Прямо сейчас
СМОТРИТЕ ДАЛЕЕ
Написать в прямой эфир

Леонид Ярмольник: Меня побаиваются молодые режиссеры, потому что я капризный артист с точки зрения того, как делается дело

20 января 2018

Гости

Леонид Ярмольникактер, продюсер

Сергей Николаевич: Здравствуйте. Это программа "Культурный обмен" на Общественном телевидении России. С вами Сергей Николаевич. В нашем кинематографе не так много артистов с именами, с которыми связаны исключительно положительные и радостные эмоции. И хотя наш гость сделал все от себя зависящее, чтобы уйти от штампов восприятия себя исключительно как комедийного актера, все же, когда произносишь его имя, очень трудно удержаться от улыбки. У нас в гостях Леонид Ярмольник.

Леонид Ярмольник – актер театра и кино, продюсер, лауреат Государственной премии России, дважды лауреат премии "Ника". В 1976 году окончил театральное училище имени Б.В. Щукина, курс Юрия Катина-Ярцева. Сразу после окончания института был принят в труппу Театра на Таганке, где проработал до 1984 года. После ухода из театра начал активно работать в кино и на телевидении, вел развлекательную программу "L-клуб", телеигры "Золотая лихорадка", "Отель", "Форд Боярд" и "Гараж". Сегодня фильмография актера насчитывает более 120 киноработ, среди которых роли в фильмах "ТАСС уполномочен заявить…", "Человек с бульвара Капуцинов", "Клуб женщин", "Мой сводный брат Франкенштейн", "Стиляги" и, конечно же, главная роль в картине Алексея Германа "Трудно быть богом", работа над которой длилась почти 15 лет.

С.Н.: Лень, хотел… Как-то даже уже какая-то такая традиция стала, что накануне новогодних праздников мы встречаемся и вы рассказываете о своих свершениях и планах по крайней мере в рамках "Культурного обмена". Но я знаю, что сравнительно недавно случился проект, которым вы страшно гордитесь, роль, которую вы с успехом осваиваете. И проект этот называется "Петр".

Л.Я.: Вот за что я люблю талантливых интервьюеров и вообще… Вы действительно… Если коротко, программа на две минуты: "Чего у вас в жизни происходит?" – "У меня есть внук, у меня есть внук, и это самое главное не потому, что я сумасшедший дедушка, а потому что действительно он мне открывает новый мир, я вроде как второй раз живу". Потому что когда дочка родилась, тогда столько было суеты… Я как бы хороший отец, но я не ощущал, не чувствовал. Все-таки дети и внуки – это совершенно разное.

С.Н.: Совсем разные.

Л.Я.: Разные, да. И слава богу я могу себе позволить уделять ему времени ровно столько, сколько мне он его выделяет. Я вроде снова учусь говорить, я учусь воспринимать то, что происходит вокруг, я пытаюсь это объяснить и многого объяснить не могу, что меня, с одной стороны, ужасно прессует, с другой стороны, радует, что и у меня еще есть время для открытий.

С.Н.: А вообще трудно быть дедом?

Л.Я.: Да нет. Это ответственно, безусловно, это наказуемо, безусловно, потому что есть же какое-то очень гениальное выражение, что у внуков и у дедушек с бабушками есть только один враг – это родители.

С.Н.: Вообще это, конечно, поразительно, потому что в сознании по крайней мере моем и зрителей моего поколения вы всегда такой молодой, вы всегда джинсовый, вы всегда модный, вы всегда веселый и классный. Но дед, двое внуков, это потрясающе.

Меж тем хотел спросить вас. Вот очень часто бывает, что курсы, которые артисты заканчивают – а вы учились у Катина-Ярцева, учились в Щукинском училище – запоминаются именами своих главных как бы звезд. Вот ваш курс – это курс, соответственно, Жени Симоновой и Леонида Ярмольника.

Л.Я.: Ну наверное, по степени узнаваемости…

С.Н.: По степени узнаваемости, успешности и так далее.

Л.Я.: У широкой аудитории, может быть.

С.Н.: А вот возвращаясь в те все-все дальние времена. Вы уже чувствовали в себе, что вы будете известным?

Л.Я.: Нет, я на этом настаивал, но я этого чувствовать не мог. Но, наверное, организм, башка и амбиции устроены так, что, естественно, ложась спать, ты надеялся на то, что проснешься знаменитым. Всегда. А по-другому в этой профессии быть не может, она очень конкурентная, это естественно: если бы не было конкуренции, то не было бы успехов и прогресса. Поэтому это бесконечная мирная война за то, чтобы…

С.Н.: За место под солнцем.

Л.Я.: Даже не за место, а за то, чтобы у тебя получилось то, что тебе предлагают, доверяют, всегда и по сей день. Даже если сегодня случается так, что что-то предлагают, иногда предлагают уже без проб – ну как бы что пробовать, можно посмотреть другие мои работы за последние 40 лет и понять, есть у меня те качества, которые нужны режиссеру-постановщику или нет – но все равно это всегда борьба, потому что всегда вместо тебя могут взять другого артиста. Значит, ты должен быть точнее, конкретнее, изысканнее и самое главное оригинальнее.

Может быть, я тоже старею, может быть, это повторяющаяся история, но сейчас такое количество кинопродукции, допустим (телевидение нас забомбило, это смотреть все физически невозможно), но самая большая претензии у меня… Мне кажется, что такое раньше не было: все-таки когда раньше по телевизору артиста смотрели, то его или хвалили, или ругали, но незамеченным ты не оставался. А сегодня невероятное количество артистов в потоке, которых ты не отличаешь друг от друга. Я никого обидеть не хочу, безусловно, причина в том, что это все делается очень быстро, очень типажно, то есть назначают и все, и не работают с артистом, не вынимают из него. То есть каждый следующий артист, играющий подобные роли, как бы играет другого артиста, то, что он уже видел, а на разработку и поиск оригинальность – нет. Ярче были как-то артисты, оригинальнее, то есть были артисты такие, что их ни с кем не путали: если случился артист, его запоминали, его уже ни с кем не путали. То есть вот эта имиджевая характеристика была ярче, чем сегодня.

С.Н.: Я знаю, что когда вы пришли в Театр на Таганке – а вы выбрали, вы пробовались в несколько театров, взяли вас на Таганку…

Л.Я.: Вообще у нас первый показ нашего курса, так случилось, был на Таганке, и я больше всего на свете, естественно, хотел на Таганку, меня уже все на Таганке знали. За четыре года учебы в Щукинском я пересмотрел все спектакли, вися на люстрах, на балконах, меня артисты уже все знали, потому что я проникал через служебные входы, я уже кого-то знал по имени, меня уже…

С.Н.: То есть вы примелькались?

Л.Я.: Я уже надоел, да, и это было моя мечта, и первый театр, куда меня пригласили, был Юрий Петрович Любимов…

С.Н.: Это была "Таганка".

Л.Я.: Был большой худсовет, все были – Высоцкий, Демидова, Славина, Хмельницкий; я там много чего играл на показе – и водевиль, и Жванецкого читал. В общем, если бы надо было раздеться, одеться, я бы это сделал. И меня взяли с большим… Но дальше все сложилось по-другому.

С.Н.: По-другому.

Меж тем так получилось, я с удивлением это узнал сравнительно недавно, что вы играли второй состав ролей, которые играл Владимир Семенович Высоцкий. Или это было как бы, что вы на подхвате?

Л.Я.: Нет, это было на подхвате. Я сегодня со спокойной совестью могу сказать, что я был счастлив, что я это делаю. Но сегодня я понимаю, что кроме школы, кроме какого-то преодоления себя это не было исполнением ролей, потому что… Я играл Керенского…

С.Н.: В его же френче?

Л.Я.: В его же френче, который мне был чуть-чуть тесноват, и сапожки, и все. Я весь был такой… И я, конечно, играл не Керенского, я играл Высоцкого.

С.Н.: Высоцкого в роли Керенского.

Л.Я.: И не потому, что я не мог придумать что-то свое. Во-первых, рисунок спектакля очень жесткий, а потом, естественно, давление и обожание Высоцкого не давало мне сделать… Естественно, я если и делал шаг влево или шаг вправо, то это потому что у меня не получалось, как у Высоцкого. Я помню первый спектакль, который я сыграл – это легче родиться еще раз. Я помню, что первые фразы, которые Керенский произносит: "Граждане несчастной России…" Я так пытался говорить. Это сейчас у меня уже глотка прожженная, а тогда это все-таки было такое петушиное, мне было 22 года: "Граждане, к вам обращаюсь я. Друзья мои!", и на этом у меня был сорван голос, я дальше играл весь спектакль с сорванным голосом.

С.Н.: С сиплым голосом.

Л.Я.: С сиплым голосом, да. Потом самое смешное было… Тогда еще не было "Место встречи изменить нельзя", но то есть узнаваемость визуальная Владимира Семеновича еще не была такой…

С.Н.: …всепроникающей.

Л.Я.: Да. И когда я вышел на служебный вход, тут стояла толпа: "Владимир Семенович, подпишите". – "Я не Владимир Семенович!" – "Ну перестаньте, ну подпишите!" Это тот случай, когда легче согласиться. Я стал подписывать.

С.Н.: А подписывали Высоцким?

Л.Я.: "Высоцкий".

С.Н.: Чтобы не разочаровывать, да?

Л.Я.: Вернулся Владимир Семенович через 2 дня, я говорю: "Владимир Семенович, мне не было выхода. Если вы вдруг когда-то встретите автограф "Высоцкий", а это не ваш, это я". У меня не было выхода, чтобы не разрушать…

С.Н.: …имидж.

Л.Я.: Не имидж, а у них было счастье, что они в театре видели Высоцкого.

С.Н.: То, что касается "Таганки" и вообще вот этого периода и театра. Так получилось, что все-таки театр как-то вас коснулся вначале, а потом вы уже занялись какой-то сольной карьерой в основном.

Л.Я.: Ну не сольной, нет. Я театру абсолютно принадлежал, я проработал там то ли 7, то ли 8 сезонов до лишения гражданства, до 1983 года. Я не так много ролей сыграл, Юрий Петрович Любимов как-то брал меня с руками и с ногами, но как-то вот так сложился репертуар…

С.Н.: Работы не было, да?

Л.Я.: Работы не было.

С.Н.: А чему научил вас Театр на Таганке? Вы покинули его с ощущением какой-то нереализованности и горечи, или все-таки это была какая-то школа?

Л.Я.: Это была школа невероятная, ваш вопрос абсолютно правильный, потому что сейчас, по прошествии многих лет я понимаю, что у меня два образования: это катин-ярцевское, ширвиндтское (то, что я получил в Щукинском училище), Этуш, Кузнецов мой и так далее, а второе образование были эти 7 лет в Театре на Таганке, потому что я видел лучший театр страны, я видел лучшего абсолютно, строящего невероятное пространство режиссера и, наверное, самого гениального художника Давида Боровского (вот это сочетание Любимова и Боровского)…

И то, что уже непосредственно касается моей профессии – я видел, как репетируют фантастические артисты: я видел, как репетирует Филатов, как репетирует Высоцкий, как репетирует Зина Славина. То есть я видел невероятных, тех, кого называли тогда "кирпичами театра", это так всегда называлось. И я этого насмотрелся и, конечно, я очень многому научился. Потому что артист так устроен, он и внутри, и снаружи обезьяна: ты пытаешься, когда видишь то, что тебя заражает, представить себя на этом месте.

С.Н.: Как ты это будешь делать сам.

Л.Я.: Да, и уже это есть процесс репетиции, это уже и есть процесс обучения.

С.Н.: Безусловно.

И меж тем, побывав в лучшем или самом модном, самом актуальном театре того времени, вы выбираете, в общем, сольную карьеру. По крайней мере то, что…

Л.Я.: Я ее не выбрал. Я ушел из театра, меня ушли из театра. Я бы, может быть, и сам ушел, но меня ускорили.

С.Н.: Ускорили.

Л.Я.: Я эту историю не очень люблю рассказывать, но я был первым, кого Анатолий Васильевич Эфрос…

С.Н.: …уволил.

Л.Я.: Ну не уволил, а он меня вызвал в кабинет и сказал: "Я не очень хорошо вас знаю как артиста…", на что я, наглец уже в то время, сказал: "Так ниже этажом сцена, я играю кое-какие спектакли, посмотрите". Он как-то так… Я говорю: "Я все понял". Я первый подписал заявление по собственному желанию. Я совершенно не настроен был строить сольную, я просто был по тем временам (сегодня это звучит странно) безработным артистом, я был свободен как ветер. И это не оттого, что я хотел уйти на телевидение, в таком объеме тогда и речь такой не было. Кино, какие-то эпизодики, что-то… Я просто был выгнан на улицу, а волка ноги кормят, и я стал сам искать себе все это, вот и все.

С одной стороны, тогда это было… Я никогда не пугался трудностей и неопределенности, как-то у меня этого качества вообще нет – ноги в руки и вперед. Но потом я был благодарен судьбе, что она распорядилась именно так. Потому что мне это подарило самостоятельность, ответственность, и все, что со мной в жизни происходило в дальнейшем, за все за это нес ответственность я. И если что-то получалось… Счастье моей жизни заключается в том, что чаще получалось, чем не получалось.

С.Н.: Но вообще, если вспомнить этот период, достаточно много фильмов выходило, где не было главных ролей, но были эпизоды. И эти эпизоды обнаруживали то, что американцы любят называть starquality. Это были звездные эпизоды, запоминалось мгновенно.

Л.Я.: Спасибо.

С.Н.: И в "Ищите женщину", и все такое: прекрасная коллекция артистов, но вот это мальчик с кривым носом, его помнишь сразу. На этом можно было долго существовать, в общем, как бы из этого, из этих маленьких эпизодов складывался образ Леонида Ярмольника в кино.

Л.Я.: Ну так оно и было, да. Потом я придумал формулировку, что я всегда в кино играл или преступников, или ненормальных. Ну да, такая имиджевая штука. А потом это как-то… Лицо стало меняться, скорее даже не лицо, а время стало меняться, вкусы стали меняться. То есть у нас начали появляться на экране герои – я в хорошем смысле – с американскими лицами. У нас же основной восторг вызывали американские классические фильмы, где все носатые (Де Ниро, Аль Пачино, Хоффман), а это как бы мой круг любимых артистов. Я все время думал: "Вот ему достаются такие роли, а мне все время…" И, наверное, судьба ко мне благосклонна, потому что действительно самое большое счастье, и я надеюсь, что у вас это в сегодняшней программе есть – чего-то, долго фыркая, издеваясь надо мной, подтрунивая, но Алексей Юрьевич Герман из этого накопления все-таки подумал, что Румата выглядит именно так.

С.Н.: Вообще это, конечно, самая загадочная история в вашей биографии. Вообще все, что связано с "Трудно быть богом", этим колоссальным фильмом, мне кажется, еще недооцененным и недопонятым, должно пройти время…

Л.Я.: Я в этом абсолютно убежден даже.

С.Н.: Ну все-таки сейчас, когда уже ушла Светлана Кармалита, вы с каким чувством вспоминаете эти 6 лет?

Л.Я.: Какие 6 лет?

С.Н.: 10 лет? Сколько это длилось?

Л.Я.: 14.

С.Н.: 14!

Л.Я.: Я победитель в этом забеге, потому что, когда еще были живы Юрий Владимирович Никулин, Людмила Марковна Гурченко, Ролан Антонович Быков – мы как бы все дружили – они высказывали мне соболезнования, когда я был утвержден на роль, и поздравляли. Все все прекрасно знали, да. Но я самую длинную дистанцию прошел, наверное, лучше всех понял, почувствовал и знал Алексея Юрьевича Германа. Это вот такая же, если хотите, похожая история на вот эти 7 лет в Театре на Таганке. Это для меня была новая планета, новый способ заниматься той профессией, которой я себя посвятил, совершилось по другим принципам. Как бы, как это правильно называть, другой подход, другие принципы, другая школа, другой способ выражения того, что ты хочешь выразить.

С.Н.: И смирение.

Л.Я.: Смирение не всегда получалось, но это тоже добавляло масла в огонь, все варилось. Дело в том, что, если коротко, я придумал (опять-таки, в тысяче интервью было), что если меня всю жизнь до встречи с Алексеем Юрьевичем Германом так или иначе учили играть, то наступил момент, когда я пришел к Герману, он меня учил не играть. Вот абсолютно не играть. Я в предлагаемых обстоятельствах (такое знакомое, расхожее выражение в театральных ВУЗах) – только то, что ты чувствуешь это намного глубже, намного сдержаннее, так, как в жизни. Потому что что в кино и на сцене бывает? – если играют страсть, ее играют как бы поддато, под увеличительным стеклом, немножко ярче, чтобы тупые поняли, кому это несвойственно. А он, наоборот, всегда все…

С.Н.: А он вам сам говорил, почему он вас выбрал?

Л.Я.: Он объяснял мне это очень просто. Я думаю, по двум причинам. Когда уже нет ни Алексея Юрьевича, ни Светы… Он говорил, что я там одну фразу на пробе сказал: "Сердце мое полно жалости, я не могу этого сделать". Что-то он услышал в этой фразе…

С.Н.: Как вы это сказали.

Л.Я.: Как я это сказал, это было главное для него; если его спрашивали, он говорил, что "Леня лучше всех сказал эту фразу". Потому что другие артисты пробовались тогда, я даже знаю, кто.

Я думаю, что есть еще одна причина. Если мы вообще фильмографию Германа посмотрим, у него всегда – естественно, с невероятным поклоном говорю – главные роли играли неожиданные артисты и они были клоунами с большой буквы: Никулин, Быков, Миронов. Он переворачивал, и для него это тоже было невероятной заботой: "А, вы думаете, вот этот артист может вызывать смех и только?" Он переворачивал, он делал их невероятно драматическими, трагическими актерами, притом он как раз использовал то, что называется фактором неожиданности, все ждали одного… Я думаю, мне хотелось бы так думать, что в тот период, когда он затевал это кино, из таких ярких клоунов или узнаваемых, привычных, как хотите назовите, наверное, был я, который не настолько не подходил внешне. И потом, когда мы уже снимались, когда мы работали, я понял, что есть еще один нюансик: все-таки тип моего лица, от мамы с папой, но все-таки если мы говорим о Христе, то если длинные волосы и это…

С.Н.: Сложно сделать…

Л.Я.: Да, он это делал в нескольких кадрах. Я не люблю на этом акцентировать внимание, но было несколько кадров в картине, где он хотел бы, чтобы не буквально, но чтобы…

С.Н.: …это считывалось.

Л.Я.: Чтобы это считывалось. Самое простое – я, наверное, долго говорю – что меня всегда спрашивают: "Ой, двухтысячные, Герман снимает новое кино, Ярмольник играет Путина", – это журналисты раздули, я не играл Путина. С годами я понял, что кого я играю, я понял. Я не играл в точности Румату, который был у Стругацких, потому что того Румату… Я же тоже как бы и читать умею, и чувствовать умею, и я играл чуть другого человека, и я долго не понимал, мы все время спорили с Германом. Я играл Германа, потому что теперь я могу абсолютно искренне сказать, что он считал себя Руматой – вернее не считал, а стремился всю жизнь.

С.Н.: То есть это было его такое альтер эго?

Л.Я.: Да. Поэтому он очень часто заставлял меня играть не так, как я чувствую ту или иную…

С.Н.: Движение.

Л.Я.: Движение, реакцию и все, а он меня склонял к той реакции, которая у него возникает и как он. Не то что он мне показывал, но он меня…

С.Н.: Но так глубоко и так интимно как-то погрузившись в мир, в жизнь Алексея Юрьевича, вы каким его запомнили, каким вы его чувствуете?

Л.Я.: Я его чувствую абсолютно гениальным безумцем во всех смыслах. Он всегда хотел все сделать наоборот, по-своему. Самая гениальная фраза у него знаете какая была? Он уже снимал длинными кусками, коробки не хватало, 100-150 метров сцены, которые репетировались неделями, и камере все время все мешало что-то увидеть, все время что-то… Как в жизни бывает, в толпе, знаешь, в шумихе. И он говорит: "Ленька, это я давно все… Я даже не знаю, кто это первым придумал, я или Феллини". Он обожал Феллини. Он это делал абсолютно без комплексов, понимаешь, и в этот момент я ему абсолютно верил, потому что он настолько был влюблен в Феллини. Наверное, Феллини это раньше сделал, но он настолько этим был заражен и только так… Он гениальный абсолютно человек, потому что он до самой старости, до самого конца остался ребенком. В нем сочетались две поразительные вещи: он все время говорил, что он старик, еле ходит, палочка, но вел он себя, как правило, 80% времени бодрствования как ребенок.

Мы же ругались, все про это знают, но, может быть, уже подзабыли. По 3-4 месяца не общались с Германом. Мы ссорились очень сильно. Ссорились мы не потому, что у него плохой характер и у меня, что мы упрямые, коса на камень, а потому что мы спорили по существу. Я какие-то сцены в картине представлял совершенно по-другому, иначе. Алексей Юрьевич… И по сей день я могу сказать, что картина была бы намного убедительнее в каких-то… Может быть, это не самое важное, но с точки зрения зрителя было бы понятнее, ощутимее и эмоциональнее, если бы… Например, он не умел и не любил снимать драки, а в этом произведении, когда он вырезает всех черных и когда, какие-то два значочка и потом горы трупов. Нужны были вот эти баталии каскадерские.

С.Н.: Бои.

Л.Я.: Обязательно. Это бы сделало картину совершенно… Расширило бы количество адресатов.

С.Н.: Вообще есть, наверное, такая легенда или мнение даже, что Герман как Монферран, который строил Исаакиевский собор и страшно боялся его закончить, потому что Монферрану сказали, что он помрет, как только его закончит. Не знаю, было ли такое…

Л.Я.: Было, было абсолютно.

С.Н.: Пророчество?

Л.Я.: Так было на всех картинах, на этой картине особенно, может быть, потому что все мы взрослеем и резвее не становимся, наоборот, усиливаются какие-то качества наши. Конечно, он работу эту растягивал, безусловно.

С.Н.: Безусловно, затягивал.

Л.Я.: Наслаждался, затягивал. Причин было тысячи, или когда не было тысячи причин, он придумывал тысячу первую причину, чтобы тянуть это. Но при этом в конце, когда мы уже озвучивали картину… Вы знаете, может быть, это покажется интересным… Мы все говорим, и я боюсь, что это в полном объеме интересно только вам и мне, а я хочу, чтобы еще кто-то понимал. Надо программу назвать не "Культурный обмен", а "Обмен культурными ценностями".

С.Н.: Чтобы много выше.

Л.Я.: Когда Герман снимал кино, то на съемочной площадке – мы же текст говорили, звук писали – он все время гонял звукооператора своего, с которым он много фильмов: "Убери свою удочку к чертовой матери!" Но когда он смотрел отснятый материал на видео, он не разрешал звук включать, он только картинку смотрел, вообще его не интересовало, что там.

С.Н.: Кто что говорит.

Л.Я.: Вообще ничего. И совершенно наоборот, когда мы озвучивали картину: он отворачивался на диване к стенке в тон студии, не хотел видеть то, что на экране, а хотел только слушать звук, и это приводило к невероятным вещам. У меня вот такое лицо на экране, я там говорю буквально полтора слова и делаю так, а он мне: "Ленечка, пожалуйста, сморканись, плюнь и скажи вот эту фразу", и там два предложения. Я говорю: "Там вот такие губы, как я это вложу?" Это было невероятно, все за голову хватались, Светка в том числе, и мы находили какие-то… Я уже понимал, что ему говорить "А, это невозможно (знаете, как артисты говорят), идите сами сделайте", и я играл с ним в эту игру, и я счастлив, что я играл, и мы приходили к консенсусу, и я делал невозможное, то, чего любой профессионал скажет: "Во-первых, зачем, и это невозможно, это будет нечисто, это будет грязь". Так что вот это удивительно. Я не знаю, есть ли еще режиссеры, которые работают по этому же принципу: сначала он должен был поверить глазами, потом уже поверить ухом.

С.Н.: Вы знаете, вы вспомнили Феллини, точнее процитировали Германа. Известен такой эпизод, что когда отсняли практически все эпизоды знаменитой Аниты Экберг – той самой, которая снималась в фонтане Треви – она села в машину и не захотела из нее выходить, и плакала, сидя в этой машине. И когда ее спросили, чего она, собственно говоря, рыдает, она сказала: "Я понимаю, что ничего лучше в моей жизни уже не будет". А вот были у вас такие мгновения на съемочной площадке, когда вы не рыдали, но все-таки понимали, что ничего лучше уже не будет?

Л.Я.: А я и сейчас в этом убежден, и я думаю, что на меня не обидится ни один из сегодняшних режиссеров, у которых бы я хотел сниматься, и ни один из продюсеров, потому что они абсолютно в этом со мной солидарны, это было абсолютное чудо. Я это стал понимать первые два-три года, наверное, как всегда по инерции думал… Я же вообще утверждал, что мы кино снимем быстро, это он без меня снимал долго, со мной будет быстро – ни фига. Но где-то на третий или четвертый год я при всей этой невозможности, трудностях, грязи, физически, эмоционально, все это было очень трудно, но я как мазохист, я стал получать удовольствие, притом намного более яркое и… Конечно, у меня никогда ничего подобного в жизни уже не будет, никогда, потому что нет Германа.

И раз уж мы о нем сегодня так много говорим, об Алексее Юрьевиче, я хочу сказать, что когда мы заканчивали картину, он говорил: "Лень, наверное, у меня уже никогда, ты меня так ненавидишь, что никогда у меня сниматься больше не захочешь". Я говорю: "Алексей Юрьевич, с чего вы взяли?" Уже там по десятому кругу мы страшно любили друг друга, целовали, обнимали. Он хотел снимать "Скрипка Ротшильда" и хотел, чтобы я играл. И одно у него было сумасшедшее желание, он говорил: "Очень хочу, никто этого не делал, потому что все или артиста брали не того, или не про то", он очень хотел: "Может быть, я когда-нибудь сниму сериал", – говорил Герман. Я говорю: "Зачем?" А он говорил: "Ты не представляешь, какой – про Дзержинского, и ты будешь играть Дзержинского".

С.Н.: Боже мой.

Л.Я.: Я все время думал, что это шутка. Но когда он мне это повторил в двадцать пятый раз в разговорах… Но первой на очереди была "Скрипка Ротшильда".

С.Н.: Но жизнь все равно продолжается, что-то происходит, происходит много всего после фильма "Трудно быть богом" в вашей жизни. Вот если сейчас спросить… Все-таки вы как-то в самых разных направлениях существуете: это и антрепризный спектакль, это, естественно, кино, это телевидение. Что для вас сейчас важнее всего?

Л.Я.: Ну мы с этого начинали – важнее всего внуки, это действительно так.

С.Н.: Я имею в виду профессию.

Л.Я.: Но с точки зрения того, чтобы мне не превращаться в брюзгу и не говорить: "А, мне это неинтересно, неинтересно", – обычно это так артисты говорят, когда им ничего не предлагают. Нет, до этого не дошло. Меня побаиваются молодые режиссеры, потому что я капризный артист с точки зрения того, как делается дело. Они все немножко делают… Я сейчас вспомнил выражение Наума Львовича Растора, это у нас был аккомпаниатор в Щукинском училище, такой старый еврей с орденом Отечественной войны, прошел всю войну, гениальный человек. И со Стасом Жданько мы танцем занимались, и Цхоки у нас был педагог. Мы что-то танцуем, и у нас станок. Наум Львович… Не знаю, зачем я это рассказываю. И мы что-то с ним про каких-то баб разговаривали, со Стасиком: "А я, а он, а она мне…" На что Стас что-то: "Долго ли умеючи". Без паузы Наум Львович говорил: "Умеючи долго".

С.Н.: Это то, что современные режиссеры…

Л.Я.: Пусть меня простит зритель, кого это покоробило, но это как слова из песни.

С.Н.: То есть этот темп, в котором сейчас снимается кино и тем более телевизионная продукция, вас как артиста не воодушевляет, да?

Л.Я.: Несильно привлекает. Это должно быть что-то очень заразительное и интересное. Я не могу сказать, что я изнываю от количества предложений, потому что вот из-за этой боязни… Боятся меня, потому что я буду все время типа чего-то требовать…

С.Н.: "Зачем?" и так далее.

Л.Я.: …а нужно быстро работать. Может быть, я дорогой артист, не знаю, это тоже, может быть, смущает. Да, я недешевый, пока не хочу ничего со своей ставкой делать.

Я в основном, что касается кино… У нас не принято рассказавших наперед что-то, но есть у нас очень хорошие планы с моим партнером за последние 15-17 лет. У нас новый большой проект, который мы надеемся осуществить в следующем году с Валерием Петровичем Тодоровским. Я буду там и продюсером, как и в "Стилягах", и в "Тисках", и во "Франкенштейне". Этот фильм называется, могу только название сказать, рабочее название "Одесса", где я и продюсер, там у меня замечательная роль есть. Это из киношных затей.

Что касается антрепризы, которую вы назвали… Я не люблю название "антреприза", слово это не люблю, потому что антреприза антрепризе рознь. У меня такая антреприза, которая… Я могу посоревноваться со всеми федеральными и муниципальными театрами, у нас художник-постановщик на всякий случай Александр Давидович Боровский, играет Коля Фоменко, играю я, играют замечательные артисты, Борис Шувалов тот самый, которые мне записывали музыку для спектакля, я лучше просто не мог найти – это Башмет, Мацуев и Гутман.

С.Н.: Неслабо.

Л.Я.: Музыкальное оформление спектакля. Мы играем это в театре у Надежды Бабкиной, для этой сцены сделаны декорации. Уже почти два года; называется спектакль "И снова "С Наступающим!", он идет с большим успехом, мы достаточно часто играем в Петербурге, возили в Германию, предложений очень много. Мое театральное существование на сегодняшний день заключено в этом спектакле, я слежу за тем, чтобы он был идеальным с точки зрения наших профессий, чистоты жанра и стерильности – все, что не подходит к слову "антреприза".

С.Н.: Нет, на самом деле это благородное старое русское слово.

Л.Я.: Да-да, а самое главное в этом спектакле, что он сделан без копейки государственных или муниципальных денег.

С.Н.: Первоначально ведь был спектакль в театре "Современник"?

Л.Я.: Да, но я ушел из "Современника", эту тему я предлагаю вам, чтобы не портить отношения с театром "Современник". Но есть же тенденция, уходят из театра "Современник", я не стал исключением.

С.Н.: То есть все равно такая, я думаю, если прослеживать ваш жизненный путь, конечно, такая тяга к самостоятельности, к независимости как-то очень видна, на самом деле, и это, наверное, неслучайно. Поэтому, в общем, не получилась жизнь в театре, в кино вы выбирали режиссеров, выбирали роли, и в нынешней ситуации как бы пристраиваться в мейнстрим или к каким-то молодым – это как-то… Разные на это причины находятся. Да?

Л.Я.: Я снялся в картине совсем недавно, вспомнил, и он ее сейчас доделывает, я его называю латышским не стрелком, а Германом – Пашкевич, Евгений Пашкевич.

С.Н.: "Ночные стражи?"

Л.Я.: Нет-нет, это картина такая абсолютно… Последняя его работа отправлялась Латвией, была отобрана на "Оскар" – "Гольфстрим под айсбергом".

С.Н.: Ага.

Л.Я.: Это гениальный режиссер, он всю жизнь живет в Латвии. Недавно я снялся в такой замороченной, но очень интересной картине.

С.Н.: Но это вы в Латвии снимались?

Л.Я.: Это в Латвии, да, я там единственный российский артист, там литовцы, эстонцы.

С.Н.: Я знаю, что вы много времени сейчас проводите в Латвии, в Юрмале…

Л.Я.: Да, достаточно много.

С.Н.: Что для вас значит этот край, вообще это?

Л.Я.: Чистота, воздух, тишина. Я когда больше двух-трех дней там гуляю по берегу, я вам клянусь, как-то чистятся мозги, обновляется, жесткий диск чистится, появляются какие-то хорошие идеи, какие-то хорошие мысли. Ну и потом там замечательно, там спокойно, там… Мы много лет стремились к этому, уже лет 5 или 6… И дети любят там бывать, и внук там любит бывать. Это абсолютно такая экологически, социально реабилитирующая зона.

С.Н.: Пространство.

Л.Я.: Реабилитационное пространство.

С.Н.: Ну и, как выясняется, у вас там и работа произошла.

Л.Я.: Да-да, и поработал там. Там достаточно симпатично относятся, очень часто интересуются средства массовой информации. Я считаю, что все, что связано с нашими профессиями, все максимально хочет все сблизить и сроднить. Так было всегда. Но политические все игрища ужасно этому мешают, а то, что мы делаем, к сожалению, пока несильно помогает.

С.Н.: Вообще вас однажды кто-то назвал "депутатом по жизни": вы все время за кого-то просите, что-то организуете.

Л.Я.: Ну да, стараюсь. Потому что те вопросы, которые могу решить, решаю, и даже которые не могу, решаю. Да, наверное, потому что депутаты это делают, потому что они обязаны это делать, а я это друг друга, что называется, всю жизнь или потому, что я заметил, или потому, что попросили, подсказали. Во всяком случае я в своей жизни, не стыдясь могу сказать, много времени потратил на кого-то, на то, чтобы… От этого, знаете, как-то лучше себя чувствуешь, это как-то придает гордости такой внутренней.

С.Н.: А можете назвать один хотя бы эпизод, которым гордитесь, что приняли в этом участие и все-таки удалось ситуацию изменить?

Л.Я.: Мы уже вспоминали сегодня Давида Львовича Боровского гениального. Там очень долго решался вопрос про то, что… Пришли какие-то в 1990-е гг. бандиты, выгоняли его из его мастерской…

С.Н.: На Кропоткинской где-то?

Л.Я.: На Верхней Радищевской. Это еще в лужковские времена было. Я достаточно быстро, агрессивно решил вопрос, ему дали новую мастерскую как раз в Малом Афанасьевском переулке, где сейчас музей Боровского. Я за два или три похода, за два или три скандала… Ну не скандала, но это моя гордость, тогда он был счастлив. К сожалению, он недолго в ней поработал, года два с половиной.

Обычно, когда люди болеют, я помогаю, особенно тем, кто из нашего цеха. И думаю, что оттого, что я этим занимаюсь, занимался много-много лет, может быть, от этого и возникла идея у Жени Миронова и у Маши Мироновой создать фонд "Артист", где я уже все годы в попечительском совете, мы действительно делаем. У нас же в этом смысле удивительная страна: мы так восторгаемся, аплодируем и любим артистов, когда они действующие, которые они привлекают внимание своими работами, но все мы живые люди. У нас же никогда не было таких гонораров, это американцы могут сняться в трех фильмах, а потом до старости жить безбедно, у нас это никогда не наступало. Поэтому артисты, которые стареют и уходят, не работают, у них нет средств к существованию, нет средств к лечению, ни к чему нет. Поэтому в этом смысле я горжусь этим фондом, мы помогаем достаточно могут. Что еще? Я не люблю… Раньше все время говорили про Филатова – ну да, я участвовал во всем этом, конечно, всю жизнь.

Потом есть еще большая глава в моей жизни: я зоозащитник, я много лет, лет 20 занимаюсь тем, чтобы у нас... Вот наконец, сейчас-сейчас будет принят закон, который Владимир Владимирович Путин назвал законом и настаивал на том, чтобы его скорее приняли – это о гуманном отношении к животным. Много его переделывали, назвали "Об ответственном отношении к животным", наконец это будет принято. Я на уровне Думы, правительства, Совета Федерации единственный общественник, который этим занимается уже месяцев 8 на всех совещаниях.

С.Н.: Последний вопрос. Что бы сейчас вас больше всего обрадовало?

Л.Я.: Больше всего меня обрадовало? Если бы мы помирились с Украиной. Потому что сколько времени ни проходит, я ощущаю самый большой идиотизм нашего времени в этом. Это немыслимо, это абсолютно сумасшедший дом. И почему мы не можем убедить или победить кучку националистов жутких? Все, что происходит, сродни тому, что я знаю, может быть, как никто по своим родственникам, друзьям, деятелям культуры и вообще по истории – это очень сродни антисемитизму, что происходит, в причине, то есть беспочвенная ненависть, национализм из таких глобальных вещей.

Потому что я не могу уже слушать телевизор, я не могу слушать пропаганду и с нашей стороны, и с той стороны. Это людей делает дебилами, когда воздуха не остается больше, нечем дышать, когда тебе с утра до вечера, круглосуточно тебя долбят, долбят, долбят. "Первый канал", "Российский канал", "НТВ" – везде все одно и то же, везде одни и те же люди приходят убеждать нас. От этого очень плохо дышится, очень плохо. Хочется, чтобы все-таки как-то воспитывать… Да не воспитывать, слово это ненавижу – предлагать, провоцировать какую-то доброту, счастье, надежду и любовь другими способами. Чем старше становишься, тем становишься сентиментальнее, но я думаю, что в этой сентиментальности нет ничего преступного или порочного – это скорее жизненный опыт, который подсказывает направление, в котором надо двигаться, вот и все.

С.Н.: Это был Леонид Ярмольник в программе "Культурный обмен" на Общественном телевидении России. А я, Сергей Николаевич, прощаюсь с вами. Всего доброго, до свидания.

Написать комментарий

Выпуски программы

Выпуски программы

ГОСТИ

  • Андрей Смирнов актер театра и кино, кинорежиссер, сценарист и драматург, народный артист России
  • ГОСТИ

  • Юрий Башмет альтист, дирижер, педагог, народный артист СССР
  • ГОСТИ

  • Мария Миронова актриса театра и кино, Заслуженная артистка РФ, президент и соучредитель благотворительного фонда поддержки деятелей искусства "Артист"
  • ГОСТИ

  • Сергей Мироненко научный руководитель Государственного архива Российской Федерации
  • ГОСТИ

  • Ирина Герасимова генеральный директор – художественный руководитель Российского государственного музыкального телерадиоцентра, заслуженный работник культуры РФ
  • ГОСТИ

  • Зельфира Трегулова генеральный директор "Всероссийского музейного объединения - Государственная Третьяковская галерея".
  • Показать еще
    Новая шоколадная фабрика открылась в Ярославской области Ее владельцы намерены открыть в регионе еще одно предприятие
    вчера
    Защитникам Отечества вручили награды "Общественное признание" Церемония состоялась в Центральном доме литераторов в Москве
    вчера
    Полный выпуск вчера

    ГОСТИ

  • Сергей Лесков обозреватель Общественного телевидения России
  • ГОСТИ

  • Андрей Осипов автоэксперт, редактор сайта osipov.pro
  • ГОСТИ

  • Олег Прусаков начальник управления защиты прав потребителей Роспотребнадзора
  • Олег Прусаков: Указанная ставка кредита часто не соответствует практике Есть "страшная формула", по которой клиента кроме годовых ждут иные затраты
    вчера
    Главного курганского налоговика задержали за взятку и растрату Следствие намерено ходатайствовать перед судом об его аресте
    вчера

    Какой еще портал активных граждан должен открыться, чтобы у департамента ЖКХ открылись глаза на происходящий бардак?!

    Артем Кирьянов первый зам.председателя комиссии по развитию социальной инфраструктуры МСУ и ЖКХ Общественной палаты РФ
    Памятную доску Борису Немцову установят на доме на Малой Ордынке Ее откроют после согласования с жильцами этого дома
    вчера
    вчера
    вчера
    Путин впервые огласит послание Федеральному собранию не в Кремле Мероприятие пройдет в выставочном зале Манеж
    вчера
    Расстегай с судаком Для защитников традиционных ценностей русского застолья
    вчера
    К Дню защитника Отечества Какой он, настоящий мужчина? Как поздравить любимого человека?
    Полный выпуск вчера
    Показать еще

    Сообщение сайта

    СВЯЗАТЬСЯ С РЕДАКТОРОМ

     
    *Поля отмеченные знаком «звездочка» обязательны для заполнения

    НАПИСАТЬ В ПРЯМОЙ ЭФИР

    Авторизация

    Регистрация
    Восстановить пароль
    *Поля отмеченные знаком «звездочка» обязательны для заполнения

    Регистрация

    *Поля отмеченные знаком «звездочка» обязательны для заполнения

    Восстановление пароля

    Введите адрес почты, который использовали для регистрации, и мы отправим вам пароль.

    Редактирование записи

    Восстановление пароля

    Введите новый пароль и нажмите соxранить

    Новая запись в раздел дежурные

    ОТВЕТИТЬ НА ВОПРОС

    КОД ВИДЕО

    Выберите размер

    twitter vk banner instagram facebook new-comments about:blank