Прямо сейчас
СМОТРИТЕ ДАЛЕЕ
Написать в прямой эфир

Андрей Меркурьев : Как только становится мало творчества, я теряю себя

19:25, 28 октября 2016

Сергей Николаевич: Здравствуйте. Это программа "Культурный обмен" на Общественном Телевидении России. С Вами Сергей Николаевич. Сегодня темой нашей программы станет балет. Кто заставляет посвящать жизнь этому прекрасному и жестокому искусству, которое требует от артиста немыслимых жертв и усилий? Об этом и о многом другом мы поговорим с солистом Большого театра, заслуженным артистом России Андреем Меркурьевым.

Андрей Меркурьев – артист балета, ведущий солист Большого театра, заслуженный артист России. Родился в Сыктывкаре, с отличием окончил Уфимское государственное хореографическое училище имени Нуреева. В 1996-1997 гг. – солист Государственного театра оперы и балеты Республики Коми. В 1997 г. стал солистом Малого театра оперы и балеты имени Мусоргского в Санкт-Петербурге, а в 2001 г. – солистом Мариинского театра. С 2006 г. – солист балета Большого театра, постоянный партнер прима-балерин Дианы Вишневой, Светланы Захаровой и Полины Семионовой.

С.Н.: Здравствуйте, Андрей.

Андрей Меркурьев: Здравствуйте.

С.Н.: Я знаю, что путь Ваш в Большой театр был сложен, труден и достаточно долог. Все-таки Вы из Уфы, потом был, я так понимаю, петербургский Мариинский театр и только потом уже Большой театр. То есть можно подумать, что это было все быстро, но все это происходило достаточно долго и сложно. Вообще, начало творческого пути и жизни балетного танцовщика – оно такое всегда полубессознательное: мама берет за руку и приводит в хореографическое училище или в танцевальную школу. Как было у Вас?

А.М.: В самом начале я хочу поправить, что я сам родом из Республики Коми – город Сыктывкар. А учился я в Башкирии, в Уфе.

С.Н.: Да-да.

А.М.: У меня совсем такая непохожая, наверное, история. Потому что многие рассказывают: кто-то говорит, что увидел в первый раз балет и захотел, кого-то мама привела, кого-то папа, бабушка. У меня все было как-то очень просто. Однажды мама пришла домой и сказала: "Андрюш, ты не хочешь попробовать балет?" Просто предложила мне. Говорит, что приехали из уфимского училища и делают набор детей. И я подумал: а почему бы и нет, надо попробовать.

С.Н.: А у Вас были какие-то уже к этому склонности? Вы как-то хорошо танцевали, были пластичны?

А.М.: Я занимался бальными танцами.

С.Н.: А, были бальные танцы.

А.М.: Но я так занимался, что меня все время брали за шкирку и вели.

С.Н.: То есть особой страсти к этим бальным танцам Вы не испытывали?

А.М.: Они доставляли мне очень большое удовольствие, и у меня есть какие-то награды по конкурсам, меня очень любили. И у меня была расположенность к этому: я очень был музыкален. Но я был очень молод – вернее сказать, маленьким – и мне хотелось не учиться танцам, а гулять. Мне хотелось бегать по стройкам, драться и играть в снежки. Мне хотелось больше вот этого. Но педагог по бальным танцам часто обращалась, когда я прогуливал, к моим родителям и говорила, что вашему ребенку нужно заниматься танцами, потому что у него есть к этому дар.

С.Н.: Было чувство ритма, да? Какие-то данные, для того чтобы этим заниматься?

А.М.: Да.

С.Н.: И мама это чувствовала, видела и решила, что нужно направить Вас именно на эту стезю?

А.М.: Вот честно, не знаю, почему так сложилось – почему она заинтересовалась этим и предложила мне это. Потому что, в принципе, у меня семья абсолютно не театральная: папа – токарь, мама по образованию агроном, но была и спортсменом… Кем только она ни была, в принципе.

С.Н.: И у Вас еще два брата.

А.М.: Еще два брата, да. Причем два брата такие у меня военные. И мы пришли в театр оперы и балеты города Сыктывкара на просмотр. Стоят одни девочки в купальничках, даже в трусиках, потому что маленькие были. И мне как-то так было неловко – думаю: один мальчик…

С.Н.: Вы были один?

А.М.: Один мальчик, да. Пришел один мальчик. Оказалось, что мы пришли очень рано – мы пришли во время, которое было специально для девочек. Нас отобрали три человека – были 2 девочки и я. После этого нас отправили летом на экзамены в Уфу. Я помню, когда нас отсматривали, я понимал, что очень волнуюсь. И когда ко мне подошел директор и спросил: "На какие оценки ты учился в школе? Что у тебя было по математике?" А учиться я не любил: я был троечником, если не сказать двоечником. Помню, когда мы с папой решали какие-то уравнения, математику или какой-то еще другой предмет, он до сих пор может все это решить, а я… Для меня даже таблица умножения давалась очень сложно. Я закрывался в туалет и делал вид, что я как будто бы ее учу, а на самом деле я просто отсиживался. Я не понимал этого, мне очень тяжело давалось…

С.Н.: В общем, похвастаться было нечем.

А.М.: Нечем, абсолютно нечем. Мне было очень стыдно, я стоял-краснел и говорил, что у меня три по математике. И меня взяли. И началось.

С.Н.: Но все-таки, что касается учебы в балетном училище – всюду более-менее один и тот же класс: это станок, это большие усилия, это экзерсис, который надо исполнять каждый день. Вот мне всегда интересно: танцовщик – мальчик, хочет погонять в футбол, сходить в кино, гульнуть, погулять. А вот ты должен каждый день выполнять вот эту норму, иначе ты не будешь танцовщиком. Что Вас заставляло это делать?

А.М.: На самом деле, когда я попал уже в хореографическое училище, конечно, у меня поменялось мировоззрение. И я начал заниматься балетом. И уже не было такой тяги к тому, чтобы куда-то вырваться, где-то погулять. Потому что, во-первых, я уехал от родителей в 10 лет. И для меня был очень большой стресс психологический. Я вспоминаю, что не один год, когда я возвращался от родителей после каникул, я недели две, наверное, находился в реальном стрессе. Я плакал ночами, потому что родители были очень далеко, и мне было тяжело. Но потом я входил в систему и чувствовал себя абсолютно комфортно, свободно – как дома. Первые годы в училище я полностью отдавал себя балету. А потом как-то так пошло по накатанной. Признаюсь Вам, исповедуюсь: наш класс как-то стал не особо заниматься балетом.

С.Н.: Вот так?

А.М.: Потому что к нам стали брать извне, в наш класс поступали все новые, новые и новые. И мы как-то стали несерьезно относиться к профессии. И только к третьему курсу мы как-то сообразили, что надо… Потеряли очень много времени. И еще у меня проблема была в том, что люди некоторые могут похвастаться и сказать: "Мой педагог был такой-то такой-то, такая-то такая-то". А у меня за 8 лет в учебе было, наверное, педагогов 10 по классу. Мы передавались из рук в руки, и это, конечно, сказывалось на дисциплине, на отношениях и тому подобному. Но когда я закончил училище и уже пришел в театр, я только тогда, наверное, понял, только тогда осознал, что это именно то, чем я хочу заниматься.

С.Н.: Вы имеете в виду сцену, грим, публика?

А.М.: Станок.

С.Н.: Даже станок?

А.М.: Даже станок, да. И, скажем так, моя карьера танцовщика уже движется все ближе и ближе к концу, хотя я цепляюсь очень и понимаю, что я нескоро закончу, потому что мне интересны новые формы самовыражения. Если я уйду из большого классического балета, не буду танцевать принцев, еще чего-то. Конечно, надо с возрастом уходить, потому что уже не та форма, скажем так.

С.Н.: То Вы себя найдете все равно в танце, да? Все равно Вы хотите остаться в танце?

А.М.: Из года в год, когда я встаю к станку, я понимаю, что это приносит мне колоссальное удовольствие. И когда я прогуливаю класс – прямо честно говорю, что я его прогуливаю, а такое бывает. Многие считают, что мы такие дисциплинированные: мы все время ходим и в полную ногу занимаемся. Это, конечно, плюс-минус. Я понимаю, лежа в кровати: "Дурачок, вставай, тебе же это нравится". Ведь когда ты встаешь, занимаешься, делаешь батман тандю, мне это нравится. Потому что я его не делаю просто механически изо дня в день, а что-то вношу новое.

С.Н.: Каждый раз.

А.М.: Да. Я добавляю какие-то руки, взгляд, еще плечи. Я не просто делаю заданные движения – я танцую. Нам часто говорили о том, что класс – это для разогрева, это подготовка к чему-то. Для меня класс – это уже танец, потому что это уже ритм музыки, это определенная комбинация, которую ты должен запомнить сразу же, как тебе сказали ее выполнить, а не ошибаться. Это очень дисциплинирует. Но мне нравится это.

С.Н.: Я вот вспоминаю слова Майи Михайловны Плисецкой. Ее как-то спрашивали, что ей помогло так долго оставаться в балете, танцевать в балете: все-таки она танцевала до очень преклонных лет. И она ответила в свойственной ей манере: "Я не любила драить". Имеется в виду оттачивать движения, заниматься классом и так далее. Хотя, естественно, она все это выполняла и делала это со свойственной ей страстью. Но вот "я не любила драить". Дело в том, что, наверное, это возможно в ситуации Плисецкой или вообще прима-балерины и совершенно невозможно в ситуации танцовщика. Как Вы думаете?

А.М.: Мне кажется, просто если сравнивать артиста кордебалета и приму, солиста: все-таки у солистов есть какая-то свобода действий. Они могут позволить себе не прийти на класс в день спектакля – прийти заранее перед спектаклем, разогреться. Они могут руководить своими репетициями, выписывать периодически в удобное им время; количество времени, продолжительность репетиций. А все-таки у артистов кордебалета намного строже дисциплина: если им выписали, они должны прийти. Они все друг от друга зависят. И представляете: выходит 30-40 человек на сцену, должна быть ровность, чистота, а мы поодиночке танцуем. Мы более как бы свободные. Если мы чего-то забыли, мы можем хоп! – и вывернулись. А представляете в кордебалете?

С.Н.: Это нельзя. А Вы ведь недолго танцевали в кордебалете? У Вас был вообще кордебалетный опыт?

А.М.: Большого такого у меня не было, нет. Даже в училище, когда я был уже на втором курсе и мы поступили в театр, нам открыли трудовую книжку (это не была просто стажировка), там даже я практически не стоял в кордебалете: у меня сразу были уже сольные – испанский танец в "Лебедином озере", в "Щелкунчике" испанский танец. Если вальс, то четверка.

С.Н.: Ну а то, что касается этих заглавных партий, когда действительно на Вас во многом держится спектакль? Потом, если танцовщик в классическом балете очень важно и очень ценится это свойство – уметь держать: он хорошо держит, плохо держит – я знаю, на лексиконе балерин это очень важное достоинство, важное качество. Вы помните свой дебют в партии заглавной?

А.М.: Я помню, когда я приехал в Петербург… После училища, после Уфы я проработал год в Сыктывкаре. Там я тоже танцевал сольные партии, только начинал как бы свой путь. А когда я пришел в Михайловский театр – он сейчас Михайловским называется, а тогда назывался Малым или "Малигот"…

С.Н.: "Малигот", да.

А.М.: Театр имени Мусоргского. Я благодарен Николаю Николаевичу Боярчикову – он был главным балетмейстером. Не знаю, что он во мне увидел, но он мне дал шанс. Он меня вызвал в кабинет и сказал: "Я хочу, чтобы Вы были ведущим солистом нашего театра и со временем танцевали весь сольный репертуар". Я, конечно, не мог в это поверить, потому что я не умел поднимать балерину – я мог крутить (то, что на полу), а поднять… Я не владел поддержкой, я в принципе не владел какой-то техникой чисто. У меня было очень много минусов, я был совсем зеленый. И он во мне что-то увидел, понимаете. И он мне дал шанс. И вот 4 года работая в Михайловском театре, я там рос, созревал: я научился поднимать, владеть каким-то танцем (более профессионально, скажем так); научился прыгать, быть как-то более серьезным танцовщиком.

С.Н.: И, в общем, сольный репертуар стали осваивать.

А.М.: И начал осваивать там сольный репертуар. Только сольный репертуар, да.

С.Н.: Но это была такая чистая классика в основном, да?

А.М.: В основном была чистая классика.

С.Н.: Я знаю – и часто танцовщики об этом говорят – что тело определенным образом приспосабливается для классического репертуара, и, скажем, для современного танца, для модерна его надо переучивать, его надо каким-то образом перестраивать. У Вас очень большой уже репертуарный опыт – у Вас были такие периоды, когда Вам надо было приспособиться для новой балетной техники?

А.М.: Я часто слышу о том, что классическому танцовщику не стоит танцевать, например, современный балет. Я категорически с этим не согласен, потому что определенные мышцы задействованы в классическом балете, определенные – в современном. Опять же, какой современный? – есть же много направлений в современной хореографии. И все это помогает – помогает учиться, совершенствовать свое тело, включать новые мышцы, находить новые механизмы. И я был абсолютно всегда открыт.

С.Н.: К любым предложениям?

А.М.: К любым предложениям. Я сидел все время и ждал: только дайте мне танцевать – не важно, что, не важно, сколько. Хоть забесплатно – я хочу танцевать. И еще когда я думал про современный танец, мне часто говорят: "А как вот ты так переключаешься, легко ли тебе танцевать?" Мне кажется, в современной хореографии не нужно бояться. Бояться быть искренним, настоящим, открытым. В классике есть какие-то каноны: есть определенные позиции, есть уже определенный порядок, движения, которые нужно исполнить. А в современном, особенно когда ты работаешь один на один с хореографом, он может и под тебя подстроить, и помочь, и он тебе даст возможность самовыразиться еще.

С.Н.: Что-то под тебя придумать.

А.М.: И там очень много красок. И мне очень нравится современная тем, что я могу быть разным, еще более открытым, более настоящим.

С.Н.: Ну вот то, что касается классического репертуара уже в "Малиготе", когда Вы танцевали – Вам удалось найти своего педагога? Ведь очень же важно, чтобы у тебя был человек, который тебя видит со стороны. Вообще искусство танцовщика построено на том, что ты все время смотришь на себя в зеркало, ты все время как бы выверяешь эту линию, эти жесты, движения и все. И рядом должны быть любящие, понимающие глаза, которые могут тебе что-то подсказать. Вот такого человека Вы нашли для себя уже в Петербурге?

А.М.: В "Малиготе" у меня был Николай Иванович Тагунов. Он был очень строгим, ко мне так вообще кошмарно просто строгим. Ну правильно: он – Мастер с большой буквы, и когда ему дают молодого мальчика, который ничего не умеет делать. При этом ему дают сольные партии со мной репетировать. И для меня каждый раз было очень волнительно, когда я вставал препарасьон, чтобы сделать два тура в воздухе, я думал: "Господи, только бы получилось, только бы получилось". Потому что если не получится, то все, он меня уничтожал.

С.Н.: Изничтожал.

А.М.: Он меня уничтожал. Но я его любил, потому что он прививал мне академизм. Потому что вот есть именно…

С.Н.: Петербургская школа.

А.М.: Да. Причем, мне кажется, он даже сам московской школы, если я не путаю. Но он заставлял не просто наклониться, а прямо до пола. Быть на максимуме, на пределе. Он все время подходил и говорил: "Мальчик, это что? До пола носом достать!" Все время чтобы было на грани. Перейдя в Мариинский театр после, я встретил педагога, который стал мне, наверное, таким как папой, братом, другом – Реджепмырата Абдыева. Вот там я тоже приобрел какое-то, Вы знаете, тепло и доверие. Причем мы иногда не сходились во мнениях. Он мне говорил в одной из моих коронных партий тореадора в Дон Кихоте: "Ну давай, встань вот так вот, как на фотографиях старых". Я поворачиваюсь и говорю: "Но я не могу сейчас так встать – XXI век". Представляете, я сейчас. Причем мне нравятся эти фотографии, мне нравится темперамент, который был раньше… Этого не хватает сейчас.

С.Н.: Да-да.

А.М.: Особенно в характерных партиях. Когда я вот смотрю, мне не хватает – все стало как-то чуть-чуть банально, просто.

С.Н.: Пресно.

А.М.: Ну как-то вот не то – нет такого колорита. И даже когда перечитываешь какие-то книги Дягилева, Мясина, где Мясин описывает, когда он начинает ставить треуголку, что он поехал в Испанию, он разговаривает с теми, учит такие танцы, такие танцы. Я думал: обалдеть, обалдеть. А мы сейчас просто учим порядок и выходим, понимаете. Иногда не хватает какой-то информации еще для молодого поколения, скажем так. И вот мы спорим, спорим, он уже чуть ли не кидает в меня стулом, потому что я не принимаю. На следующий день, переспав вот в этой его идеей, предложением, я говорю: "Вы правы, Вы абсолютно правы – надо так сделать. Только чуть-чуть по-другому". Не в ту эпоху уходить, потому что все-таки всему свое время, эпоха диктует нам быть чуть-чуть другими. Но нельзя забывать то, что было там.

С.Н.: Вообще, то, что Вы закончили уфимскую балетную школу, училище – Вам не мешало, не создавало каких-то комплексов, когда Вы оказались в Петербурге? Все-таки там цитадель классического балета: это улица зодчего Росси – все-все оттуда. И вот танцует новый танцовщик заглавные партии, мы знаем, что он из Уфы и так далее. Вы чувствовали этот петербургский снобизм по отношению к себе?

А.М.: Когда я пришел в Малый театр Михайловский, труппа меня не приняла. Сразу же не приняли; все очень ревностно ко мне отнеслись и очень долго со мной не разговаривали.

С.Н.: Даже так?

А.М.: Да. Было очень тяжело. Мне было очень тяжело как человеку, который приехал из провинции, один в этом городе. Никого нет, денег не хватает на еду. Я помню, даже приехал с одной кастрюлькой и в ней готовил и чай, и все. Ну не было денег; я понимал только, что надо трудиться и все будет. Но потом труппа меня приняла, все стали мне очень хорошими друзьями, меня все полюбили.

С.Н.: А как это произошло, интересно? Это после чего? Поняв, какой Вы классный и славный, или? Каким образом это происходит, когда вдруг тебя люди, которые сторонятся и смотрят свысока, раскрываются тебе, принимают тебя? Вы запомнили, зафиксировали момент, как это произошло?

А.М.: Я помню, что это было очень долго.

С.Н.: Долго?

А.М.: В течение сезона, наверное, меня принимали. А это долго. Я думаю, что это было просто потихонечку, потихонечку; я вышел в одной, может быть, партии, чуть-чуть доказал, что…

С.Н.: Что что-то можете.

А.М.: Да. Я очень любил, когда меня критиковали. Они критиковали прямо в глаза; они обсуждали в коридоре, все артисты, как безобразно я танцевал. И меня это учило, я брал эту нужную информацию и работал над этим. Я помню, даже были такие моменты, когда артисты приходили за кулисы и делали ставки, упаду я или нет. Но зато спустя 4 года, когда я был приглашен Махаром Хасановичем Вазиевым, нашим сегодняшним директором балетной труппы (он сейчас перешел в Большой театр), Мариинский театр принял меня как родного. Так тепло…

С.Н.: Ну Вам уже было столько лет, конечно.

А.М.: Я не ожидал этого.

С.Н.: Да?

А.М.: Да. Я просто не ожидал. И я чувствовал себя так! – я летал просто. У нас была такая сплоченная семья, такой коллектив замечательный.

С.Н.: Вы попали как раз на тот период, когда это был период вот этих великих див, великих звезд: Лопаткина, Вишнева. В общем, так балет русский и вообще классический устроен, что он про балерину: балерина – центр, вершина этого сложного, многотрудного здания. Как Вы ощущали себя в этой системе координат, которая в тот момент сложилась в Мариинском театре?

А.М.: Мне кажется, я бы еще добавил, что я попал в такое золотое время Мариинского театра. Это было уже почти 15 лет назад. Когда шел такой репертуар колоссальный; премьеры, которые будоражили всю театральную общественность. Я знаю, что из Москвы приезжали смотреть все премьеры. Это было новое, мы танцевали форсайт, баланчин. Было очень много всего. А потом, когда я становился потихонечку партнером Дианы Вишневой, Жанны Аюповой, Ульяны Лопаткиной; я видел, как росла на моих глазах Светлана Захарова, которой сейчас восхищается весь мир. И я переживал, я приходил на все спектакли, на них смотрел, переживал за каждую, особенно почему-то за Свету.

С.Н.: Да?

А.М.: Как-то так, да. Я не знаю, почему. Как-то вот она легла мне вот здесь, и я каждый спектакль ходил за нее держать кулачки. Я называл ее птичкой почему-то. Видимо, потому что она такая легкая, и природа ей дала такое изящество, такие линии фантастические: длинные руки, ноги, это лицо… Это картину написать. А когда танцевать – это одно удовольствие. Потому что я очень люблю, когда есть партнерство, когда есть дуэт. И когда в будущем мы начали работать со Светланой и готовить номера для гала-концертов…

С.Н.: Но уже в Большом театре, да?

А.М.: Нет.

С.Н.: Еще в Мариинском?

А.М.: А, нет, наверное, все же в Большом театре уже. И как мы переживали, и как мы радовались нашей премьере, когда мы брались руками на поклон и друг другу вот так вот делали. Понимаете, это дорого стоит, это такая уже история. И я помню, когда мы с Дианой Вишневой первый раз встали в Бразилии… Балет "Манон" – сложнейший. Там такие сложные поддержки, у меня очень сильно болели руки: я был молоденьким еще для этого, еще не созрел для таких больших. В принципе, я был не очень молодой (мне было почти 25 лет).

С.Н.: Но тяжелый балет, да?

А.М.: Но он очень был тяжелый, и я был не готов к этому. И когда, я помню, с Дианой тоже разговаривали, и она говорила: "Я была шокирована, что мне дали тебя". С трех репетиций нужно было бы выйти и танцевать. Но как-то все так сложилось, и я очень рад этому, очень рад.

С.Н.: Я просто хотел вот о чем спросить. Дело в том, что XX в. в балете прошел под знаком мужского танца: мужчина как бы отвоевывал себе пространство. Это началось с Нижинского, а потом и наши великие соотечественники – и Нуриев, и Барышников, и Васильев в балете Григоровича. Мужской танец стал гораздо более выразительным и ярким. Можно привести много имен. Вот Вас увлекала такая перспектива – попытаться сделать что-то без балерины или сделать по крайней мере, чтобы балет был сделан на Вас? Не было такой амбиции?

А.М.: Ну, Вы знаете, я и сегодня об этом мечтаю. Чтобы на меня что-то поставили, чтобы я был один. Может быть, я сам на себя что-нибудь поставлю, так как я уже начинаю немножко переходить в хореографию.

С.Н.: Заниматься хореографией, да.

А.М.: Но в балете для меня главной всегда была балерина.

С.Н.: Все-таки балерина?

А.М.: Всегда. Я никогда не выглядел из-за нее, с самолюбованием таким. Для меня было важно: я лучше упаду, пускай я умру, мне не хватит сил, но я сделаю все, чтобы она выглядела лучше меня.

С.Н.: Сверкала.

А.М.: Сверкала, кружилась, летала и отдыхала на моих руках. Это было для меня всегда первое. И все время… Меня ненавидят, наверное, мои партнерши, потому что я досконально еще ковыряюсь, чтобы у нас было, знаете, как фигурное катание – синхрон, чистота, музыкальность, чтобы это было тютелька в тютельку. Для меня это очень важно.

С.Н.: Самое важное было – результат танца. Он строился именно по такому сценарию.

А.М.: Да, да.

С.Н.: И все-таки скажите, почему Вы ушли из Мариинского театра? Ведь Вы там были любимы, у Вас был прекрасная партнерша. Что случилось?

А.М.: Такая сложная и больная тема для меня, наверное. Потому что я очень переживал, что я так взял в один момент и приехал в Москву. Потому что, действительно, меня приняла и труппа, и город, у меня было очень много друзей там, как-то все сложилось. По духу… По духу это сейчас тоже мой город: я туда приезжаю сейчас, и мне кажется, что это мой город. Хотя, как моя мама говорит: "Мне кажется, твоя родина – там, где у тебя работа". И она, наверное, права в чем-то. Чего-то мне стало не хватать. Честно, меня еще, конечно, перетягивали мои друзья, которые мне все время говорили о том, что мне нужно идти дальше.

С.Н.: В Москву, в Москву, да?

А.М.: Мне нужно в Москву, там больше возможностей, надо расти, надо развиваться, пробовать новый репертуар, не сидеть на одном. У любого артиста бывает такой период, что ты чувствуешь, что тебе чего-то нужно нового.

С.Н.: Поменять, да?

А.М.: Может быть, поменять. Тебе чего-то не хватает. Может быть, ты ошибаешься, когда уходишь. Но я так решил рискнуть, получив приглашение от Большого театра. И я попробовал.

С.Н.: Никогда об этом не жалели?

А.М.: Я жалел только о том, что я ушел не очень красиво. Я ушел не очень красиво.

С.Н.: Была попытка как-то замолить свою вину, объясниться?

А.М.: Безусловно. Я ходил, просил прощения. Но Вы уже понимаете: представляете, Вы меня берете на работу, Вы мне даете, Вы меня растите, поливаете, цветок, а потом он разворачивается и говорит, что уходит на другую клумбу. Безусловно, это обидно.

С.Н.: Эта обида навсегда сохраняется, да?

А.М.: Это очень тяжело, да. Тем более, я говорю, что мы были одной семьей там. А когда один уходит из семьи, это всегда очень тяжело: семья начинает разваливаться – ушел один, ушел второй, третий.

С.Н.: И так, собственно говоря, и произошло потом в Мариинском театре с балетной труппой.

А.М.: Потом так и произошло.

С.Н.: Как принял Вас Большой театр?

А.М.: Мы долго знакомились друг с другом, долго привыкали. Кто-то, может быть, меня до сих пор так и не принял; кто-то не понял. Но со многими артистами у нас сложились очень теплые отношения. Тут, безусловно, в Москве отличается ритм, нежели чем в Петербурге: все время куда-то мы бежим. Скажем, только одно расстояние от дома до работы: в Петербурге Мариинский театр мне был через дорогу. Поэтому, конечно, времени на общение очень мало с артистами, с коллегами. Если сравнивать с Мариинском театром, мы все время проводили вместе время, мы все время обедали, ужинали.

С.Н.: То есть это была больше семья, свой дом, да?

А.М.: Да. Праздники отмечали вместе… Здесь, конечно, абсолютно все другое.

С.Н.: Самая главная, наверное, проблема – особенно артиста в балетной труппе Большого театра – это очень большая труппа, довольно мало реальной возможности выходить на сцену. По крайней мере, то, что мне рассказывали и то, что я знаю: это всегда много составов, естественно, каждому надо дать свой выход, свой вечер. Вы столкнулись с этой проблемой?

А.М.: Когда я пришел в театр, я не столкнулся с проблемой, что мне мало танцевать. Я в первом сезоне исполнил 17 премьер. Это очень много.

С.Н.: Это много, да.

А.М.: И я понимаю коллег, которые на меня смотрели ревностно; может быть, кто-то ненавидел меня за это, когда я, можно сказать, отбирал партии, роли. Я пришел при Алексее Ратманском, и он очень много давал. И в принципе у него была позиция такая: солист обязательно должен выйти в месяц хотя бы два раза на сцену. Так поставили репертуар, он думал об этом. Безусловно, из года в год меняется репертуар: что-то уходит, что-то мы теряем из своего репертуара. А что приносится новое, может быть, не твое. Может быть, хореограф или директор тебя не видит в этой партии. Поэтому бывает не так много выступлений, еще как бы в этом, конечно, причина. Еще хотел добавить, что, когда я пришел в Большой театр, меня очень поразила сплоченность администрации. Я в один день узнал всю администрацию – от генерального директора, помощников и так далее. Меня это очень поразило, потому что я так сравнивал с Мариинским театром: я очень мало знал администрацию за 5 лет, нежели…

С.Н.: Это хорошо или плохо?

А.М.: Это очень хорошо. Потому что я чувствовал, что была команда, была сплоченная команда, которая руководила вместе. И меня это очень увлекало и восхищало.

С.Н.: А кто в тот момент был завтруппы балетной?

А.М.: Завтруппы или директор труппы?

С.Н.: Директор труппы.

А.М.: Алексей Ратманский был директором (хореографом), Иксанов был генеральным директором. И помощники.

С.Н.: Ну вот Ваш приход и дальнейшая Ваша карьера в Большом театре совпала с серией крупных скандалов, которые, в общем, как-то привлекли не в очень хорошем контексте Большой театр. Сравнительно недавно вышел фильм – может быть, Вы его видели – "Большой Вавилон", который снял Марк Франкетти о Большом театре: Большой театр как зеркало русской жизни. Хотя, наверное, не стоило бы сводить это зеркало только к скандалам или каким-то сложностям, которые так или иначе случаются в творческих коллективах. Что Вам помогало как-то дистанцироваться от всей этой шумихи и от всех этих сложных взаимоотношений в коллективе? По крайней мере, Ваше имя никогда не возникало ни в том стане, ни в другом.

А.М.: Время, конечно, было очень тяжелое тогда, что такое случилось. Фильм я так и не смотрел от начала до конца – я его полистал немножко в Интернете. И слышал очень много отзывов от тех, кто хвалил этот фильм; кто-то говорил о том, что хотел больше увидеть нашего труда, нашего тяжелого труда – лучше бы показали о том, как нам тяжело, наш пот, наши репетиции. Это было бы, конечно, интереснее посмотреть, нежели говорить о чем-то другом. Когда сложилась эта ситуация, я понимал: ну что я могу поменять? Конечно, это было все страшно, потому что под подозрением были все. И даже если ты не совершал этого, ты чувствовал, что ты в чем-то виноват, понимаете? Вот у меня была такая ситуация, что как будто это я совершил.

С.Н.: Да Вы что?

А.М.: Потому что случилось, в принципе, вот, в моем доме. И это страшно. Все были под подозрением, никто не знал, кого вызовут на допрос или как это называется. Было, конечно, жутко. Я понимал, что я должен продолжать жить. Конечно, я не входил ни в ту сторону, ни в эту сторону. Потому что я не знал досконально правды, когда все случилось, потому что было очень много версий. У меня не было позиции воспользоваться случаем, чтобы ублажать тому или тому, потому что, в принципе, я понимал, что я должен идти своим ходом и оставаться таким, какой я есть. Поэтому иногда я, конечно, получаю подзатыльник из-за этого – пинок или какое-то недоверие. Меня, может быть, из-за этого не любят, потому что у меня всегда есть свое мнение какое-то, которое я могу высказать.

С.Н.: Как Вам кажется, с приходом Владимира Георгиевича Урина на пост директора Большого театра этот конфликт, который так долго тлел и разгорелся так страшно, закончился?

А.М.: Мне кажется, нам самим нужно его закончить просто всем. Как бы не возвращаться, может быть, к этой теме, потому что эта тема больна, конечно, для семьи, в первую очередь Сергея, пострадавшего. Потому что мы должны понимать, что каждый раз, когда поднимается эта волна, как тяжело в первую очередь его маме. Потому что я все время представляю свою маму: когда со мной что случается, даже самая мелкая какая-то неурядица, что-то плохое, она переживает очень сильно. И, конечно, первое, по кому это бьет – это по семье. Я думаю, что просто надо нам самим это закончить и идти дальше. Идти дальше. Сережа остается сегодня, насколько Вы знаете, в Большом театре, и он будет руководить мастерской хореографов. И у него – как раз мы на днях с ним встречались – большие планы, и мне это очень нравится, потому что у него оптимизм в глазах и желание что-то делать, работать. Это очень хорошо, что он… Я понимаю, что ему все равно тяжело находиться в этой ситуации, и нужно время, чтобы это все как-то улеглось, забылось. Надо идти дальше. Урина я знаю очень хорошо по театру Станиславского и Немировича-Данченко. Он меня всегда очень поражал тем, что как бы я ни пришел, он все время в зале: он все время встречает зрителей, гостей, он все время интересуется мнением по спектаклю. Мы как-то так с ним сдружились, познакомились с его супругой Марией Прорвич, которая тоже восхищала меня своим таким желанием творить, с ее идеями бесконечными – понимаете, поток идей. И реально, вспомните: пару лет назад сколько у нее было премьер! Причем какие хореографы: и Макмиллан, и Ноймайер (она осталась частым у нее гостем). Я очень рад был тогда, когда они работали, как они развивались. Это было очень интересно…

С.Н.: Театр Станиславского и Немировича-Данченко?

А.М.: Да. За ней было очень интересно наблюдать.

С.Н.: Ну, дай бог, чтобы эта линия продолжилась и в Большом театре. Она, в общем-то, продолжается.

Вы заговорили о хореографических опытах, о хореографическом таком начале сейчас в театре. Дело в том, что с хореографами проблема: все-таки Вы в основном перечисляете западные имена, не так много русских хореографов. Я так понял, что Вы сейчас хотите в этом направлении как-то развиваться?

А.М.: Да, я подумываю о том, что все-таки как-то перестроить себя. Даже, может быть, не перестроить, а воплотить мечту детства. Будучи еще ребенком, когда я учился в 10 лет, уже поступил в училище, я закрывался в залах и пытался что-то сочинить. Но у меня ничего не получалось.

С.Н.: Пластические какие-то номера?

А.М.: У меня не получалось ничего, потому что не было опыта – только первые шаги. Слушать музыку и пытаться что-то сделать у меня не получалось. Я собирал вещи и уходил из зала расстроенный. И потихоньку, потихоньку вот сейчас как-то так я что-то делаю. Безусловно, за столько лет в профессии, и возраст мой уже не такой молодой, если сравнивать по балетным меркам. Я многое прошел, мне есть, что сказать, мне есть, что есть сказать зрителю, самовыразиться. И именно в хореографии. Я очень рад, что я могу там высказаться. Первый свой балет я поставил в одесском театре оперы и балета. Такая замечательная история получилась: однажды, будучи еще ребенком, не поступив в училище, я увидел фотографию мамы – она стояла на фоне золоченой такой статуи, статуэтки. И я говорю: "Мама, это что такое? Где ты такое нашла? У нас в Сыктывкаре такого нет". Она говорит: "Это одесский театр оперы и балета". Представляете, раньше, в советское время люди могли просто путешествовать. И мама путешествовала в свободное время. Они покупали путевку и куда-то ездили. И это был одесский театр. И я так потом думаю: надо же, вот так вот случилось. Понимаете, я смотрел все время на эту фотографию и мечтал увидеть это. И прошло вот так много-много лет, и я делаю там первую свою работу, первый полноценный спектакль, до этого не сделав ничего маленького даже. Я очень благодарен этому театру, что они вот так пошли и решились дать неизвестному хореографу (известному танцовщику, но неизвестному как хореографу), не делавшему никогда первые шаги как хореограф. И они меня, скажем так, открыли – первооткрыватели они. Отдельное, конечно, спасибо Ольге Мироновне Зиновьевой, супруге Зиновьева Александра, по книге кого мы сделали. И она мне предложила сделать первую работу. И она как бы спровоцировала, заставила, толкнула меня в спину…

С.Н.: "Иди на Голгофу".

А.М.: Да, да. Я ей тоже очень благодарен, потому что я уже хотел отказываться, потому что срок для постановки был меньше месяца, и мы работали в тяжелое время, когда началась в Одессе война, начались вот эти вот самые конфликты. И мы думали уже, что, наверное, спектакля не будет. Но мы так собрались и его выпустили. И даже многие подходили и говорили: "А Вы поставили именно про это?"

С.Н.: Так все совпало, притом что это задумано было гораздо раньше.

А.М.: Совпало. Да. Потому что история тяжелая – история непонимания человека обществом, и как он борется с ним, доказывая свою точку зрения. И как-то так сложилось, что и очень печальный конец. И все подумали, связали, что вот именно я поставил…

С.Н.: С этими обстоятельствами – печальными обстоятельствами – того времени.

Я знаю, что еще Вы учредили стипендию для учащихся Башкирского хореографического колледжа. Даже есть премия какая-то, которую Вы тоже…

А.М.: Премия в Пермском конкурсе.

С.Н.: В Пермском конкурсе. Это вот на Ваши деньги, на Ваши средства. Это такой благотворительный жест или это как бы благодарность за то, что судьба подарила Вам?

А.М.: Я знаю, что такое помощь и поддержка и как мы всегда нуждаемся, любой человек, даже просто в слове. И я знаю, как тяжело подниматься, когда нет денег, когда не хватает чего-то, внимания. И я подумал о том, что… Мне просто захотелось сделать… Я не знаю, как выразить даже словами, чтобы это не было так навязчиво, банально… Не то что даже банально, а громко… Про конкурс я подумал: а почему бы нет? Почему бы нет? Это приятно – получить премию. Какая-то лишняя премия: представляете, премия Андрея Меркурьева. Может быть, человек, который получит ее, не знает, кто такой Андрей Меркурьев, а мне приятно. Стипендия не дается всем, а идет…

С.Н.: Лучшим ученикам.

А.М.: Идет выборочно лучшему ученику, который подает надежды, который проявляет себя. Не знаю, мне кажется, поддержка – это всегда очень хорошо.

С.Н.: Да это замечательно. Но у Вас был шанс познакомиться со своими лауреатами или стипендиатами?

А.М.: С лауреатами конкурса – да, а со стипендиатами пока никак не получается, потому что занятость. Но в этом году я хочу лично приехать и лично вручить.

С.Н.: И все же, если я Вас сейчас спрошу, что или кто может сделать Вас сегодня абсолютно счастливым, что Вы скажете?

А.М.: Вот первое, что на ум пришло, когда Вы задавали вопрос – мама, наверное. Чтобы она была рядом почаще. Потому что мы очень далеко все время. Мы только здесь близко. Мы очень чувствуем друг друга. Я хочу, чтобы родители – папа, мама – были все время как-то поближе ко мне. Потому что они все время близко с моими братьями, а мне тяжело и мне нужна помощь какая-то. Вы понимаете меня. Потому что все время быть одному и одному тянуть очень тяжело. И чтобы творчество не кончалось. Потому что как только становится мало творчества, я теряю себя. Я задыхаюсь, я тону и лечу в пропасть куда-то.

С.Н.: Дай бог, чтобы этого творчества было как можно больше.

Это был Андрей Меркурьев в программе "Культурный обмен" на Общественном Телевидении России. А я, Сергей Николаевич, прощаюсь с вами. Всего доброго, до свидания.  

Написать комментарий

Выпуски программы

Выпуски программы

ГОСТИ

  • Ирина Герасимова генеральный директор – художественный руководитель Российского государственного музыкального телерадиоцентра, заслуженный работник культуры РФ
  • ГОСТИ

  • Зельфира Трегулова генеральный директор "Всероссийского музейного объединения - Государственная Третьяковская галерея".
  • ГОСТИ

  • София Троценко арт-продюсер, основатель Центра современного искусства "Винзавод", советник министра культуры РФ
  • ГОСТИ

  • Елена Шубина российский издатель, ведущий специалист в области русской современной прозы
  • Показать еще
    15 минут назад

    ГОСТИ

  • Леонид Кошелев член правления Российской ассоциации пилотов и владельцев воздушных судов
  • 22 акушера и главврач помогали петербурженке родить четверню В роддоме №17 Санкт-Петербурга четверня родилась впервые за 50 лет
    час назад
    Герб Владимира История создания геральдического символа древнего города
    час назад
    Три укромных уголка Европы Австрийский Зальцбург, португальская Алгарви, французская Корсика
    час назад
    Цифровой формат: Россияне предпочитают помогать конкретным людям, а не фондам
    2 часа назад

    Музыкальное образование в школе рассчитано на уровень художественной самодеятельности, а от детей надо большего требовать и добиваться

    Роман Бажилин ректор Тамбовского государственного музыкального педагогического института им. Рахманинова
    Забайкальский пенсионер попросил у Владимира Путина могилу и гроб Пенсионер написал президенту, после того как приставы сняли деньги с его карты
    3 часа назад
    Фонд защиты прав дольщиков возглавил Александр Плутник Он руководил Агентством ипотечного кредитования
    3 часа назад
    Владимир Жириновский призвал отказаться от новогодних каникул Лидер ЛДПР заявил, что долгие праздники россиянам в тягость
    4 часа назад
    Министр финансов Антон Силуанов пообещал рост пенсий "выше инфляции" в 2018 году Правительство по итогам года ожидает инфляцию на уровне 3,7 процента
    4 часа назад

    ГОСТИ

  • Андрей Кричевский генеральный директор Российского союза правообладателей
  • Александр Соколов ректор Московской консерватории, экс-министр культуры России
  • Культура и деньги Может ли искусство приносить прибыль, быть тем фактором экономики, который окажет влияние на жизнь всего государства?
    4 часа назад
    Накормить море камнями! Как отдыхающие разрушают экологию Черного моря? И можно ли его спасти?
    5 часов назад
    5 часов назад
    Водителям не запретят снимать на видео сотрудников ДПС С 20 октября вступает в силу новый регламент ГИБДД
    5 часов назад

    ГОСТИ

  • Евгений Ачкасов зав. кафедрой спортивной медицины и медицинской реабилитации Первого МГМУ им. Сеченова
  • Владимир Гришин профессор, доктор экономических наук, основатель системы ОМС в РФ
  • Ольга Лебедь социолог
  • Федот Тумусов первый заместитель председателя комитета ГД РФ по охране здоровья
  • Гузель Улумбекова руководитель Высшей школы организации и управления здравоохранением, доктор медицинских наук
  • Игорь Цикорин сопредседатель Совета общественных организаций по защите прав пациентов при Департаменте здравоохранения г. Москвы, психолог
  • Кто в ответе за здоровье? Может ли забота о здоровье стать не правом, а обязанностью граждан?
    Полный выпуск 5 часов назад
    Показать еще

    Сообщение сайта

    СВЯЗАТЬСЯ С РЕДАКТОРОМ

     
    *Поля отмеченные знаком «звездочка» обязательны для заполнения

    НАПИСАТЬ В ПРЯМОЙ ЭФИР

    Авторизация

    Регистрация
    Восстановить пароль
    *Поля отмеченные знаком «звездочка» обязательны для заполнения

    Регистрация

    *Поля отмеченные знаком «звездочка» обязательны для заполнения

    Восстановление пароля

    Введите адрес почты, который использовали для регистрации, и мы отправим вам пароль.

    Редактирование записи

    Восстановление пароля

    Введите новый пароль и нажмите соxранить

    Новая запись в раздел дежурные

    ОТВЕТИТЬ НА ВОПРОС

    КОД ВИДЕО

    Выберите размер

    twitter vk banner instagram facebook new-comments