Гамлет", да. Потому что там сошлись и вот эта идея Боровского с занавесом удивительная, которая, собственно, и решила этот спектакль, такая монтажная смена сцен, как в кинематографе, очень быстро, и занавес вообще играл какую-то свою роль, он сметал как время…

С.Н.: Какой-то рок такой.

А.Д.: Ну да, говорили про рок и так далее. Мы сначала не думали, что это рок, просто так с ними работали.

С.Н.: Судьба, такой образ судьбы.

А.Д.: Да. Потом Высоцкий, который рос в этом спектакле очень сильно за эти десять лет – начал одним актером, а закончил совершенно другим. Это мы видели, этого не видели зрители.

С.Н.: Ну зрители, потому что это были разные…

А.Д.: Зрители приходили на один спектакль, и не видели критики, которые приходят, как вы знаете, на первый спектакль. Поэтому мы это понимали очень сильно. И Любимов тоже, да. Он тогда входил – или не входил, я не знаю – но во всяком случае сильно было православие, православный этот, но тут дух был дьявол, дьявол мог понять и так далее. Но раз дьявол есть, значит, и там есть. Или там "Клавдий не может молиться, потому что не молится, потому что у него грех". То есть какие-то вещи он высветлял, что раньше не замечалось.

С.Н.: Я читал, что вот этот образ Гертруды – женщины в таком белом пончо – Гаевский прекрасно описал как такой ночной мыши какой-то…

А.Д.: Птицы какой-то.

С.Н.: Птицы, которая металась в этом занавесе и не могла. Это потрясающая сцена, конечно, объяснения Гамлета и Гертруды с этой водой, с этой белой маской, с этим, когда вы стирали этот грим, и эти слезы, и его проклятье, и этот момент пресекался в какой-то момент. Это самая ключевая сцена "Гамлета", он обрывался антрактом – я не знаю, как вы после этого ее играли, на самом деле.

А.Д.: Ужасно. Вы не представляете: перед началом второго акта, когда мы с Высоцким сидели на этом гробе и ждали второго акта, занавес Боровского, вот этот рок был перед нами, и мы смотрели на зрителя и проклинали всех на свете…

С.Н.: …потому что на этом накале, на этом нерве начать второй акт было невозможно, и все равно это получалось. И я думаю, что да, вы правы, конечно, "Гамлет" – это (по крайней мере из тех спектаклей, которые я помню из любимовских) был самый сильный. Хотя если бы меня спросили, какой был спектакль, который мне было страстно хотелось показать нашим потомкам – это, конечно, был бы "Вишневый сад".

А.Д.: Но это Эфрос.

С.Н.: Но это был Эфрос, да. Но это была тоже "Таганка", в которой вот эта нервная вибрация режиссуры и этой трактовки Чехова наложилась на вот эту энергию, импульсивность и современность таганковских актеров. Я такого больше в театре не видел, и ваш дуэт с Высоцким (Лопахиным) я никогда не видел. Мне всегда казались, знаете, они такими очень старомодно, пыльно-нафталиновыми персонажами до этой постановки, а я увидел современных людей, я увидел нынешних людей, которые тянутся друг к другу, и ничего не может произойти. Это, мне кажется, абсолютно великий спектакль, и счастье, что вы сейчас как-то решили его немножко восстановить по крайней мере на страницах своей книги.

А.Д.: Да, я с вами согласна. Это был мой любимый спектакль в моем репертуаре на "Таганке", но это Эфрос. И вот Эфрос, соединив свой метод с "Таганкой" – и он это говорил… Кстати, перед смертью, я помню, в декабре мы играли (он умер 13 января) числа 27-28, не помню, "Вишневый сад". Он ко мне зашел за кулисы и в контексте. И он говорит: "Вообще это мой самый лучший спектакль".

С.Н.: Именно "Вишневый сад".

А.Д.: Это Эфрос сказал даже.

С.Н.: Притом что вторая версия, мне кажется, была… Она не произвела на меня такого захватывающего…

А.Д.: Там не было этого неба.

С.Н.: И не было Лопахина (Высоцкого), он все-таки очень многое на себя брал. И он как-то стал гораздо эргичнее, спокойнее.

А.Д.: Да и потом мы постарели на 10 лет.

С.Н.: Да. Вообще спектакли не восстанавливаются, да?

А.Д.: Нет. Мне кажется, нет. Спектакли… Понимаете, сколько там лет нет, но когда в начале играешь, ты все равно молод, ты открываешь новую дверь. А потом, когда восстанавливаешь, за твоими плечами года.

С.Н.: Уже столько закрытых дверей.

А.Д.: Да.

С.Н.: Вот вы сейчас сказали о том, что вот это наложение метода Эфроса и энергии любимовских актеров (это уже были в основном актеры Любимова) могло бы дать какой-то поразительный результат, и его такое трагическое решение прихода на "Таганку" в 1985 году отчасти было как бы спровоцировано и объяснено вот этим успехом "Вишневого сада" – все-таки там был и жил один из его лучших спектаклей.

А.Д.: Да.

С.Н.: Как вам кажется, если бы все-таки время было в его пользу, возможен был бы этот синтез в Театре на Таганке?

А.Д.: Думаю, что нет.

С.Н.: Нет все-таки, да?

А.Д.: Потому что тогда… Ведь, опять-таки, надо восстанавливать. Любимов же для нас остался как бы нечаянно, и мы это для себя знали. Потому что когда актеры вошли по его просьбе в его квартиру, там была оставлена чашка после кофе немытая, и вообще они не взяли зимних вещей и так далее. То есть они уехали просто на работу с женой. И поэтому он там застрял по своему хулиганству, в общем, можно сказать, надеясь, что он вернется. Но тут вот катаклизмы: умер Андропов, Черненко и так далее. Вот эти катаклизмы, которые случайные вроде бы, но на самом деле они сыграли очень большую роль, и поэтому мы все время пытались его вытащить, а вдруг нам назначили Эфроса. Но вы знаете, даже за эти неполных три года, которые работал Эфрос, он все-таки сделал шесть спектаклей. Но это были уже спектакли и не "Таганки", и не Эфроса. Вот это странно, это странно. Может быть, потому что уже Эфрос пик свой прошел тоже – так бывает.

С.Н.: Талант уходит.

А.Д.: Так бывает, да.

С.Н.: Хочу поговорить про кино. Все-таки очень важная часть вашей жизни, тем более мы как раз говорили о том, что 1960-1970-е гг. – это время вашего такого киноуспеха. При этом я случайно читаю в вашем интервью, что "я упустила шанс в кинематографе, у меня с 1970-х гг. не было своего режиссера". Но я думаю, что Паланкин бы страшно обиделся на такие слова, все-таки он исправно вас снимал в каждом фильме. Да и потом, мне кажется, ни одного мало-мальски приличного сценария с хорошей женской ролью не прошло мимо вас; другое дело, что вы много отказывались, отклоняли, как-то обстоятельства не складывались в их пользу. Но все же ощущение какой-то неудовлетворенности от своей киносудьбы у вас есть.

А.Д.: Да-да. И много было моих, наверное, ошибок, когда я отказывалась, а сейчас понимаю, что как раз это остается в памяти у людей, как ни странно. Ведь непонятно, что… Нет опыта будущего, как говорят умные люди. Поэтому непонятно, что остается в памяти у людей. Надеюсь, что… Я не любила играть быт, и поэтому все такого рода бытовые, как я считала, сценарии проходили через меня, и я отказывалась. Но сейчас, когда я вижу эти фильмы, я вижу, что это не только быт – это время какое-то такое. "Остановись, мгновение, ты не столь прекрасно, сколько ты неповторимо!", и это передается. И я жалею о каких-то своих ошибках.

С.Н.: О каких-то отказах, скажем так.

А.Д.: Да, от своих отказов.

С.Н.: Но вы знаете, вот все актеры, я обратил внимание, делятся на тех, кто как бы с удовольствием смотрит себя, свои какие-то молодые, ранние фильмы… Известно, что под старость Грета Гарбо включала телевизор, и когда показывали фильмы, она обращалась и говорила о себе в третьем лице: "Ну как она прекрасна! Ну посмотрите, какая она красавица!" Чарли Чаплин обожал свои фильмы. А есть люди, которые никогда не смотрят свои фильмы. Я брал интервью у актрисы, которая, мне кажется, вам как-то должна быть близка – англичанка Шарлотта Рэмплинг…

А.Д.: Да.

С.Н.: И я ее спросил: "А вы вот смотрите, пересматриваете и "Ночной портье", и другие свои знаменитые фильмы?" – "Нет, никогда", – сказала она. – "А чего? Работа сделана, theworkisdone". С каким чувством вы смотрите вот эти фильмы 1960-1970-х гг.?

А.Д.: Вы знаете, я понимаю Грету Гарбо и Чаплина, потому что это плюсквамперфектум, это давно прошедшие времена. Вот если мне посмотреть какие-то вот совсем ранние – "Стюардесса" какая-то там, "Теория относительности", мне даже забавно: именно она – не я, а она. А вот когда еще помнишь это время, смотреть мучительно, потому что ты не смотришь картинку, ты смотришь, как ты в это время… Или у тебя болел живот, или ты в это время ругалась с кем-то, или в это время ты получила какое-то неприятное известие. Поэтому… А поскольку у меня ассоциативная память, то именно я вникаю туда. Так зачем же, я не мазохист.

С.Н.: То есть как-то вы избегаете этих впечатлений?

А.Д.: Избегаю именно потому, что я не смотрю результат, я могу только смотреть, когда это совсем давным-давно прошло.

С.Н.: А вот бывали случаи – вы, кстати, об этом однажды говорили – что вы не полюбили один из главных своих фильмов "Дневные звезды", потому что знали, как он искромсан, как мало от него осталось, от того замысла, куда вы пришли.

А.Д.: Да.

С.Н.: Я знаю, что была вырезана ключевая сцена в "Шестое июля" со Спиридоновой, когда ее уводят. Вот когда ты понимаешь, что от роли осталось несколько мгновений, что вы чувствуете?

А.Д.: Ну вот еще и поэтому не смотришь.

С.Н.: Больно, да?

А.Д.: Да, поэтому не смотришь – потому что думаешь: "Ну как же зрители могут смотреть, когда нет этого, этого и этого? Что же у них остается в голове?" Да-да, это только абсолютное такое раздражение даже.

С.Н.: А вот то, что касается работы с Андреем Тарковским в "Зеркале" – там была совсем небольшая роль, даже странно, что он вас на нее позвал все-таки.

А.Д.: Да.

С.Н.: Но вы согласны, потому что вам был интересен Тарковский?

А.Д.: Согласна, потому что мы до этого все время как-то не могли встретиться.

С.Н.: Не брал в работу?

А.Д.: В "Иваново детство" он меня приглашал.

С.Н.: А, звал, да?

А.Д.: Да, я отказалась тогда. Опять-таки, мы тогда не знали, что Тарковский будет Тарковским: ну подумаешь, молодой режиссер меня куда-то зовет, а у меня полно работ. Или, например, "Солярис"…

С.Н.: Вы Хари должны были играть.

А.Д.: …когда меня они утвердили, он хотел меня снимать, но я была в черном списке тогда, мне просто не разрешали играть какие-то вот такие основные роли (это Комитет по кинематографии). Не знаю почему. То есть знаю, догадываюсь, но это скучно было бы вспоминать. И там, например, "Гойю" мне не разрешили с Конрадом Вульфом тоже играть.

С.Н.: То есть вы не проходили по каким-то…

А.Д.: Они считали, что я слишком перетягиваю одеяло на себя как после Спиридоновой, после "Шестое июля".

С.Н.: Ага.

А.Д.: Слишком тяну. Но не знаю, может быть, по-другому. Я не знаю, Сережа, сказать честно, скучно в этом разбираться.

С.Н.: Все прошло, да. Но вот меж тем в "Зеркале" он вам эту роль придумал, да?

А.Д.: Да, именно потому что вот был какой-то шлейф недоделанности. И даже… Он же очень скрупулезно восстанавливал свою память, да, и все очень похоже, и… Ведь сначала сценарий был другой, он хотел снимать свою мать, "Белый день" назывался, и в основном были вопросы к матери: "Почему ты не вышла замуж, после того как нас оставил наш отец?", "Как ты будешь, будет Третья мировая война?" – то есть амплитуда таких вопросов. А при ее ответах какие-то воспоминания, вспышки игровых сцен. И вот на игровые сцены он и меня, кстати, хотел тоже звать, это есть в его дневнике.

С.Н.: Хотя боялся вас, насколько я помню.

А.Д.: Да-да. Но потом ему показали Риту Терехову или он где-то ее увидел, а она очень похожа на его мать.

С.Н.: Да?

А.Д.: Да, по фотографиям ранним. И он переписал с Мишариным сценарий, и фильм стал игровым. А меня он позвал… Кстати, вот эта подруга матери – тоже она (я видела фотографию и так далее) была такая полная женщина с черными волосами. И вот странно, что он меня именно позвал. Но да, так бывает.

С.Н.: И вот этот эпизод вашего прохода по коридору, когда вы делаете какое-то антраша, так и вошел в фильм. На самом деле я так понял, что это была чистая импровизация.

А.Д.: Это импровизация, потому что длинный-длинный проход (это коридор "Мосфильма"), и думаю: "Ну почему они не кричат "стоп!", в конце концов? Сколько можно идти по этому коридору?" И тогда этот фляк, им знак, что, мол, пора заканчивать, этот фляк, что я не в роли. И очень хорошо, что он это оставил.

С.Н.: Он оставил этот эпизод.

Так сказать, и по кругу ваших друзей и вашего ближайшего окружения, и ваш муж Владимир Иванович Валуцкий, один из замечательных сценаристов – было понятно, что как бы вот эти сценарии и образ вот этой интеллектуалки, такой современной женщины, все они должны быть вашими, потому что они в любом случае все эти фильмы и все эти режиссеры должны вас снимать. Почему этого не получалось? В чем тут была причина? То ли театр очень много забирал времени у вас?

А.Д.: Во-первых, театр. Любимов не очень любил, когда мы уходили на эти сьемки, и не очень отпускал, поэтому приходилось как-то это время выигрывать на съемки. А во-вторых, особенно не было ролей. Было время неинтеллектуалов, время было такое бытовое.

С.Н.: Бытового кино, да?

А.Д.: Да. Например, очень мне нравится, я люблю пересматривать этот фильм – "Любовь и голуби". Прелестный фильм, Дорошина там потрясающая. И вот такого рода истории были тогда: рязановские истории, гайдаевские истории. Это все не то что комедии, а это было что-то другое.

С.Н.: То есть должна была быть более народная как бы история, да?

А.Д.: Нет, Сережа, это какое-то зеркало перед временем. Значит, время было такое. Это зеркало. Потому что это, собственно, и остается. Потому что, я так думаю, зачем мы-то нужны, особенно театр и так далее? Вот я думаю, что человек, если он не увидел себя в зеркале или как Нарцисс в луже (или где он там себя увидел), он себя не может понять, кто он. Это на уровне подсознания животного. Он существует, но он не знает, кто он. И когда он себя видит в зеркале отраженным, женщины себя обязательно поправляют и так далее, но даже и мужчина понимает, кто он. Когда он еще через это зеркало искусства видит еще и сопряжение чувств и своих каких-то мыслей, то тогда совсем его формирует – не потому, что это интересно там, а это интересно для меня, это меня формирует, это я такой становлюсь. Не все же откликаются на это: некоторые откликаются на это, некоторые откликаются на другое и так далее. Поэтому время было такое, когда им нужно было зеркало такого рода.

С.Н.: А вам оставалась – и вы об этом часто говорите – такая внутренняя эмиграция.

А.Д.: Ну приходилось. Ну а что оставалось? Действительно, ничего не оставалось.

С.Н.: Но все-таки это были ваши поэтические программы, это было, естественно, попозже.

А.Д.: Поэтические программы позже, намного позже.

С.Н.: Но такая некоторая отдельность как бы присутствовала в вашей жизни? И я помню это полотно Бергера, где вы изображены в кругу своих друзей, своих товарищей – это наша такая катакомбная интеллигенция, вот был образ в такой рембрандтовской полутьме, эти высвеченные прекрасные лица 1970-х гг., и вы, кажется, там одна женщина, вас он изобразил. Это был портрет того времени, это тоже ведь то время, да.

А.Д.: Да. Это компании. Недаром мы, когда вспоминаем то время, говорим о компаниях. Потому что можно было только так вот самовыразиться или как-то соединиться, в зеркале себя увидеть через друзей, в компании. Вот это формировало.

С.Н.: А как вам кажется, нынешнее время и вот то время – они в чем-то соотносятся, сопрягаются?

А.Д.: Нет.

С.Н.: Другая эпоха, да?

А.Д.: Другая эпоха. Но мне нравится нынешнее время, потому что мне нравятся молодые. И я даже когда смотрю какие-нибудь спектакли – в том же "Гоголь-центре" "Маленькие трагедии" совсем недавно я посмотрела. Мне очень понравилось. Я шла, сказать честно, очень осторожно.

С.Н.: С предубеждением.

А.Д.: Нет, не с предубеждением, но осторожно, потому что думаю: "Как эти мальчишки будут играть? У нас ведь на "Таганке" это не получилось, даже у Любимова…"

С.Н.: Да, кстати сказать.

А.Д.: Я играла Донну Анну и так далее, и не только Донну Анну, а вообще мы все там друг друга играли. Это не получилось, потому что это очень трудно, ни у кого не получалось. И с предубеждением шла. Но мне понравилось, что это играют молодые. И я даже подумала, со своей какой-то бесшабашной энергией, на прорыв, совершенно сыграть и умереть.

С.Н.: Да, это чувствуется, да.

А.Д.: То есть это только по молодости можно. И я подумала: "А если бы вот играть сейчас "Скупого" или "Моцарта" так называемым взрослым актерам – какая скукотища!" Это святых выносить. И даже вообще любую классическую сейчас роль – я бы стала смотреть молодых. Пускай недоигранных, пускай немножко поповерхностнее, но это время молодых, время стремительное.

С.Н.: Молодой энергии.

И между тем все-таки я тут не могу с вами согласиться, потому что в том же "Гоголь-центре" идет ваш прекрасный спектакль "Ахматова. Поэма без героя", и я знаю, что Кирилл Серебрянников долго искал повода с вами поработать, и мы говорили даже с ним о том, что хорошо бы позвать Аллу Сергеевну и что-то с ней сделать. И тогда он мне сказал: "Алла не будет ни с кем играть – она должна быть одна". И эта "одна" действительно как-то реализовалось в этом спектакле "Ахматова", в вашей такой достаточно долгой спутнице во всех концертных и чтецких программах. Чем для вас стала эта работа? 

А.Д.: Ну тоже некоторая сначала… Откликнулась, потому что я откликаюсь на любое предложение Кирилла. Вы правильно сказали: там и какие-то концерты, или, помните, "Реквием" он делал во МХАТе, когда актеры… из Германии, Ольбрыхский из Польши… Курентзис с двумя оркестрами, хор – это было очень мощно, это было мощное представление (жалко, что один раз). Я там читала монолог Еврипида "О, дети, дети!", то есть плач по погибшим.

С.Н.: Я знаю, что вы человек мистический и обладающий даром предугадывать судьбу, предсказывать будущее. Конечно, нас всех страшно тревожит Кирилла и все, что связано с "Гоголь-центром". Какие у вас предчувствия?

А.Д.: Мне изначально это было очень больно, потому что это какая-то роковая ошибка, которая произошла и которую мы никак не могли разгрести, эту ошибку, со всех сторон. Но нас никто не слушал, и вот это первый раз мы поняли, что наши голоса ничего не значат. И это разочарование в таком сообществе, в общем, такое осознанное уже, к сожалению – вот это печально. Не то, что нам дали урок и все такое, как я читаю, а это вот самосознание, что тебя никто не слышит и не хотят слышать.

А что касается Кирилла, то, конечно, это для него урок какой-то насильственный, может быть. За что, не знаю, но, видимо, за что-то другое, чем ему инкриминируют. Когда трагически, не дай бог… Моя бабушка-старообрядка, когда я по молодости меня кто-то не любил или меня не принимали, ее всегда присказка: "Хорошо, что не на нарах". Но на нарах, например, оказался молодой Иосиф Бродский, не зная тоже опыта будущего. Но его вел какой-то гений таланта. Или, например, на нарах оказался Солженицын, и причем когда попал в раковый корпус, когда зэк попал, это не просто, его на выброс практически. Но его спасло то, что он стал писать. С другой стороны, высылали, предположим, Николая Эрдмана.

С.Н.: Енисейская, я читал эти письма.

А.Д.: Да, и убили. Он остался жив как человек, но убили творчество абсолютно. В этом смысле я волнуюсь за Кирилла. Но он сильный, и если он работает, то, я думаю, спасется.

С.Н.: Рустам Хамдамов – еще один персонаж и спутник вашей жизни, который всегда с огромным восхищением и пиететом говорит от вас. И вот этот фильм снимался очень давно, я знаю, "Мешок без дна". Что для вас значит Хамдамов, вот этот режиссер такого раритетного кино, фильмов, которых почти никто не видел, но легенда есть? И этот фильм стал, безусловно, главным событием Московского кинофестиваля, все ждут его выхода в прокат; как всегда масса проблем у Хамдамова, но надеемся, что все-таки он дойдет. Я знаю, что вы там согласились на совершенно такую странную роль для себя – вы играете там Бабу-ягу.

А.Д.: Да. Но Рустам… Вы правильно говорите, что это легенда, миф. А вообще это хорошо, когда за плечами легенда и миф. Я, например, жалею, что у меня нет за плечами легенды и мифа.

С.Н.: Есть, есть у вас легенда.

А.Д.: Это потому что, собственно, вот это и бередит.

С.Н.: Это и остается, да?

А.Д.: Остается и бередит. Что там, это тайно. Но Хамдамова я помню очень давно. Я ходила по кабинетам, чтобы ему дали московскую прописку глубоко в советское время. Естественно, меня тоже тогда никто не слушал, но это были другие чиновники, по другим проблемам. Поэтому предложил он мне сыграть эту Бабу-ягу – естественно, я согласилась, потому что это забавно. С ним приятно разговаривать; кстати, с вами тоже.

С.Н.: Спасибо.

А.Д.: Поэтому и откликаются все. Например, съемка – свет, все ждут, ждут – а мы с ним разговариваем обо всем: о театре, о кино и так далее.

С.Н.: Так что меж разговоров вы там и сыграли Бабу-ягу.

А.Д.: Ну да, и между разговорами что-то такое там… Но он, конечно, персонаж… Общение с ним как-то высветляет душу. Я очень люблю.

С.Н.: Я знаю, что у вас была такая привычка или, не знаю, традиция раз в год ездить в Париж в течение довольно долгого периода. Вы очень любили этот город, вы говорите по-французски. В какой-то момент вы перестали это делать. Почему?

А.Д.: Все, которых я там знала близко… Потому что в 1977 году мы первый раз попали с "Таганкой" в Париж, я в него влюбилась, и после этого каждый год, каждый год я проводила там месяца два. Но все люди, с которыми я там общалась, ушли из жизни.

С.Н.: Никого нет.

А.Д.: Да. Или совсем стали как-то старыми, или уехали куда-то. И Париж для меня остался только так – ну Париж, да, и все. Ну театр даже… С другой стороны, театр сейчас меня меньше интересует как зрителя, поэтому я знаю, что там я увижу, к сожалению. Это недостаток опыта и профессии. Поэтому пропало это любопытство, к сожалению.

С.Н.: Ваше интервью часто можно построить по принципу "не люблю": не люблю срезанные цветы; не люблю аплодисменты во время действа, да и после тоже; не люблю, когда звонят по утрам. А что любите?

А.Д.: Это трудно сказать. Но, например, к концу жизни... Мне казалось, что я вообще мало кого люблю. То есть у меня была влюбленность, у меня был интерес, у меня были друзья, у меня было все. Но сейчас я понимаю, что я любила только бабушку, которую вообще в детстве за человека не считала и только с ней ссорилась; маму, с которой я в принципе не жила, потому что я ушла из дома очень рано; и Володю, с которым мы прожили 54 года, мужа, с которым тоже мы иногда жили в параллели или по разным профессиям и так далее, у каждого свои какие-то дела. Но вот выяснилось, что вот эти вот три человека оказались для меня самыми важными.

С.Н.: Самыми главными в жизни.

А.Д.: Да.

С.Н.: Притом что вы больше 50 лет были замужем, это был брак ваш с Владимиром Ивановичем, вы действительно существовали как-то в сознании по крайней мере даже близких вам людей довольно автономно. У вас театр, кино, ваши книги, у него его сценарии. Как вам кажется, что вас удерживало все эти годы?

А.Д.: Во-первых, сейчас я понимаю, что любовь несмотря ни на что. А во-вторых… Понимаете, любовь же бывает разная, любовь… А во-вторых… Не будем говорить, какая любовь, но во-вторых, с ним было всегда интересно. Мы придумывали игры, мы придумывали персонажей, он как драматург выстраивал это, я как актриса в это играла; он мне подыгрывал, я эти конструкции драматургические расширяла и так далее. То есть все время было интересно.

С.Н.: Ваша книга, которую я очень люблю – "Вторая реальность" – заканчивается вопросом, который вы адресуете сами себе. Я его потом взял на вооружение и очень часто своих гостей и своих героев спрашивал: что бы вас сейчас могло больше всего обрадовать? Вот что бы вас сейчас могло больше всего обрадовать, Алла Сергеевна?

А.Д.: Начать все с начала, начать все с начала. Потому что очень много было ошибок, которые бы я сейчас не повторила – по дурости, по молодости, по времени, по разным обстоятельствам, по стечению обстоятельств и по своей дурости, но я бы их не повторила. Вот с этим опытом.

С.Н.: Но, может быть, из этих ошибок и из этих, я не знаю, каких-то провалов в самых разных сферах и складывается наша жизнь и мы становимся такими, какими мы есть?

А.Д.: Ну да, конечно. Но с другой стороны, мое абсолютное ощущение, что я недовоплотилась, и времени на это у меня уже практически нет. Поэтому если бы мне оставили мой опыт, я бы это сделала намного глубже, интереснее и резче бы осталась в памяти надольше и так далее. Мне бы казалось, что я была бы более интересным человеком.

С.Н.: А если я вас спрошу, что вы считаете все-таки лучше и больше всего у вас получилось?

А.Д.: Мне кажется, "Вишневый сад", Раневская. Тут вот я могу точно сказать: до меня так никто не играл, такую Раневскую. После меня стали Раневскую играть разную, а вот эту вот… Я считаю, что как открытие какой-то теории. Тут мне не стыдно.

С.Н.: Это была Алла Демидова в программе "Культурный обмен" на Общественном телевидении России. А я, Сергей Николаевич, прощаюсь с вами. Всего доброго, до свидания.

Написать комментарий

Выпуски программы

Выпуски программы

ГОСТИ

  • Мария Миронова актриса театра и кино, Заслуженная артистка РФ, президент и соучредитель благотворительного фонда поддержки деятелей искусства "Артист"
  • ГОСТИ

  • Сергей Мироненко научный руководитель Государственного архива Российской Федерации
  • ГОСТИ

  • Ирина Герасимова генеральный директор – художественный руководитель Российского государственного музыкального телерадиоцентра, заслуженный работник культуры РФ
  • ГОСТИ

  • Зельфира Трегулова генеральный директор "Всероссийского музейного объединения - Государственная Третьяковская галерея".
  • Показать еще
    Красноярск снова окутал смог Уровень загрязненности воздуха в несколько раз превышает норму
    13 минут назад
    Учителям выступившего в бундестаге школьника объявили выговор Николай Десятниченко рассказал о "невинных" солдатах вермахта
    17 минут назад
    История голографического кино в России Кто стоял у истоков передачи объемного изображения? И почему это было опасно для жизни?
    час назад
    Запретный плод Почему с яблоком связано больше всего легенд, мифов и сказок в истории человечества?
    час назад
    В Санкт-Петербурге на маршрут вышли электробусы Новый вид транспорта соединяет в себе преимущества троллейбуса и автобуса
    час назад
    час назад
    Взрыв на газопроводе в Австрии оставил европейцев без российского газа Австрия прервала поставки газа в Италию, Венгрию и Словению
    час назад
    "Яндекс" назвал главные события 2017 года Компания изучила, что больше всего интересовало россиян в уходящем году
    2 часа назад

    ГОСТИ

  • Тамара Морщакова доктор юридических наук, экс-судья Конституционного суда, член Совета по развитию гражданского общества и правам человека
  • Полный выпуск 3 часа назад
    Краснодарские фермеры получили гранты на развитие производства В крае построили уже 45 животноводческих хозяйств
    3 часа назад
    В Чите прошла военная "ярмарка" Работу на ней нашли 65 человек
    3 часа назад

    Нет табу в литературе. Допустимо все, что талантливо и честно

    Петр Алешковский писатель
    Минобрнауки поддержало введение "Уроков семейного счастья" в школах Инициатива "Семьеведения" принадлежит омбудсмену Анне Кузнецовой
    4 часа назад
    В России за год закрылись свыше четырех тысяч НКО Некоммерческих организаций становится меньше, а людей, вовлеченных в их работу, больше
    4 часа назад
    Генпрокуратура требует закрыть сайты 11 нежелательных организаций Ранее РКН заблокировал сайт "Открытой России"
    4 часа назад
    Клара Новикова: Женщина без юмора не выживет в этом мире, ей сложнее, чем мужчине Народная артистка России - о тете Соне и других сценических образах
    4 часа назад
    Показать еще

    Сообщение сайта

    СВЯЗАТЬСЯ С РЕДАКТОРОМ

     
    *Поля отмеченные знаком «звездочка» обязательны для заполнения

    НАПИСАТЬ В ПРЯМОЙ ЭФИР

    Авторизация

    Регистрация
    Восстановить пароль
    *Поля отмеченные знаком «звездочка» обязательны для заполнения

    Регистрация

    *Поля отмеченные знаком «звездочка» обязательны для заполнения

    Восстановление пароля

    Введите адрес почты, который использовали для регистрации, и мы отправим вам пароль.

    Редактирование записи

    Восстановление пароля

    Введите новый пароль и нажмите соxранить

    Новая запись в раздел дежурные

    ОТВЕТИТЬ НА ВОПРОС

    КОД ВИДЕО

    Выберите размер

    twitter vk banner instagram facebook new-comments about:blank