Прямо сейчас
СМОТРИТЕ ДАЛЕЕ
Написать в прямой эфир

Сергей Чонишвили: Прожить за отведенный тебе срок много жизней - в этом заключается уровень свободы

22:05, 25 ноября 2016

Гости

Сергей Чонишвили

Сергей Николаевич: Здравствуйте. Это программа "Культурный обмен" на Общественном Телевидении России. С вами Сергей Николаевич. Сегодня мы будем говорить об актерской профессии, о том, как сохранить ее достоинство, как научиться ждать своей роли и своего режиссера, и что делать, когда первую премьеру тебе дают сыграть через 13 лет после начала работы в театре. Об этом и о многом другом мы поговорим с нашим гостем – заслуженным артистом России Сергеем Чонишвили.

Сергей Чонишвили – актер театра и кино, заслуженный артист России. По окончании, в 1986 году, с красным дипломом театрального училища имени Щукина был принят в труппу театра "Ленком". Дважды лауреат премии "Чайка" за роль Ноздрева в "Мистификации" и за роль Кочкарева в "Женитьбе". В 2000 году состоялся литературный дебют Чонишвили-писателя: в свет вышел его сборник "Незначительные изменения". Голосом Сергея озвучена и озвучивается большая часть российских рекламных роликов, документальных фильмов, аудиокниг и анонсов на различных российских телеканалах.

С.Н.: Здравствуйте, Сергей.

Сергей Чонишвили: Здравствуйте.

С.Н.: Я вспомнил эти 13 лет. А между тем, 13 лет – это были Ваши годы в "Ленкоме", где Вы, кажется, со сцены не сходили. Но для меня было большой неожиданностью узнать, что свою премьеру Вы действительно сыграли там так поздно. Я так понимаю, в некоторых интервью Вы говорите об этом с большим сожалением.

С.Ч.: Вы знаете, Сергей, я уже не говорю об этом с сожалением, честно признаюсь. Во-первых, потому, что эту премьеру именно в родной организации, в которой я отработал 13 лет, я сыграл первую. А так я выстраивал свою биографию параллельно с этой организацией. И может быть, благодаря этому я сейчас могу сидеть и общаться с Вами, а не нахожусь либо где-нибудь на кладбище Пер-Лашез, или просто-напросто в какой-нибудь другой организации, которая никакого отношения не имеет к сегодняшней передаче.

С.Н.: К сегодняшней программе. И все-таки эта способность режиссировать свою судьбу, режиссировать свою жизнь – для актера же это очень важно. И я так понимаю, что какие-то уроки Вы получили от своих родителей, потому что они актеры.

С.Ч.: Я Вам скажу больше. Какие-то основные уроки получаешь не только от родителей, которые, конечно дали мне инъекцию вот эту театральную в организм. В общем-то, собственно говоря, я очень серьезно ей сначала сопротивлялся, но потом в один прекрасный момент все так сложилось, что меня направило именно в эту стезю. Но глобально просто с раннего детства – это на генетическом уровне – я анализировал какие-то свои поступки, и поэтому те ошибки, которые я допустил в детском саду, я их не допустил в школе, а те ошибки, которые я допустил в школе, я не допустил дальше.

То есть, в принципе, в тот момент, когда ты доверяешь своему организму, когда ты слушаешь его и пытаешься не абсолютно холодным расчетом и не абсолютно каким-то сиюминутным, порывистым желанием, а вот в сочетании этих двух направлений сделать какой-то тот или иной шаг, в общем-то, это оказывается правильным.

С.Н.: Все-таки эта потребность в актерстве, потребность что-то изображать, потребность "влюбить в себя пространство", как сказано в одном стихотворении, – она была с самого начала?

С.Ч.: Нет, это попытка свободы,потому что изначально я собирался стать российским Жаком-Ивом Кусто.

С.Н.: Вас очень увлекала эта фигура и вообще возможность погружения на дно?

С.Ч.: Меня увлекала фигура, меня увлекал океан. Он меня до сих пор, в общем-то, увлекает.

С.Н.: Влечет.

С.Ч.: Влечет, да. И поскольку я в тот период мало что знал о состоянии территориальных вод, нейтральных вод и прочих, для меня океан был все равно неким связующим пространством, свободным.

С.Н.: И все-таки как можно говорить о свободе? Ну, океан, погружение на это действительно – ты зависишь от тысячи обстоятельств. И это абсолютная тишина, тишина этого океана, этого дна, этого погружения. Вы хотели уйти от суеты? Вы хотели уйти от людей?

С.Ч.: Я проживаю очень много жизней. Вы забываете о том, что я родился в тот период, когда вот-вот-вот должен был произойти у нас коммунизм. Он не случился, и мы обозначили это дело развитым социализмом.

С.Н.: Социализмом, да.

С.Ч.: И поскольку все на сегодняшний день фишки о дешевой колбасе и "Мишках на Севере"… Я слышу и улыбаюсь, потому что я как раз помню прекрасное детство 1980 года, Московскую Олимпиаду, когда мне надо было с утра за десять минут до открытия "Зеленого магазина" (так назывался у нас универсам двухэтажный) добежать, купить два пакета молока, быстро прибежать домой и сварить, потому что иначе через час молоко…

С.Н.: Скисало.

С.Ч.: Скисало, поскольку уже оно было "вчерашней свежести". Я прекрасно помню, что на протяжении, по-моему, лет пятнадцати самым лучшим подарком в Иркутской области был колбасный сыр. Почему? Потому что он долго может храниться, он не плесневеет. Потому что сыра в Иркутской области не было. А в Омской области не было мяса – несмотря на то, что у нас был омский бекон, часть продукции шла в центральные регионы, а часть продукции просто шла в Англию. И я это очень хорошо помню.

Поэтому уровень свободы заключается именно не в том, что тишинау тебя, покой, а в том, что ты можешь прожить какие-то другие жизни и прожить их за тот промежуток времени, который, в общем-то, тебе на Земле отпущен.

С.Н.: Сергей, все-таки сейчас довольно такая устойчивая тенденция, тренд, как теперь говорят, – вспоминать об этом советском периоде даже с некоторой ностальгией: "Ну, не было того, но зато было это". Обращаясь к этому детству, к этой ранней юности, скажем так, есть что-то, что Вы бы хотели перетащить в сегодняшний день?

С.Ч.: Честно? Это очень индивидуальные и маленькие вещи, и это больше связано с моими надеждами и с моей, в общем-то, юностью.

С.Н.: С возрастом скорее, да?

С.Ч.: Да. Я не хочу в свое прошлое. И я совершенно не ностальгирую о времени. Я ностальгирую о конкретных вещах. Я ностальгирую, допустим, о том, что раньше театры всегда ездили летом на гастроли, и благодаря этому я посмотрел всю ту большую страну, которая называлась СССР.

Это прекрасное дело, но глобально это не имело никакого отношения к тем ностальгическим вещам, которые волнуют людей сегодня, потому что всегда существует некоторая подмена тех воспоминаний, которые были, или тех воспоминаний, которых ты не знаешь. Потому что на сегодняшний день это не только касается нашей страны, а это касается как бы человечества вообще. Человечество, развиваясь на технологическом уровне достаточно серьезно и достаточно интересно, становится все-таки тупее и тупее глобально, примитивнее по своим каким-то определенным желаниям, состояниям и стремлениям.

Потому что когда ты называешь фамилии тех людей, которые еще в этой стране – в самой читающей стране – знали люди в 80-е и 90-е, то сейчас люди смотрят на тебя, и ты понимаешь, что либо они вообще не слышали об этом, либо они слышали, но они даже не знают, кто это – ученый, писатель, политический деятель или дворник в соседнем дворе.Понимаете?

С.Н.: Вы закончили Щукинское училище, причем закончили с красным дипломом. Я так понимаю, что шесть театров предложили Вам сразу на выбор… Нет?

С.Ч.: Неправда, неправда.

С.Н.: "Википедия" врет?

С.Ч.: Я Вам расскажу, какая ситуация была. На самом деле мне никто ничего не предлагал.Хотя, как выяснилось, там было две организации, которые ожидали, когда я буду…

С.Н.: А почему Вы театр называете "организацией"?

С.Ч.: Потому что театр – это организация. И чем успешнее организация, тем больше ей идет это прекрасное название. Потому что театр имеет бытовое значение. Как это? "Всем нам не хватает театра". И вот когда ты встречаешься с теми людьми, которым в жизни не хватает театра, ты хочешь их убить!

С.Н.: Замечательно объяснили. Ну и что? Две организации стали бороться за Вас.

С.Ч.: Вопрос по поводу красного диплома. Почему именно красный диплом? Здесь был свой тоже очень тонкий расчет. Дело в том, что я заканчивал институт в то время, когда я как маленькой специалист должен был обязательно куда-то распределиться, иначе мне просто не выдавали диплом на руки. Поэтому если бы я не распределился в Москве, Санкт-Петербурге, Риге, Киеве, Минске – как это сказать? – из тех городов, где существуют хорошие театральные организации со своими традициями и интересами, то мне пришлось бы ехать обязательно куда-то в другое место.

А я точно знал, что в прекрасный, на самом деле прекрасный драматический театр города Омска я не вернусь, потому что я выстраивал свою биографию, а там бы у меня, наверное, все было очень комфортно, очень интересно, но совершенно неинтересно с точки зрения собственного развития. Поэтому, может быть, пришлось бы обязательно просуществовать в нем года три, потому что три года маленький специалист…

С.Н.: Должен отработать.

С.Ч.: А красный диплом давал возможность свободного распределения.

С.Н.: То есть Вы очень старались?

С.Ч.: Плюс второй момент. Не забывайте о том, что когда ты, в общем-то, учишься с утра до вечера, у тебя особо нет времени работать, тебе нужно как-то поддерживать свое собственное состояние, поддерживать штаны и поддерживать свою жизнь.Потому что несмотря на то, что я был пришлый человек в Москве, я общежития не получил и не жил в общежитии. Ну, мне его не дали. Мне поэтому приходилось снимать.

На четвертом курсе, я Вам скажу честно, я жил лучше, чем многие первые годы работы в театре, потому что я получал необлагаемую налогом на бездетность стипендию, которая практически составляла зарплату артиста в театре. Плюс у меня были дипломные спектакли, которые мы играли в студенческом театре, и за это тоже какая-то падала копейка. Плюс у меня было два выигранных конкурса чтецов. И я еще немножечко давал концерты в индивидуальном виде по полтора часа, где я пел, рассказывал, читал и так далее. Поэтому, в общем-то, на четвертом курсе я жил очень неплохо. А дальше я стал жить веселее первый год, но потом тяжелее и тяжелее…

С.Н.: В общем, лафа эта кончилась, да?

С.Ч.: Лафа кончилась, конечно.

С.Н.: Потому что начался театр "Ленком".

С.Ч.: Начался театр "Ленком". Через год после "Ленкома" мне пришлось уйти в армию. Я провел чудесное время в Театре Советской Армии, несмотря на то, что до этого в декабре я должен был уехать в какой-то Красноярский край и, видимо, строить там дороги. Ну, это была необходимость обязательная.

Потому что я помню, допустим, одного прекрасного парня у нас, хирурга, в Омской области, который тоже должен был попасть в нестроевую. И он попал в нестроевую. И он занимался тем, что в Омской области долбил лед и строил дороги. После этого он долго очень пытался стать хорошим хирургом.

Не говорю о таких вещах. Ну, это как бы объективная реальность. Мы живем все по определенным гребенкам, по определенным шаблонам. Поэтому если шесть человек у нас сейчас скажут о том, какое прекрасное было время в 80-е годы, я, в общем, как бы хочу посмотреть на тех людей, которые тут же изменят свою позицию.

С.Н.: Я услышал Ваше имя, вот как-то так прямо услышал – "надо пойти посмотреть спектакль" – от драматурга Михаила Волохова. Это был 1993 год, и это была пьеса "Игра в жмурики". Я ее получил и прочитал в 1991 году. Количество мата, который там звучал, совершенно не поддавалось никакому исчислению. Но, между тем, это был спектакль, который поставил Житинкин, поставил с Вами. И это был такой прорыв в определенном смысле, потому что все ходили смотреть на эти "игры". Вы помните эту работу? Она для Вас что значила?

С.Ч.: Вы знаете, Вы так хорошо сказали: "Вы помните эту работу?" А я: "Простите, какая работа? Какой Вы сказали? Девяносто…" Это очень хорошая вещь, когда встречаешь человека, которого не видел три года, и говоришь ему: "Здравствуй, Коля". А он поворачивается и говорит: "Ты еще меня помнишь?" И думаешь: "Что-то я…"

С.Н.: Просто столько всего было,и как-то Вы так напряженно слушаете мой вопрос, поэтому я подумал, что вдруг Вы уже это и подзабыли.

С.Ч.: Нет, ну что Вы? Значит, на самом деле история была веселая, потому что… Вы абсолютно правы, пьеса была переполнена ненормативной лексикой,но мы ее прочистили. И вообще мы сыграли другой финал, написали там еще две…

С.Н.: Дополнительные сцены?

С.Ч.: Дополнительные сцены, которые через некоторое время (я не помню, когда у Миши выходило полное собрание сочинений) он как раз оттуда вписал. В общем-то, мы играли "Историю в зоопарке" Олби, только на советский лад.

С.Н.: На советский манер.

С.Ч.: Да, вот такая была штука. Это была прекрасная работа, потому что три идиота (в хорошем смысле) собрались просто, чтобы заполнить свой творческий вакуум, и сделали историю, которая, в общем-то, могла продержаться год,но на самом деле в разных видах она держалась до 2005 года.

С.Н.: Вы так долго ее играли, да?

С.Ч.: Да, мы ее играли. Потом мы ее не играли. Потом мы играли уже с другими продюсерами. Потом мы играли еще. Потом мы играли еще. А потом последние года два, наверное, или три у нас был один или два спектакля, мы играли в "Б2" на последнем этаже. Это на кольце, на Большом Садовом кольце, вот этот большой был клуб, и играли там.

С.Н.: Но это была попытка как бы срежиссировать и свою актерскую судьбу тоже, да?

С.Ч.: Это была попытка тоже, да. Во всяком случае можно… Актер – это же очень удобная профессия, понимаете. Можно прекрасно существовать в театре, получать зарплату, говорить какие-нибудь вещи, водить людей на другие спектакли, чужих, и рассказывать о том, как у тебя не сложилась творческая судьба. Надо всегда что-то делать.

В данном случае это была попытка именно сделать, потому что все говорили о ненормативке, а на самом деле те люди, которые приходили, они понимали, что десять минут инъекции – и дальше смотрится спектакль, который честный, который настоящий. И когда мы возили его по разным городам, именно из-за нашей честности, из-за того, что это была не антреприза москвичей! – а это была антреприза москвичей, которые могут и так работать. И вызывало это какое-то уважение у людей в Челябинске, в Новосибирске и так далее. Я имею в виду простых людей, которые просто видели, что приежают ребята и честно работают.

С.Н.: Честно работают. И параллельно шла жизнь в "Ленкоме".

С.Ч.: Параллельно шла жизнь в "Ленкоме".

С.Н.: Где Вы, в общем, довольно быстро как-то тоже прозвенели, хотя роли были все не главные и, как правило, поставлены на других актеров, как я понимаю, да? Вообще существование в "Ленкоме", в этом звездном театре… Вы все-таки застали период, когда вся плеяда была представлена. Это были "первачи", достигшие всякой всесоюзной и прочей славы. Вы понимали, что Вы все равно будете в очереди?

С.Ч.: Я знал это изначально.

С.Н.: Вас это не пугало?

С.Ч.: Вы знаете, когда я пришел в институт, у меня основной задачей было сделать самостоятельный спектакль на четвертом курсе, и еще желательно, чтобы он вошел в ГЭК, в Государственную экзаменационную комиссию. Это бред, когда приходит первокурсник и думает на эту тему. Но тем не менее это случилось.

С.Н.: Вы думали.

С.Ч.: Когда я пришел в "Ленком", я пришел, вытащив свой счастливый лотерейный билет, потому что до этого меня брала "сатира", но им не дали. Я показывался в "Ленком" на самом деле не со своим курсом,я показывался, будучи прилинкованным к показу другого курса. Просто возник такой счастливый билет. Им нужен был человек, который должен был сыграть Никиту в "Жестоких играх", потому что "Жестокие игры" разводились на гастроли в Кемерово и Новокузнецк с "Диктатурой совести", поэтому там был большой такой активный ввод.

И я застал тот самый период, когда в "Ленкоме" человеку пришедшему давали возможность не только находиться на сцене в образе танцующего человечка, а еще и говорить слова. Потому что именно после этого у нас потом пошел период одной постановки в сезон. А при труппе 86 человек, в общем, достаточно сложно что-то кому-то дать. Поэтому были "Жестокие игры", которые опять же закончились где-то году в 2000-м или 2001-м, последние спектакли я доигрывал. Была "Юнона и Авось", который я играл до самого последнего момента, пока я существовал в этой организации, а это назовем так – 24 года с небольшим. Ну и так далее.

С.Н.: "Мистификация"?

С.Ч.: "Мистификация" – это как раз была премьера после 13 лет.

С.Н.: Все-таки премьера – Ноздрев – это была Ваша?

С.Ч.: Да. Но это 13 лет прошло, чтобы я сыграл в "Мистификации". Причем до "Мистификации" уже были и "Жмурики", уже были "Петербургские тайны", уже были какие-то картины, уже была жизнь, связанная с сидением у микрофона. В общем, уже была некая биография.

С.Н.: Была большая-большая биография, с которой Вы уже наконец достигли…

С.Ч.: Да. Это просто была констатация факта такая, тем более что констатация очень интересная, потому что замечательный человек Григорий Горин… В общем, благодаря ему произошла эта история.Потому что то, что было написано Ниной Садур, в общем, как-то оно не складывалось.

И пришел однажды Марк Анатольевич на репетицию.А мы до этого что-то там разминали, разминали, уже какие-то мизансценки даже были. Он посмотрел это дело и сказал: "Ну, это никуда не годится". Дальше была пауза. То есть он сказал "это никуда не годится" – это надо переделывать. Дальше была пауза. В сентябре я получаю текст, который был переделан как раз Гориным, – и я тут же понимаю, про что играть. И дальше сложилось так, что, в общем, все было очень легко и просто.

С.Н.: Вот сейчас, вспоминая этот период, эти 13 лет в "Ленкоме" – при том, что Вы рассказываете, что была достаточно активная творческая жизнь, и это 90-е годы, и время как бы новых надежд и разных разочарований одновременно, – чем для Вас стали эти годы? Чему они Вас научили, прежде всего?

С.Ч.: Они научили меня ждать, во-первых. Они научили меня тому, что… не научили, а утвердили меня во мнении, что ты можешь какие-то вещи делать сам. Более того – ты можешь быть автономен, потому что именно тогда я написал свои первые произведения. Это был период, когда я понял, что как только я пытаюсь совершить сделку с собственной совестью (ну когда уже уровень отчаяния просто вот здесь возникает), то тогда тебе обязательно какой-то кусочек дается.

С.Н.: Кусочек дают.

С.Ч.: И я понял, что, находясь даже в состоянии абсолютной финансовой недееспособности и в абсолютном отсутствии перспектив, я бы сказал так, можно тем не менее придумать для себя ситуацию надежды и даже говорить "нет" при определенных обстоятельствах.

С.Н.: Немало.

С.Ч.: Поэтому это немало, это немало.

С.Н.: Список этот впечатляет. Одним из таких Ваших ноу-хау в этот период становится озвучание, то есть Вы и дублируете, Вы и озвучиваете рекламу. Это был как бы голос рекламный. Это ведь особое свойство – вот это владение голосом. Этот голос, в котором столько обертонов, который…

С.Ч.: Это другая профессия, скажем так.

С.Н.: Это другая профессия. Голосом можно сделать роль, да?

С.Ч.: Да.

С.Н.: Мы же знаем примеры, когда артист озвучивал другого– и это становилось потрясающим совершенно событием. И убери этот голос – и не будет роли.

С.Ч.: И будет другая абсолютно ситуация.

С.Н.: Вы не боялись, что Вы останетесь человеком за кадром, что Вы останетесь человеком в тени этой тонстудии?

С.Ч.: Вы знаете, в определенный момент я начал этого бояться по причине очень простой – потому что опять же существуют расхожие мнения. И какие-то люди мне говорили: "Ну вот и все.Вот и все.Вот и все".

С.Н.: "Ну вот и все".

С.Ч.: И они мне говорят "вот и все" – и я продолжаю как-то в этом существовать. И я начал рекламу-то сдавать в 2005-м. Я к тому времени уже занимался большим количеством документального корпоративного кино и книжками вслух,это было гораздо более интересно. А особенно с учетом того, что книжки вслух – это не то что я сижу и все, что мне кидается, я делаю. У меня есть выбор.

С.Н.: Нет, у Вас были замечательные вещи: это и "Преступление и наказание", это и "Отцы и дети"…

С.Ч.: Это отдельная история, да.

С.Н.: И "Фауст", и так далее. То есть это вся классика на самом деле. Это Вам творчески давало какую-то подпитку? То есть в вакууме ролей, отсутствии…

С.Ч.: Конечно. Знаете, вот можно сказать: я сыграл Раскольникова, я сыграл Фауста, между прочим!

С.Н.: На секунду, да?

С.Ч.: Понимаете, какие это прекрасные вещи?

С.Н.: Мгновения, да?

С.Ч.: Да, мгновения. Кто-то там сыграл, кто-то там, а я вот сыграл… Причем Фауста я сыграл ведь полностью. Нет ни одного такого Фауста, который есть у нас, потому что были восстановлены даже 75 страниц, которые были убраны из основных переводов.

С.Н.: А Вас это как-то подвигло и на собственные писания? Я так понимаю, что выходит книга "Незначительные изменения". Вы в красном шарфе на фоне Марлен Дитрих – что это?

С.Ч.: Книжка вышла в 2000 году – несмотря на то, что она была частично прописана к 1993 году, а частично была прописана к 1998-му. На самом деле первая книжка, которая как книжка, она называлась "Энрика". Это книжка, которую я написал в девять лет, там было несколько рассказов. Помимо этого, я писал очень много сценариев, детективов и сказок. Я два года выпускал в школе нелитературную газетку, которая выходила сначала в единичном экземпляре, но потом, когда однажды люди из-за нее дрались, чтобы ее прочитать, она стала выходить увеличенным тиражом – в двух экземплярах под копирку!

Я, в общем, этим делом занимался. И я всегда на эту тему шучу: писатель Чонишвили родился в первом классе, когда он написал рассказ о том, как мама резала сыр, упал кусок сыра, и мышь его забрала и утащила в норку. Этот маленький рассказ заканчивался очень креативно,это было предложение в одно слово. Я подчеркиваю, что это было предложение в одно слово и звучало оно: "Вот так-то!"

С.Н.: "Вот так-то!"? Здорово!

С.Ч.: В том момент родился писатель Чонишвили.

С.Н.: И почему такие паузы между выходом книг, скажите?

С.Ч.: Честно? Потому что я из этого не делаю профессию,я пытаюсь получать удовольствие. В тот период, когда у тебя ничего нет, ты можешь выплескивать всю свою нереализованную энергию…

С.Н.: В слово.

С.Ч.: Да, в слово. Если превращать это в профессию, нужно к этому немножко по-другому относиться,нужно себя где-то обрезать. Я имею в виду – обрезать не с точки зрения суеты, а с точки зрения того, чтобы не было на тебя влияния чьего-то. Потому что когда ты восемь часов читаешь разные какие-нибудь тексты, они, конечно, тебя выхолащивают, потому что ты так или иначе подключаешься с ним душой, даже если ты сидишь у микрофона. Если ты репетируешь и играешь, ты находишься вот в этом промежутке, и у тебя не так много эмоциональных сил, чтобы что-то создавать и придумывать, потому что ты тем самым будешь вытаскивать либо перекидывать эту эмоциональную составляющую к себе в историю, либо наоборот – ты будешь лишать репетируемую сейчас историю как раз эмоциональной составляющей.

С.Н.: Каких-то своих тонких энергий.

С.Ч.: Да. Был период, когда я думал, что я достаточно быстро все это дело закончу, это был период…

С.Н.: Имеется в виду писательство?

С.Ч.: Да, я имею в виду – закончу с точки зрения последней книжки. Потому что было много свободного времени, я в тот момент занимался тем, что спасал свою собственную жизнь. Но выяснилось, что в тот период, когда у тебя 24 часа болит, ты особенно, оказывается, не можешь выдавать, особенно с учетом того, что до этого уже была борьба за жизнь. И в этот момент ты можешь только принимать. Это было время собирать камни.

С.Н.: А Вы ведете дневник?

С.Ч.: Нет.

С.Н.: Почему?

С.Ч.: Я вел его. Я вел его, когда был в школе.

С.Н.: С тех пор – нет?

С.Ч.: Да, с тех пор не веду. Я бросил его вести в девятом классе.

С.Н.: Говоря об онтологии неприятностей… Ну, в каких-то интервью это проскользнуло, хотя Вы никогда не акцентировали эту тему. Это проблемы со здоровьем, которые у Вас возникли в результате, я так понимаю, травмы, произошедшей на сцене?

С.Ч.: Да.

С.Н.: И на это ушло где-то два года?

С.Ч.: Ну, на это ушло полтора года, скажем так. Если уж совсем глобально говорить, то на это ушло время с 8 февраля по декабрь этого же года, 2008-го.

С.Н.: Это 2008 год?

С.Ч.: Это, считайте, да, 2008 год. 8 февраля это случилось.

С.Н.: Это на спектакле "Женитьба", да?

С.Ч.: На спектакле "Женитьба", да. Но это был… Как это сказать? Это был итог того… Как это сказать? Это был итог моего эксплуатирования своего собственного организма, потому что…

С.Н.: То есть организм, так сказать, дал сбой, да?

С.Ч.: Организм дал сбой и сказал…

С.Н.: Что хватит.

С.Ч.: "Старичок, чуть-чуть обрати на меня внимание". А особенно с учетом того, что наш театр, в котором я находился, он имеет достаточно серьезные физиологические нагрузки. Ну, там нет людей, которые следят за состоянием этих физиологических нагрузок и влиянием на артистов, поэтому у нас летят ноги, спины и так далее в большом количестве.

Но дело не в этом. Дело в том, что рванул просто ахилл, который мог рвануть и в другом месте, но вот он решил сделать это прямо во время спектакля, причем очень грамотно решил сделать. Я, в общем, изменил несколько мизансцену и спектакль доиграл.

С.Н.: Доиграли?

С.Ч.: Да. И все было бы ничего. Мне сделали операцию – все в порядке, все хорошо, я должен был вернуться в строй. И вдруг в один прекрасный момент – через два с половиной месяца, в период реабилитации – он у меня рванул в том же самом месте.

С.Н.: То есть случилось воспаление?

С.Ч.: Он просто рванул второй раз, поскольку разволокненный был весь. И дальше были уже ошибки, потому что мне сделали операцию, сделали ее хорошо, но потом заразили золотистым стафилококком и так далее, и так далее. В общем, мне помогли немцы, которые вырезали мне часть ноги, вырезали мне часть руки, вставили часть руки в ногу, срезали кусочек кожи с бедра и закрыли руку, наш нерастворяемый лавсан заменили на растворяемые нитки. И я, как терминатор, сделан из того, что я, в общем…

С.Н.: Вот этот период же какой-то, наверное, с одной стороны, ужасный, болезненный и грустный, потому что не очень понятно, что будешь делать дальше.Хотя голос в любом случае оставался с вами, но это, наверное, и какая-то переоценка всего, что было в твоей жизни до того и что тебе еще предстоит.

С.Ч.: Ну, такая не глобальная переоценка…

С.Н.: Не глобальная, но во всяком случае…

С.Ч.: Но глобальная в одной вещи, честно скажу. "Старичок, задумайся о себе. И не надо все время пахать накакого-то другого, чуть-чуть доставляй больше удовольствия себе самому". Вот это помогло. Причем это именно со второго раза. Потому что когда первый раз случилось, я был готов обратно броситься в бой. А когда случилось второй раз, я реально об этом задумался и немножечко расчистил свою жизнь.

С.Н.: И вот тогда пришли мысль, что, в общем, с организацией под названием "Ленком" надо завершить отношения?

С.Ч.: Нет, там была другая ситуация. В двух словах. Просто как? Я предложил определенную форму сотрудничества…

С.Н.: Сосуществования, сотрудничества.

С.Ч.: Она вроде бы была принята, но через два месяца…

С.Н.: Выяснилось, что не устраивает.

С.Ч.: Выяснилось, что не устраивает. В тот момент, когда выяснилось, что она не устраивает, мы пожали друг другу руки, и я ушел…

С.Н.: Ну, такой холодок за спиной Вы почувствовали в тот момент, когда этого здания больше не стало?

С.Ч.: Как ни странно – нет.

С.Н.: Нет?

С.Ч.: Я тоже думал, что, наверное, что-то там будет очень серьезно. Нет.

С.Н.: То есть отношения были исчерпаны?

С.Ч.: Видимо, да. Как вот двое супругов расходятся в тот период, когда они начинают друг другу уже вот где-то здесь.

С.Н.: Так получилось, что Вы сразу нашли работу, то есть "Метод Гренхольма"…

С.Ч.: "Метод Гренхольма" – на самом деле не сразу.

С.Н.: Не сразу, да?

С.Ч.: "Метод Гренхольма" случился у меня еще в период тот, когда я находился в организации "Ленком".

С.Н.: А, то есть в любом случае уже такая параллельная интересная театральная жизнь шла.

С.Ч.: Параллельно была, да.

С.Н.: В Театре Наций был этот спектакль Гырдева. И я так понял по Вашим интервью, что Вы нашли своего режиссера, с ним какая-то химия произошла, да?

С.Ч.: Там, понимаете, на каком уровне это происходит? Во-первых, ты встречаешь человека, и еще не зная материала, еще не зная ничего, вы двадцать минут болтаете о каких-то отвлеченных вещах, и он тебе просто нравится. Он тебе нравится на уровне… то, как он себя ведет, то, как он говорит, то, как он смотрит. Он просто тебе нравится как человек. Дальше на следующий день я читаю три его интервью. И я понимаю, что я готов подписаться под тем, что говорит этот человек, потому что он говорит так, как я бы мог сказать, и так, как я хотел бы, например, сказать. На третий день я читаю пьесу – и я понимаю, чтобы это замечательная пьеса и я знаю, о чем играть.

И дальше в период репетиционный происходит удивительная вещь, когда ты ему говоришь: "Скажи, Явор…" А он говорит: "Нет". – "А вот то-то, то-то, то-то, то-то можно так сделать?" – "Да". – "Что хотел сказать?" – "Ну, я, в принципе, то же самое хотел сказать". Когда вы мыслите параллельно. Явор очень закрытый человек на самом деле, и его читать не очень просто как человека. Но в тот период, когда ты занимаешься с таким человеком какой-то творческой деятельностью и вы совпадаете по графикам своих ощущений – вот это очень здорово.

С.Н.: А то, что произошло в МХТ с Константином Богомоловым? Вы же, в общем, заняты во всех его главных, мхатовских по крайней мере, спектаклях.

С.Ч.: Практически.

С.Н.: И с ним все сложно. По крайней мере, не все актеры находят с ним общий язык. И много довольно каких-то ревнивых голосов по этому поводу раздается, и сердитых голосов. Как вам удалось войти в ткань этих сложносочиненных спектаклей?

С.Ч.: Константин Юрьевич очень образованный человек. Я люблю умных людей. Более того, я не считаю, что формула "режиссер должен быть умным, а актер – глупым" должна работать. Для чего-то она должна работать, но в данном случае и режиссер, и актер должны быть людьми умными. И только благодаря тому, что они могут быть умными и могут друг другу говорить какие-то вещи или не говорить, может происходить некое интересное и продуктивное сосуществование.

С.Н.: Сотворчество.

С.Ч.: Да. Потому что я не могу себя, допустим, считать человеком исключительно Константина Юрьевича Богомолова, но тем не менее я нахожусь в его команде. Я не могу говорить о том, что я занят во всех постановках, далеко не во всех, но тем не менее в тех, в которых занят, я знаю, зачем я нужен, я знаю, почему я нужен, и знаю, почему я работаю – потому что прежде всего мне всегда должно быть с человеком интересно.

С.Н.: Во МХТ Вы заняты в четырех спектаклях?

С.Ч.: У Константина Юрьевича – в трех.

С.Н.: В трех. И еще идет "Свидетель обвинения".

С.Ч.: Еще есть "Свидетель обвинения", да,это Мари-Луиз Бишофберже.

С.Н.: Что, в общем, дает основания думать, и даже в какой-то момент у меня возникла мысль, что Вы уже стали мхатовским артистом и вошли в труппу МХТ. Вы не сделали этого. Почему?

С.Ч.: Вы знаете, честно вам скажу. Видимо, есть некий ступор, связанный с принадлежностью, официальной– я имею в виду. Потому что бывает человек, который может являться режиссером, но он не имеет "корочек" – и он не режиссер.

Вот у меня сейчас знакомый человек… Период, какой-то промежуток был, когда мы с ним довольно часто общались. Он один из лучших звукорежиссеров, сделал не одну студию. И для того чтобы ему сейчас преподавать, он вынужден учиться, чтобы получить вот эти "корочки". Так вот, педагог, который ему преподает, он периодически с ним советуется и задает ему вопросы, потому что он некомпетентен в некоторых вопросах. А этот человек не может преподавать, потому что у него этих долбаных "корочек".

Так вот, вопрос по поводу МХТ у меня заключается очень просто. Я корректирую свою жизнь, исходя из жизни МХТ. Я считаю, что гораздо честнее находиться в состоянии таких взаимоотношений, потому что я все равно человек МХТ, я все равно человек именно вот этой организации. Во-первых, я экономлю им финансовые средства. Во-вторых, я имею возможность…

С.Н.: Выбирать.

С.Ч.: Выбирать с точки зрения того, что… не потому, что я хочу или не хочу, а потому, что, в общем-то, я имею на это право, несмотря на то, что моя жизнь связана все равно так или иначе с этим театром.

Очень важный момент заключается… Как сказать? Опять же, именно из-за того, что я человек не ангажированный с потрохами этой организации, я могу сказать, что на сегодняшний день это уникальная организация. И уникальная она по одной простой причине. Это организация, в которой работает огромное количество людей разных направлений. Они могут друг с другом не встречаться в течение долгих лет, потому что они просто не заняты в одних проектах. Это передовое дело, поскольку там существуют разные стили, в этом театре, в этой огромной организации, которая умудряется сама во многом себя обеспечивать заработанными деньгами.

И все это базируется на том, что человек, который является на сегодняшний день фетишем, вдохновителем, духом этой организации, он просто в прошлом был хорошим актером. И он хорошо знает, как темлюдям, которые находятся под его началом, как устроить им жизнь таким образом, чтобы они как можно больше энергии тратили на созидательность и на творчество, а не на поиски какого-то заработка на подтягивание штанов илипроживание какой-нибудь комнаты и так далее, и так далее. Это очень грамотно…

С.Н.: Давайте назовем уже его имя.

С.Ч.: Олег Павлович Табаков. Это очень важно на самом деле. И на сегодняшний день, наверное, это фигура такая уникальная с точки зрения того, что это действенный актер, это человек, умеющий организовывать и сплачивать вокруг себя людей, талантливых людей прежде всего. Человек, который огромное количество "инъекций" дал во внешний мир, и дикое количество людей являются его учениками. Я не являюсь его учеником, но я всегда смотрю на эту фигуру со стороны на протяжении всей своей жизни. И я не перестаю этим человеком восхищаться, могу сказать честно. Вот это сочетание – чутье менеджера, актерское состояние, педагогическая какая-то жилка…

С.Н.: Новое поколение, которое…

С.Ч.: И вот этот точный абсолютный нюх: "Может быть, я не очень понимаю – зачем.Но я понимаю, что это должно быть. А если это должно быть, это должно быть у меня". Это здорово. Вот это здорово!

С.Н.: Вы заняты в двух, как минимум в двух таких скандальных спектаклях. Я имею в виду "Идеальный муж" и "Три мушкетера", которые вызывали очень разноречивую реакцию, критику. Я знаю, что были даже какие-то инциденты на спектаклях.

С.Ч.: Да, да.

С.Н.: Вы вообще… Ну, выходя на сцену, актер чувствует себя, конечно, обнаженным и не прикрытым ничем: вот этот зал и вот эта сцена. А как Вы себя ощущаете в эти моменты, когда, может быть, кричат "позор" или хлопают дверьми? Или пытаются какие-то сделать… Вы были в эти мгновения на сцене?

С.Ч.: Вы знаете, если человек уходит из зала – ну, это его выбор. И я в данном случае стараюсь абстрагироваться от этой ситуации – несмотря на то, что я прекрасно вижу зал, и я понимаю, что я нахожусь на сцене, что идет спектакль. То есть у меня нет вот этого погружения в персонажа настолько, что я ничего не понимаю.

История с тем человеком, фамилию которого я не хочу называть, который просто продумал всю эту ситуацию, когда у нас был скандал после второго акта… Он же пришел в театр тоже, он же работал на собственный пиар. Это у нас болезнь современного общества – такой эксгибиционизм, показать, что "и я". Потому что как случилась та история, через пятнадцать минут вышел материал в ленте.Вот и все. Я просто увидел фотографии.

Более того, поскольку у нас был слегка задержан антракт, у нас наряд милиции приехал чуть раньше. Он приехал в театр и сказал: "У вас здесь идет драка". Им сказали: "Нет никакой драки. Вот послушайте". Они послушали и сказали: "Да, действительно". И они уехали. В этот момент случилась эта история – и они вернулись.

Не хватило там чуть-чуть денег на то, чтобы было заведено уголовное дело, когда ребята заигрались и начались так же хулиганить в Манеже. Потому что на самом деле в тот период, когда они устраивали эту акцию, там была под опасностью жизнь артистки, которая висела просто-напросто под потолком. Могла быть сломана вот эта прекрасная стеклянная перегородка, которая поднимается и опускается, некий такой занавес. И было сломано два микрофона. Вот если был бы сломан третий микрофон…

С.Н.: Это было бы уголовное дело.

С.Ч.: Тогда было бы уголовное дело. Они сломали два микрофона, поэтому там не дотянуло чуть-чуть по деньгам опять же. Это люди, которые хотят вот так заниматься самопиаром. Мне это неинтересно, скажу честно. Пусть они живут просто немножко другой жизнью. Я им предлагаю всегда вот такого рода скандальные штуки, допустим, устраивать где-нибудь в тех местах, где им реально могут ответить, потому что они же все время считают, что можно прийти туда, где безнаказанно это дело происходит.

Как сказал мой хороший товарищ: если был бы жив его учитель, который прошел войну и который в свое время, допустим, достаточно вызывающе себя вел с теми начальниками обкомов и горкомов, которые смели что-то сказать по поводу его скульптур, он бы просто тому человеку, который так поступил в Манеже, он бы просто начистил рыло.Потому что он был прекрасный человек, прошедший всю войну, у него были крепкие руки.

С.Н.: В одном своем интервью Вы сказали: "Я сделал 10 процентов из того, что мог сделать. И это мой осознанный выбор".

С.Ч.: Это было давнее интервью.

С.Н.: Это было давнее!

С.Ч.: "Я сейчас сделал 17 процентов!" Осознанный выбор – это то, о чем я говорил. Я никому никогда не перерезал сонную артерию, я не делал подножки. Когда меня пытались использовать в качестве провокационного материала для того, чтобы другой человек начал работать, подставляя меня, я ставил этого человека в известность, того или иного. Я могу сказать, что сам перед собой я себя чувствую спокойно. Мне интереснее спать спокойно с самим собой, чем думать о том, что где-то я сделал что-то не то ради того, чтобы получить маленькую какому-то сиюминутную выгоду, свои пятнадцать минут славы.

С.Н.: И все же, если была бы возможность что-то изменить в своей жизни, что бы Вы изменили?

С.Ч.: Глобально – ничего. Потому что я понимаю, что каждый день, который был прожит, так или иначе, он сформировал меня такого, какой я есть на сегодняшний день. Может быть, я чуть раньше себя бы возлюбил по-другому, потому что я слишком поздно пришел к мысли о том, что мой организм действительно не вечен. Может быть. Но это не случилось бы глобально раньше, потому что для этого все равно нужен был бы повод.

С.Н.: Какому таланту Вы все-таки больше всего завидуете и каким бы хотели обладать?

С.Ч.: Умением вытаскивать счастливые лотерейные билеты. Я имею в виду – жизненные лотерейные билеты. Потому что очень часто я удовлетворяюсь определенной какой-то своей историей желаний в тот момент, когда я думаю уже о других желаниях. Я прохожу потолок, не испытывая при этом чувства радости. А дорого яичко к Христову празднику всегда. Понимаете, да?

С.Н.: А в Вашей жизни случались чудеса?

С.Ч.: Да, да, неоднократно,но говорить о них бессмысленно, потому что иначе они перестанут быть чудесами.

С.Н.: Это был Сергей Чонишвили в программе "Культурный обмен" на Общественном Телевидении России. А я, Сергей Николаевич, прощаюсь с вами. Всего доброго,до свидания! 

Написать комментарий

Выпуски программы

Выпуски программы

ГОСТИ

  • Ирина Герасимова генеральный директор – художественный руководитель Российского государственного музыкального телерадиоцентра, заслуженный работник культуры РФ
  • ГОСТИ

  • Зельфира Трегулова генеральный директор "Всероссийского музейного объединения - Государственная Третьяковская галерея".
  • ГОСТИ

  • София Троценко арт-продюсер, основатель Центра современного искусства "Винзавод", советник министра культуры РФ
  • ГОСТИ

  • Елена Шубина российский издатель, ведущий специалист в области русской современной прозы
  • Показать еще

    ГОСТИ

  • Михаил Беляев главный экономист Института фондового рынка и управления, кандидат экономических наук
  • Сергей Голодов доцент кафедры статистики РЭУ им. Г.В. Плеханова
  • вчера

    Сергей Лесков: Отсутствие оппозиции является самой большой угрозой для власти. На этом погорели КПСС и СССР

    Сергей Лесков Обозреватель ОТР
    Суд отказал шахтерам из Гуково в апелляции по делу о митингах Суд посчитал, что полицейские пресекли массовую несанкционированную акцию, а не пикеты
    вчера

    ГОСТИ

  • Андрей Осипов автоэксперт, редактор сайта osipov.pro
  • В лес - за едой! Собирательство - традиция или способ выживания?
    вчера

    Дошло до того, что в иные места стало дешевле долететь, чем доехать в плацкартном вагоне

    Александр Рубцов кандидат экономических наук, обозреватель портала Vgudok.com
    вчера

    ГОСТИ

  • Денис Кирис заместитель председателя Комиссии по вопросам развития культуры и сохранения духовного наследия ОП РФ, председатель Независимого профсоюза актеров театра и кино, актер, режиссер
  • Герман Греф занимается медитацией и спортом перед работой По его словам, это помогает избавиться от проблемы больших потоков информации
    вчера
    На российско-белорусской границе могут появиться пограничные посты Ужесточение пограничного контроля возможно с весны 2018 года
    вчера
    В России продлили запрет на "боярышник" Роспотребнадзор продлил запрет на 180 дней
    вчера
    Показать еще

    Сообщение сайта

    СВЯЗАТЬСЯ С РЕДАКТОРОМ

     
    *Поля отмеченные знаком «звездочка» обязательны для заполнения

    НАПИСАТЬ В ПРЯМОЙ ЭФИР

    Авторизация

    Регистрация
    Восстановить пароль
    *Поля отмеченные знаком «звездочка» обязательны для заполнения

    Регистрация

    *Поля отмеченные знаком «звездочка» обязательны для заполнения

    Восстановление пароля

    Введите адрес почты, который использовали для регистрации, и мы отправим вам пароль.

    Редактирование записи

    Восстановление пароля

    Введите новый пароль и нажмите соxранить

    Новая запись в раздел дежурные

    ОТВЕТИТЬ НА ВОПРОС

    КОД ВИДЕО

    Выберите размер

    twitter vk banner instagram facebook new-comments