Прямо сейчас
СМОТРИТЕ ДАЛЕЕ
Написать в прямой эфир

Игорь Миркурбанов: Я замечал, что в жизни ты видишь, что шнурок развязался, а на сцене ты почувствуешь, что шнурок развязался - есть разница

12:15, 1 октября 2017

Сергей Николаевич: Здравствуйте. Это программа "Культурный обмен" на Общественном телевидении России. С вами Сергей Николаевич. Актер, с которым нам сегодня предстоит встреча, завоевал театральную Москву сравнительно поздно, но на моей памяти это был самый яркий дебют и самое победительное появление на столичных подмостках. Я рад сегодня приветствовать в студии "Культурного обмена" ведущего артиста театра "Ленком" и Московского художественного театра имени А.П. Чехова Игоря Миркурбанова.

Игорь Миркурбанов – актер, режиссер. Лауреат премий "Золотая маска" и "Хрустальная Турандот", премии Олега Янковского, премии "Московского комсомольца", дважды лауреат премии Олега Табакова. Окончил Новосибирскую консерваторию по специальности "дирижер симфонического оркестра" и режиссерский факультет ГИТИСа (курс Андрея Гончарова и Марка Захарова) по специальности "актерское искусство". По окончании института был принят в труппу театра имени Маяковского. В 1992 году был приглашен в израильский театр "Гешер", где проработал десять лет. В 2013 году был принят в труппу МХТ имени А.П. Чехова.

С.Н.: Игорь, здравствуйте.

Игорь Миркурбанов: Добрый вечер. Какое обязывающее начало.

С.Н.: Между тем это абсолютная правда. И когда я погрузился в изучение вашей биографии, то понял, что это готовый роман – просто книга, которую уже сейчас можно начать писать, наверняка она будет читаться как роман. Что больше всего поражает по крайней мере в начале этой театральной биографии – а она не совсем была театральная, все-таки театр появился чуть позже – вот эта такая страсть к разрывам, страсть к переменам. Ваша история жизни состоит из сплошных уходов. Это что, характер? Судьба? Совпадение каких-то обстоятельств? Вы думали об этом?

И.М.: Нет, я не углублялся в анализ. Но, в общем, конечно, это чем-то обусловлено, я думаю, и, может быть, не только психотипом, не только моей неуживчивостью какой-то. Тут мало очень сознательного, тут мало очень каких-то таких волевых актов или каких-то героических разрывов, прозрений.

С.Н.: Но все-таки ваша семья, как я понимаю, не имела отношения ни к каким художествам, театру?

И.М.: Нет, нет.

С.Н.: И как-то вот театр, искусство когда стали в вашей жизни присутствовать, чтобы стать некоей такой объективной реальностью, без которой вы не сможете жить?

И.М.: Очень поздно.

С.Н.: Поздно все-таки?

И.М.: С точки зрения все более ускоряющегося и сжимающегося времени очень поздно.

С.Н.: Я так понимаю, что все-таки очень большое значение имела музыка, и вы хотели заниматься музыкой: вы будете петь, или будет группа, потом был дирижерский…

И.М.: Да-да, это безусловно.

С.Н.: Это именно музыкальное какое-то начало, музыкальная составляющая была важна?

И.М.: Думаю, да.

С.Н.: Она каким-то странным образом, так сказать, откликнулась вот сейчас уже, когда вы стали заниматься уже просто сольной карьерой. Но вот тогда, в начале почему вы выбрали ее? Вы себе не отдавали отчет, почему вы решили заняться именно дирижированием?

И.М.: Я думаю, она выбрала меня – я надеюсь, что это так. Вообще есть такая теория – теория Мякина – о том, что не прошлое толкает настоящее, а есть какая-то точка в будущем, которая притягивает настоящее. И мне хочется думать, что что-то притягивает.

С.Н.: Что что-то тянуло вас, да. Но это, в общем, была такая провинциальная жизнь, провинциальные города – это был… Кемерово.

И.М.: Да-да, конечно.

С.Н.: Притом что по рождению ваши предки москвичи, да? То есть где-то в 1930-е гг. они были высланы…

И.М.: Там очень такая серьезная, сложная, драматическая коллизия, связанная с моими дедушками и бабушками, прабабушками. Я думаю, что огромное количество семей моих современников имеют похожие истории, связанные с таким глобальным…

С.Н.: Насильственным переселением.

И.М.: …историческим катаклизмом – с переселением…, с разрухой, с классовыми какими-то трагедиями.

С.Н.: Вы хотели из этого как-то вырваться и вернуться туда, откуда начиналась ваша жизненная история, в Москву? Я читал в одном из ваших интервью, что вы приехали с ощущением своего города, своего места именно здесь – это так?

И.М.: Вы знаете, я был ведом. Я бы сам точно не рискнул. Я закончил школу раньше, чем сверстники, потому что вместе с сестрой меня отдали (она на год старше меня)…

С.Н.: Отдали в один класс, да?

И.М.: Да, мы ходили в один класс, чтобы она как бы присматривала. И закончил я рано: в 15 лет я закончил школу и поехал с другом – он был старше меня на два года – поступать. И я сейчас с удивлением смотрю, конечно, на пятнадцатилетних подростков, пытаясь разглядеть сегодня в них свой возраст, когда в 15 лет я сел с товарищем в поезд и трое суток мы ехали в Москву, не имея абсолютно никаких…

С.Н.: Зацепок каких-то? Адресов, где вас бы ждали.

И.М.: Каких-то внятных, объективных каких-то…

С.Н.: Как вам показался этот город? Как вы себя в нем почувствовали?

И.М.: Ну да, он, конечно, меня поразил. Это было еще в ту пору…

С.Н.: Советское время.

И.М.: Конечно, советское время.

С.Н.: А потом прошла целая жизнь, и вы снова вернулись.

И.М.: Мне не хочется думать, что она прошла.

С.Н.: Но там огромный был, достаточно большой период, потому что я так понимаю, что когда вы поступали к Гончарову, вы уже были, как теперь говорят, взрослый.

И.М.: Взрослый, да.

С.Н.: Вы были взрослый, и это был ГИТИС, и это был курс Андрея Александровича…

И.М.: …и Марка Анатольевича Захарова.

С.Н.: Это был совместный их курс, да?

И.М.: Да.

С.Н.: Режиссерский он даже был, да?

И.М.: Да.

С.Н.: И вы как бы в актерскую группу шли?

И.М.: Да-да.

С.Н.: Я знаю, что вы читали Достоевского, что это был монолог князя Мышкина, и это было единственное, что вы подготовили.

И.М.: Невероятная осведомленность. Да, так и было.

С.Н.: У вас не было ни стихов, ни басни, ничего.

И.М.: Ничего не было. Это, конечно, самонадеянность была такая совершенно…

С.Н.: Отчаянная?

И.М.: Отчаянная, да. У меня был монолог, но не сказать, что я прямо очень серьезно над ним работал, что-то эмоционально меня там как бы в нем зацепило. И я не выучил ни басню, к стыду своему, и не был готов с плясками, пением и прочим.

С.Н.: Со всеми этими дисциплинами, которые…

И.М.: Да, которые обязательны. Я их как-то манкировал, и тем не менее…

С.Н.: Но тем не менее было ощущение, что вы можете, вы победите, вам примут с этим? Или это было на удачу?

И.М.: Во многом на удачу, конечно. Я не знаю… Вы знаете, я, наверное, боролся. Не знаю, говорил я это где-то или нет, но я боролся с собственными какими-то недостатками, комплексами. Плюс все, что касается таких публичных выступлений – это мне никогда не было свойственно, я никогда…

С.Н.: Для вас мучителен выход на публику?

И.М.: Да, я никогда не тяготел к каким-то таким… Для меня до сих пор серьезное испытание что наше интервью, что какое-то присутствие…

С.Н.: Надеюсь, не настолько.

И.М.: Да, благодаря вам исключительно, а там присутствие на съемочной площадке, на сцене, конечно, потому что… Есть люди, которые с детства готовы уже стать артистами, грезят этим и имеют на то все основания, какую-то подготовку. Я скорее боролся, сопротивлялся своей такой достаточно болезненной застенчивости.

С.Н.: Мне кажется, что вас должен был полюбить Гончаров: он любил ярких и красивых артистов, любил эти телеграммы в зал, находить открытые эмоции. Он так страшно кричал на всех этих репетициях (я еще в какие-то свои студенческие годы ходил на них). Что дал вам Андрей Александрович? Это была его школа все-таки, если говорить о школе? Кто был ваш мэтр?

И.М.: Мэтр был, конечно, Андрей Александрович Гончаров и Марк Анатольевич Захаров. И тут как раз вот их такое разведение, такое полюсное совершенно давало тот необходимый, мне кажется, для нас для всех объем, нужный для всех объем, который впоследствии создавал таких уникальных и режиссеров, и артистов – таких, как Васильев тот же. Андрей Александрович действительно гениальный и великий педагог. И присутствие Марка Анатольевича создавало…

С.Н.: Какой-то полюс?

И.М.: Да. И они были настолько разные, что и мастерство, и присутствие их обоих, конечно, высекало определенные энергии, какие-то определенные переживания, определенный опыт, который как бы в силу разности этих личностей давал какой-то такой незабываемый, поразительный результат.

Любил ли он меня? Первое время, наверное, да, потому что взял он меня, конечно, за монолог. Он сказал: "Посадите его и дайте воды".

С.Н.: Вы так завелись, да?

И.М.: Я так завелся. Я, правда… Сергей, я не люблю о себе рассказывать, но этот момент я отчетливо помню. Я мало чего помню из своей жизни, но этот момент я помню. Я прочел монолог всего, то есть обычно…

С.Н.: Вас не прервали, ничего?

И.М.: Да, меня не прервали, и я прочитал весь монолог. И он сказал: "Посадите его и дайте воды". Я и белел там, и краснел в процессе. Но я, как мой сын говорит сейчас – ему 14 лет… Я говорю: "Что ты чувствовал?" Мы с ним пошли на съемку на "Первом канале", это было очень поздно, это было тяжело. И он какое-то время в гримерной поспал (полчаса) и…

С.Н.: А он снимался вместе с вами?

И.М.: Да, он снимался вместе со мной. И вот на сцене он вцепился в мою руку (ему было тогда 11 лет), заиграла музыка, мы запели. Потом я спрашиваю: "Андрей, ну что, что ты почувствовал?" Он говорит: "А я забылся". И вот эта формулировка для меня до сих пор – "забылся".

С.Н.: Мне казалось логичным, что после ГИТИСа вы должны остаться в театре Маяковского, хотя я понимаю, что Андрей Александрович уже был как бы на… Или он еще в силе был?

И.М.: Нет, в то время он был в силе.

С.Н.: И был этот знаменитый прекрасный спектакль "Розенкранц и Гильдестерн мертвы", у вас там была небольшая роль, но это обещало новый театр. С этим спектаклем Арье было понятно, что с ним может возникнуть что-то совсем другое в этих стенах.

И.М.: Про небольшую я не согласен, Сергей, она была сюжетообразующая.

С.Н.: Да, там была роль актера.

И.М.: Да, она там очень-очень важная.

С.Н.: Да. Я не помню его очень отчетливо, но помню ощущение от самого спектакля, что это было какое-то новое слово. В этом таком достаточно стабильном театре и формальном, скажем так, с прекрасными актерскими репутациями, с большими звездами вдруг возникает какая-то новая жизнь. Но новая жизнь возникла не там, а возникла совсем далеко, в Израиле, куда уехал Женя, куда уехали его актеры и куда уехали вы. Для вас вот этот отъезд из Москвы – это были тяжелые девяностые годы – был как-то… Опять же, это было стечение обстоятельств или вы решили, что поедете за своим режиссером?

И.М.: Нет, это было, конечно, приглашением на роль прежде всего, потому что здесь все, что касалось театра, вдруг погрузилось в какую-то такую совершенно жуткую…

С.Н.: Тьму и болото.

И.М.: Да, жуткую такую историю. И там как бы возникло предложение по Достоевскому, и я…

С.Н.: Это был Рогожин, да?

И.М.: Да.

С.Н.: Вы уезжаете в Израиль, и это новая публика, это новый театр. Есть знакомые лица – я знаю, что в какой-то момент вы подружились с Михаилом Казаковым, который тоже тогда переехал. Этот опыт что для вас значит сейчас, оглядываясь назад?

И.М.: Мы были в оранжерее.

С.Н.: Вы имеете в виду, что в Израиле это была оранжерея?

И.М.: Да, конечно, сам театр.

С.Н.: "Гешер"?

И.М.: Во всяком случае я могу говорить за себя. Мы были лишены всех тех сложностей, которые, я думаю, преследуют иммигрантов, людей, покинувших родину и приехавших в чужую страну. Это так или иначе связано с какими-то более серьезными, что ли, конфликтными и драматическими противоречиями. Мы все-таки находились… Мы приезжали заниматься…

С.Н.: В свою профессию, да?

И.М.: К знакомым, к своим любимым коллегам заниматься любимым делом, были защищены какими-то зарплатами, с нами работали педагоги – опять же, не бесплатно, но… Играли и спектакли – сначала на русском языке, потом (достаточно быстро) перешли на иврит.

С.Н.: Вы легко его освоили?

И.М.: Да. Я не думаю, что у меня это было сопряжено с какими-то прямо такими… Легко.

С.Н.: Как вам кажется… Мне просто интересно, тем более что эта тема время от времени возникает: русский актер в иммиграции, на чужой сцене, с чужой публикой может выжить и даже иметь успех?

И.М.: Ну вот опыт "Гешера" показал, что может. "Гешер", мне кажется, успешный театр, и в свое время, конечно, мы объездили массу всяких фестивалей, имели, как говорят, приемы хорошие.

С.Н.: Да нет, просто была замечательная пресса, и, судя по всему, был прекрасный театр.

И.М.: Другого такого я опыта не знаю.

С.Н.: Между тем у вас там было одно искушение, о котором часто любят писать критики: когда вас пригласил Стивен Спилберг…

И.М.: Да, но это такой анекдот был.

С.Н.: Но он звучит очень эффектно – вы отказались сниматься в "Списке Шиндлера".

И.М.: Да. Это такой уже анекдот получился.

С.Н.: И все же в какой-то момент этот замечательный театр вы оставляете – ради чего?

И.М.: В то время я тоже как-то мало задумывался об этом. Это как-то случилось, как случается…

С.Н.: То есть вы там перешли, насколько я знаю, в шоу-бизнес, то есть какое-то время это было...

И.М.: Там возникло телевидение. Там было два или три месяца абсолютного безделья, связанного с каким-то моим… Когда человек живет по какому-то расписанию достаточно большое количество лет, как солдат, и вдруг он смотрит в календарь… Мы играли по 28-29 спектаклей в месяц…

С.Н.: Это практически каждый день.

И.М.: Да, и репетиции… По-разному было, но в принципе играли мы много. И вдруг ты смотришь… Это было не два, а два с половиной месяца лежания на море. В общем, это была остановка концептуального ума, остановка всего. Я слушал море, мечтал, очень много смотрел вдаль. И тут случилось телевидение.

С.Н.: В вашей жизни ведь есть и достаточно активно присутствует кинематограф, кино. И ваш удачный был фильм "Вдох-выдох" Ивана Дыховичного, вы как-то всегда находили очень какие-то нежные слова, говоря о нем. То есть кинематографическая история стала как-то развиваться, и я так понимаю, что это тоже было из направлений…

И.М.: Он замечательный, Сергей, не только потому, что он был первым, кто меня…

С.Н.: Заметил.

И.М.: Пригласил, да. Еще и потому, что он, наверное, единственный во всяком случае в моей истории, у которого съемки превращались, конечно, в такую привилегию для меня, в такое не то чтобы безмятежное и радостное времяпрепровождение, но тем не менее они всегда были сопряжены с его присутствием, которое как-то всех очень обогащало в человеческом плане, как-то воспитывало. В общем, это такая, конечно, незабываемая встреча с ним была, потому что это человек совершенно потрясающий. И я ему благодарен, что…

С.Н.: …это было в вашей жизни?

И.М.: Да, отрыв в кино. Он помог мне вернуться в этом смысле. Я не знаю, как дальше сложилась бы моя жизнь. Я сейчас так просто плыву по… Я, возможно, вполне бы там остался…

С.Н.: В Израиле?

И.М.: Да.

С.Н.: Интересно, какие пересечения: известно, что Иван был актером и долгое время играл в Театре на Таганке, он был любимовским актером.

И.М.: Да.

С.Н.: А спустя какое-то время вы играете в Театре на Таганке у Юрия Петровича, но тоже, правда, оттуда быстро уходите. Но все-таки вот Любимов…

И.М.: Но не из-за Юрия Петровича. Там были какие-то другие причины, не творческие совершенно. Я благодарен… Мне ночью позвонила Каталин, жена Юрия Петровича, где-то в половину десятого или в десять: "Не могли бы вы сейчас приехать к Юрию Петровичу на Таганку? Телефон я ваш узнала у Рустама Хамдамова. Мы пришлем машину, Юрий Петрович вас ждет". Это совершенно неожиданно было, я после съемок только-только вернулся. Я говорю: "Да, хорошо, я приеду".

Я приехал, Юрий Петрович кормил меня борщом из буфета и сам ел борщ, предложил мне, сидел в своем легендарном кабинете, и в этот момент говорит: "Вы же Чацкого играли?" Я говорю: "Нет, Чацкого я не играл". – "Сыграете Чацкого через месяц-полтора? Времени очень много. Я сейчас заканчиваю репетиции, мне нужно Чацкий – вы сыграете, да? Я вам могу дать столько-то денег за спектакль". Причем он это сразу, никаких там не было…

С.Н.: Давайте, счет перед вами.

И.М.: Да – просто: "Вы сыграете или нет? Я понимаю, что вы вот такой, но чем бы не Чацкий?" – "Я не играл, но хорошо, я посмотрю". – "Ну вот завтра приходи". Ну и так я стал ходить на репетиции; там у него было два или три Чацких, они друг друга меняли; для них это, наверное, тоже неожиданно было, что появился третий или четвертый – он сидит, смотрит, наблюдает.

Но благодаря Юрию Петровичу я познакомился с Судзуки. Это был конец сезона, я начал репетировать, потом он мне позвонил: "Игорь Витальевич, хотите мы вас в Японию отправим? У нас там Судзуки". Я говорю: "Да, я с удовольствием поеду", потому что я уже о нем читал и смотрел его спектакли здесь. Я был, конечно, также возможности страшно рад, потому что… Как поедешь, да тем более к Судзуки… И два года я к нему ездил в эту деревню знаменитую, и я сейчас многим говорю молодым артистам о том, что это совершенно незаменимый, уникальный опыт работы с ним. Школа или система Судзуки европейского актера невероятно обогатит, обогащает, если быть в профессии как-то заинтересованным.

С.Н.: То есть у вас есть основа – это все-таки система Станиславского в тех вариациях, которые могли предложить Гончаров и Захаров, и совершенно другая театральная система японского театра, театр Судзуки. Если попытаться сформировать, в чем разница?

И.М.: Разница…

С.Н.: Там проживаешь роли и так далее, про систему мы все знаем. А про японцев?

И.М.: Если в двух словах, то самая выразительная, экспрессивная часть российского, русского артиста или европейского – это как-то совсем вверх, вербальное такое, но это верхняя половина, это до пояса.

С.Н.: Верхняя часть.

И.М.: Да – это руки, все остальное, верхняя часть. Что касается технологии, методологии Судзуки – это совсем примитивно, повторяю – это все, что ниже пояса, то есть ноги, походка, ноги в статике. Верх как бы…

С.Н.: Не задействован.

И.М.: Как бы да. Он не то чтобы совсем заморожен, но верх максимально ответственен за микродвижения.

С.Н.: И у них там минимум эмоций, на самом деле, да? То есть очень четкий контроль над каждым движением?

И.М.: Эмоций минимум выраженных, внешне выраженных.

С.Н.: Да.

И.М.: Русский или тот же европейский артист в статике – его тело само постарается на сцене… А поскольку нас всех в первые месяцы обучения учат раскрепощаться всячески, он постарается занять наиболее комфортную какую-то позицию: облокотиться на что-то, если будет на что (на тумбочку, на пианино, на стол, на коллегу). А японец будет стоять как вкопанный, причем приковывая взгляды абсолютно всех, потому что в этот момент в нем происходит невероятная работа, и ты ее как бы чувствуешь. Он как статуя будет стоять сколько нужно – час, два, полтора – это тренинг такой, но это неоценимый опыт, неоценимая технология для российского артиста, которые склонны как бы пренебрегать формой, на мой вкус и на мой взгляд. Не то чтобы пренебрегать, но больше доверять, что ли…

С.Н.: Интуиции, эмоциям?

И.М.: Интуиции, эмоция и так далее. Импровизации.

С.Н.: Импровизации, которая может случиться, а может и нет.

После недавнего периода в Театре на Таганке вы-таки сыграли Чацкого?

И.М.: Да.

С.Н.: Вы уходите оттуда.

И.М.: Да.

С.Н.: Там разные причины, не суть. Но вы все равно уже в другой технике своего опыта, и происходит эта историческая встреча с Константином Богомоловым.

И.М.: Да-да, историческая для меня.

С.Н.: Потому что вы становитесь его таким вот альтер эго, таким ключевым актером.

И.М.: Ну Сергей…

С.Н.: Он много ставит, но все-таки я вспоминаю его работы…

И.М.: Это вы сказали, Сергей.

С.Н.: Да, я сказал, хорошо, пусть эта ответственность будет на мне. Но все же то, что касается "Идеального мужа", то, что касается "Карамазовых ". Я произношу вот эти названия и, конечно, вспоминаю сразу вас. Более того, вообще мне показалось, что вот есть такой театр Игоря Миркурбанова, есть актер-театр.

И.М.: Ой-ой, классно.

С.Н.: Да. Вот он выходит, и все-все выстраивается вокруг него. Это взгляд из зала, на сцене все происходит иначе, и я знаю, как старается Костя всегда очень минимализировать эмоции, как он старается практически исключить эти эмоции актерские – то, к чему приучает русская школа, скажем так. Вам оказалась близкой такая метода, которую предложил Богомолов?

И.М.: Я не помню, чтобы Костя что-то предлагал, какую-то методу.

С.Н.: Да?

И.М.: Да. Конечно, у него есть, конечно, своя методология, свой метод, своя эстетика, своя… Причем он достаточно свободен в этом – его может кидать как угодно. Он не навязывал ничего, он не навязывал каких-то таких приемов. Он очень строго и последовательно строго относится к проявлениям любого рода актерской фальши, такой неправды. Он ее очень чутко слышит, его ухо настроено на какие-то такие проявления. Но это не связано с плюсом, как бы актерским плюсом – это связано скорее с его настройкой на то, что интересно сегодня или будет интересно завтра, что интересно ему или что кажется интересным ему. Вы понимаете, да? Но это никогда не тотальное такое "Давайте проще все" или "Давайте никак, ничего не играйте, никто ничего не играйте". Нет, он просто слышит интонации, интонирует очень чутко сам. Он настоящий артист прежде всего. Я часто с Филиппом Янковским на эту тему шутил в "Карамазовых", что у нас такой режиссер, который с радостью заменит любого из нас.

С.Н.: Что он однажды и сделал, как известно.

И.М.: Сыграет за любого и сделает это, в общем, с присущим ему талантом как никто. И мы поэтому понимаем, что нам никому нельзя расслабляться.

С.Н.: Потому что он вас может заменить в любой момент.

И.М.: Режиссер заменит любого, да. И причем это было не хуже, а это будет Константин Богомолов в роли. Потому что он прекрасно и успешно везде доказал и доказывает. Более того, если Костя ведет какое-нибудь мероприятие, где типа возня…

С.Н.: По сезону, что называется.

И.М.: По сезону, да, во всяком случае я вижу, сколько там скрыто всего нерастраченного актерского. И, в общем… Он совершенно гениален в этих проявлениях.

С.Н.: Вы как-то сказали, что когда вы перестанете работать с Богомоловым, вы уйдете из профессии – это правда?

И.М.: Здесь есть доля максимализма, конечно. Но я честно скажу, Сергей: до сегодняшнего дня я не то что с каким-то не дай бог пренебрежением отношусь к каким-то коллегам или режиссерам другим. У меня недостаточно опыта работы с русскими режиссерами театральными; после того, как вернулся, я по сути работал только с Костей. Но те встречи, которые у меня были – немногочисленные – не воодушевили меня, не воодушевляли. В этом смысле я, наверное, все-таки не то чтобы избалован… Я знаю за собой это – я могу быть нетерпим к каким-то вещам. Я не могу уважать режиссера, который мне скажет "красивей" или "кушать", "отпускаю на обед" или что-то еще. Я не смогу с собой ничего сделать, я знаю это.

С.Н.: Вы развернетесь и уйдете в очередной раз.

И.М.: Да, и на этом все закончится. Понимаете, я не знаю даже, чего здесь больше – какого-то снобизма или…

С.Н.: Но я знаю, что многие актеры вашего класса, скажем так (их очень немного), в какой-то момент разочаровавшись в режиссуре, или уходят в эту режиссуру сами, или каким-то образом все-таки без режиссеров обходятся. Есть такая некоторая актерская самонадеянность: ну что мне может режиссер объяснить, я и так все знаю. С вами такое случается?

И.М.: Хотелось бы, чтобы это как-то не путалось, что ли. Чтобы если уж ты артист, то изволь – это предпочтительнее для меня во всяком случае точно. Но при этом, конечно, необходимо режиссера уважать, хорошо бы бояться еще. Это правда полезно, потому что каждый из нас иногда нуждается в стимуле, который вот в прямом переводе. Страх иногда лучший мотиватор, понимаете, я убежден в этом. Но это все-таки должно быть сопряжено, связано, конечно, с безусловным уважением и любовью, его влюбленностью в тебя и твоей ответной влюбленностью хотя бы на время совместных встреч, хотя бы на это время. Любой другой путь, мне кажется, достаточно… Вот в спорах истина рождается, в конфликтах нечто такое. Мне кажется, ничего здорового, интересного в этом родиться не может – родиться может только эмоциональное состояние…

С.Н.: Мука и раздражение.

И.М.: Да. Влюбленность и состояние каких-то взаимоуважающих друг друга людей.

С.Н.: Но вот на сегодняшний день в вашей жизни на равных присутствуют два театра – "Ленком" и МХТ. Как вам удается совмещать эти два дома?

И.М.: Пока нет с этим проблем: и там, и там замечательные коллеги, я, в общем, прекрасно себя чувствую и во МХТе, и, конечно, в "Ленкоме", который стал мне домом. И Марк Анатольевич Захаров, и Марк Борисович Варшавер, и мои коллеги-друзья там создают все, что необходимо, для того чтобы с радостью приходить туда.

С.Н.: Чтобы приходить в театр с радостью.

И.М.: Да. Вообще то, чем мы занимаемся… Я тоже говорю иногда людям, когда возникают на репетициях какие-то моменты или ситуации, о том, что то, чем мы занимаемся – это вообще привилегия, об этом хорошо бы не забывать, помнить. Это все-таки такое время... Ходить надо не как все-таки в шахту.

С.Н.: Не на работу.

И.М.: Да.

С.Н.: Мы начали наш разговор с музыки, которая, в общем, как-то много всего определила в вашей жизни. И вот сравнительно недавно был ваш сольный концерт, вы подготовили программу. Вы такой востребованный артист, вы там много играете, и все-таки вы нашли какое-то пространство посвятить песне, посвятить вот этой концертной программе. В чем необходимость?

И.М.: Во многом вопреки, я думаю. Я тоже не думал, но как-то случилось и случилось. Я не помню, чтобы я прилагал какие-то прямо титанические усилия, для того чтобы это…

С.Н.: Но вы собрали группу, у вас…

И.М.: Нет, мы как-то связались человечески с…, который руководит "RedSquareBand" – музыкантами, которые активно сотрудничают с федеральными каналами. Они на самом деле прекрасные музыканты – как я шучу, отдельный человек как семь консерваторий: они прекрасно образованы, с изумительным вкусом и техникой. Играют подчас все-таки то, что играют, понимаете? И когда я, скажем, слышу песню, которую мне не понятно, почему так. Не то что мне не понятно, а мне удается достаточно быстро им объяснить, что так это неправильно и так это быть не может. И получается, возникает интерес сделать это иначе.

С.Н.: Но вот вы для своей программы взяли, например, песни Бернеса – вы взяли песни военного времени.

И.М.: Да.

С.Н.: Что они для вас значат? Почему вы взялись именно за этот репертуар?

И.М.: Это время такое, Сергей. Я не думал об этом, правда. Не то чтобы это был какой-то сознательный акт. Тут много было, конечно, каких-то таких… Но то, что сейчас… Я человек сентиментальный, и мне пишут, приходят письма от людей, прошедших войну в достаточно юном возрасте. И когда мне там написал письмо человек, который в 16 лет сидел на полуторке, в них стреляли, убили рядом с ним, и вот он слышит песню…, плакал и вспомнил все это, и очень… Я, конечно, не могу в этот момент не испытывать чувств благодарности или огромной палитры чувств, я не знаю, объема чувств.

С.Н.: Но это совсем другие ощущения, чем те, которые вы испытываете на сцене, играя спектакль, да? Когда вы поете, когда вы видите эти глаза, когда вы не зависите ни от кого…

И.М.: Сейчас, Сергей, я попробую ответить. По поводу этих песен: там же героическое время, оно же все-таки героическое, оно связано с какими-то прямо предельными вещами. И оно рождало такие песни, такие тексты, таких героев, скажем так. Наше время не производит…

С.Н.: …ни такой музыки, ни таких певцов.

И.М.: Конечно, в этом нет нужды – я так жестко сказал, но тем не менее, ведь это же пост… Мы используем то, что создано в разных вариациях, трактовках, интерпретациях и прочее. Во всяком случае я не чувствую и не вижу того, что производит наше время, кроме новизны – оно все большое усложняет, усложняет, и в этом есть смысл. Мы кроме времени ничего не производим; как тот же Мякин утверждает, мы производим время, которым питаются звезды, и все через метаболизм. Такая странная теория у него вообще. А там было что-то предельно подлинное, что ли.

С.Н.: И к вот этой подлинности вы хотите прикоснуться?

И.М.: Наверное, да. Не то чтобы я хотел прикоснуться, но прикосновение здесь правильное слово. Я бы поправил себя в том, что я хочу. Оно вот как тот аттрактор, та точка в будущем, которая притягивает тебя к чему-то, что заставляет тебя в этом участвовать, сопереживать. Все, что у нас осталось – это чувства. У нас не осталось ни науки, ни математики, у нас осталось… Эмерсон, по-моему, сказал уже тогда, что все, что мы имеем – это чувства. Я занимаюсь как бы чувствами, переживаниями.

С.Н.: И ваш песенный опыт – это один из…

И.М.: Да, один из.

С.Н.: …опытов, которые вам дано было пережить и прожить.

И.М.: Да. И музыка – это же все-таки самый, что ли, способ создания визуальных модальностей. Многие мыслят музыкой, музыкальными образами. Я сейчас просто к вам ждал машину, у здания "Ленкома" поток машин, людей, солнце, дождь. И достаточно наушники вставить, и ты из этой реальности выпадаешь и становишься наблюдателем: ты как бы смотришь фильм, в котором ты волен участвовать, волен не участвовать. Но вот это состояние непогруженности для меня важно, оно мне дает какой-то момент отстранения, такую позицию наблюдателя. Мне кажется, это правильно для любого человека, который занимается областью чувств, театром.

С.Н.: Про чувства. Ваш герой в фильме "Вдох-выдох" говорит: "Я был бы очень счастлив, если бы меня все любили". При каком условии вы были бы счастливы?

И.М.: Сергей, счастье… Я для себя такую вывел когда-то формулу, что счастье – это как в кроличьей норе: варенье, которое всегда завтра. Счастье – это варенье, которое всегда завтра, то есть никогда. На самом деле счастье в каких-то простых вещах, хотя я люблю сложное, хотя я понимаю, что оно в совершенно простых вещах. Я люблю сложное, я люблю все сложное. Неправильно так говорить публично, но тем не менее. Мне нравится все сложное. И все, что связано со счастьем, тоже должно быть сложным. Необязательно трудным, но должно быть сложным.

Мне очень нравится тайна. Когда я себя спрашиваю… На море вы выходите ночью, смотрите на это небо. И когда город далеко, когда город один, вы в любом возрасте замираете на какую-то секунду или несколько, и перед чем вы замираете? Тайна, какая-то есть необъяснимость, какая-то сакральность всего. И эта тайна для меня такое важное пространство, составляющая. Мне важно сохранить это. Это не только удивление, но пространство тайны нужно сохранить. И театром я занимаюсь исключительно из-за этого: театр – это место, трещина между мирами, где ты на сцене… Я замечал: в жизни ты видишь, что шнурок развязался, а не сцене ты почувствуешь, что шнурок развязался – понимаете, есть разница. И когда это ощущение тайны сохраняется, ощущение детского кого-то удивления миру, то, мне кажется, даешь тем самым возможность этому иному как-то прикоснуться и войти. Вот такие есть у меня ощущения, вот почему занимаюсь я.

С.Н.: Это был Игорь Миркурбанов в программе "Культурный обмен" на Общественном телевидении России. А я, Сергей Николаевич, прощаюсь с вами. Всего доброго, до свидания.

 

Написать комментарий

Выпуски программы

Выпуски программы

ГОСТИ

  • Ирина Герасимова генеральный директор – художественный руководитель Российского государственного музыкального телерадиоцентра, заслуженный работник культуры РФ
  • ГОСТИ

  • Зельфира Трегулова генеральный директор "Всероссийского музейного объединения - Государственная Третьяковская галерея".
  • ГОСТИ

  • София Троценко арт-продюсер, основатель Центра современного искусства "Винзавод", советник министра культуры РФ
  • ГОСТИ

  • Елена Шубина российский издатель, ведущий специалист в области русской современной прозы
  • Показать еще
    В Москве одну из улиц назовут в честь Эльдара Рязанова Улица расположена на юго-западе Москвы
    6 минут назад
    Штаб Ксении Собчак возглавил Игорь Малашенко В 1996 году он проводил президентскую кампанию Бориса Ельцина
    6 минут назад
    Медвежья доля О тяжелых последствиях браконьерского отстрела диких животных
    18 минут назад

    ГОСТИ

  • Наталья Биттен журналистка, феминистка
  • Ирина Изотова организатор феминистского фестиваля
  • Борис Лордкипанидзе акушер-гинеколог, кандидат медицинских наук
  • Алена Попова общественный деятель, сооснователь проекта "W"
  • Анна Ривина руководитель проекта "Насилию.нет"
  • Феминизм в России Идеология равенства или прикрытие для отстаивания тех или иных политических интересов?
    Полный выпуск 29 минут назад
    Зачем народная артистка России Роксана Бабаян переквалифицировалась в вязальщицы? О проекте благотворительного рукоделия и других добрых делах
    55 минут назад
    Татьяна Москалькова предложила ставить в паспорта штамп о голосовании Омбудсмен считает, что это поможет избежать "каруселей" на выборах
    час назад
    В Амурской области зарегистрирована вспышка пневмонии На карантин закрыто 6 учебных заведений Белогорска
    2 часа назад
    "Почта России" не доставила вовремя запрос от ФСБ компании Telegram "Почта России" доставила письмо по истечении сроков, указанных в запросе ФСБ
    3 часа назад
    Татьяна Фельгенгауэр переведена в послеоперационную палату Ее состояние оценивается как средней тяжести
    4 часа назад
    Из-за сильного снегопада Челябинск встал в огромную пробку На некоторых участках движение составляет не более 7 км/ч
    4 часа назад
    5 часов назад

    У нас нет резервной армии труда. Мы не можем нарастить численность занятых в промышленности, чтобы сделать экономический рывок

    Георгий Остапкович директор Центра конъюнктурных исследований ВШЭ

    ГОСТИ

  • Леонид Антонов координатор общественного движения "Автомобилисты Москвы"
  • Показать еще

    Сообщение сайта

    СВЯЗАТЬСЯ С РЕДАКТОРОМ

     
    *Поля отмеченные знаком «звездочка» обязательны для заполнения

    НАПИСАТЬ В ПРЯМОЙ ЭФИР

    Авторизация

    Регистрация
    Восстановить пароль
    *Поля отмеченные знаком «звездочка» обязательны для заполнения

    Регистрация

    *Поля отмеченные знаком «звездочка» обязательны для заполнения

    Восстановление пароля

    Введите адрес почты, который использовали для регистрации, и мы отправим вам пароль.

    Редактирование записи

    Восстановление пароля

    Введите новый пароль и нажмите соxранить

    Новая запись в раздел дежурные

    ОТВЕТИТЬ НА ВОПРОС

    КОД ВИДЕО

    Выберите размер

    twitter vk banner instagram facebook new-comments