Актер Алексей Весёлкин: Мы стали быстрее жить. Наши знания уже позволяют совмещать несколько эпох – это не вызывает оторопи

Актер Алексей Весёлкин: Мы стали быстрее жить. Наши знания уже позволяют совмещать несколько эпох – это не вызывает оторопи | Программа: Культурный обмен | ОТР

культура, театр, РАМТ, актеры, спектакль

2021-03-13T22:24:00+03:00
Актер Алексей Весёлкин: Мы стали быстрее жить. Наши знания уже позволяют совмещать несколько эпох – это не вызывает оторопи
Валерий Шадрин: Чеховский фестиваль себя окупает, но без поддержки Правительства России, без Министерства культуры, без Москвы это невозможно
Владимир Познер: Я очень верил в идею, в социализм, в справедливое общество. Бедность, которую я видел в столь богатой Америке, невозможно было принять
Актер Денис Шведов: Самое страшное сейчас – играть в пустоту, в полупустой зал, и, чтобы произошел обмен со зрителем, надо раза в три больше вложить энергии
Актер Валерий Афанасьев: Хочется сочетать искусство и жизнь, - дорого и то, и другое
Алексей Бородин: Весь смысл театра в неожиданном контакте, когда незнакомые люди начинают на что-то одинаково реагировать
Актриса Сати Спивакова: Часто талант не равноценен и совсем не кратен личности, если она находится не в контексте этого таланта
Меценат Ивета Манашерова: Мы к коллекции относимся как к живому организму: она меняется, но каждый коллекционер мечтает что-то сделать при жизни, а не только думать, что будет после
Директор Третьяковской галереи Зельфира Трегулова: Музей в своей работе должен опираться на поддержку общества, государства, меценатов - всех, кто готов поддерживать интересные начинания
Режиссер Евгений Марчелли: Для меня самое сложное во время выпуска спектакля – это поиск языка. Невозможно быстро обратить новых актеров в «свою веру», в свое понимание театра
Актриса Нелли Уварова: Ты уходишь в новый проект, чтобы ощутить новую энергию через людей, режиссеров, методы, но ты уходишь, чтобы все это взять и принести «домой»
Гости
Алексей Весёлкин
заслуженный артист РФ

Сергей Николаевич: Здравствуйте! Это программа «Культурный обмен» на Общественном телевидении России. С вами Сергей Николаевич.

Мы продолжаем наше знакомство с Российским академическим молодежным театром. И сегодня нашим героем станет актер, который существует прекрасно в самых разных амплуа: он и шоумен, и ведущий модных телешоу, и даже радиожурналист. И все же прежде всего он – актер РАМТа, переигравший здесь немало главных ролей. Сегодня у нас в гостях заслуженный артист России Алексей Веселкин.

Леша, здравствуйте.

Алексей Веселкин: Здравствуйте.

Сергей Николаевич: Я на самом деле не без некоторого волнения ждал нашей встречи, потому что воспринимаю вас не только как актера, но и как своего коллегу. Вы ведущий и такой человек с большим радийным и огромным телевизионным опытом. Тем не менее, конечно же, вы прежде всего актер, актер этого театра, один из знаковых актеров Российского академического молодежного театра. Я знаю также, что в вашей жизни огромную роль играла всегда музыка. И даже здесь был в репертуаре спектакль, который был весь построен на рок-н-ролле, и вы были инициатором его.

Алексей Веселкин: Да-да-да. Это давнишняя моя идея была. Неожиданно, что мы с этого начали. У меня вообще корни-то мои такие… в общем-то, генетика такая странная, потому что родители – эстрадники.

Сергей Николаевич: Эстрадники?

Алексей Веселкин: Да, в чистом виде. Папа – танцор, мама – жонглер. И, видимо, эта, так сказать, эстрадность во мне присутствует, безусловно. И вот этот рок-н-ролл, который я в свое время не доиграл – в Щукинском училище, в школе. Вот возникла такая идея таких полуночных спектаклей, которые начинались как бы… Это те люди, которые не успевают прийти в театр. Идея такая была. То есть кто-то ведь позже же заканчивает работать. И она была построена на идее рок-н-ролла, такой генезис рок-н-ролла от звука 60-х до звука 70-х.

И мы его играли, да, какое-то время. Это, кстати говоря, огромная по репетиционному методу работа была, потому что надо было научить… Я-то играл уже так серьезно, то есть практически у меня была такая мощная. А двух других «фанов» этого дела мне пришлось дрессировать. Но отдача была очень мощная!

Сергей Николаевич: Это были вечерние такие действа.

Алексей Веселкин: Да-да-да, действа, такой рок-н-ролл театрализованный, так скажем. Он красивый. Он содержал в себе элементы, знаете, аутентичных инструментов, прямо таких настоящих – вот этой акустики, микрофона, всего. То есть мы там полностью восстановили фактуру этого рок-н-ролла.

Сергей Николаевич: Я так понимаю, что все-таки… Ну, мы с вами более или менее ровесники. И вообще эта, ну я не знаю, эстетика, культура, история рок-н-ролльного движения, звезд рок-н-ролла, этих групп, эти диски, которые покупались за какие-то бешеные деньги и так далее, выменивались и прочее, – все это какая-то особая часть нашего прошлого и нашей души, которая вот таким образом у вас здесь реализовалась.

Алексей Веселкин: Ну да, безусловно. Причем любопытно то, что в этот момент рок-н-ролл как таковой, на мой взгляд, уже не существовал.

Сергей Николаевич: Да, он уже пошел на спад.

Алексей Веселкин: Его нет. И он как явление очень яркое, знаете, оно обычно развивается в одном-двух поколениях. Это связано с уровнем открытия чего-то нового. А потом начинается эксплуатация приемов уже. Поэтому они сейчас и вымирают, эти рок-н-ролльщики. Но осталось-то немного. Мне кажется, что это такой реверанс был, знаете, эпитафия.

Сергей Николаевич: Той эпохе, да?

Алексей Веселкин: Да-да-да.

Сергей Николаевич: И своей юности, я так понимаю?

Алексей Веселкин: Да-да-да. Всему. И себе сказать, что надо угомониться, успокоиться. Это с одной стороны. А с другой стороны, посвящение пионерам нашим. Потому что тем-то легко было работать. А вот здесь, не имея ни инструментов, ни возможностей, вот эти «монстры» потрясающие, которые выползли… Мне кажется, что это реверанс в эту сторону больше был.

Сергей Николаевич: Мне интересно… Я знаю, что ваш сын состоит в труппе театра, вы сидите в одной гримерке и так далее. То есть вы очень близки здесь неформально, скажем так. Как он относится к такой рок-н-ролльной вашей истории?

Алексей Веселкин: Вы знаете, я успел в него эту «прививку» рок-н-ролльную применить. То есть в какой-то момент я понял, что для того, чтобы выстроить некую такую «иммунную систему», нужно в каком-то возрасте напоказывать фильмов из разных жанров, которые точно серьезные такие. Хотя я имею в виду, что серьезные по подходу, потому что есть же и развлекательных огромное количество. Ну, лучшее успел.

И вот по поводу музыки – я все-таки привил ему некий «иммунный каркас», так скажем, который потом сработал, чтобы не воспринимать всякую гадость и дрянь, не тратить на нее время. Он не фан этого рок-н-ролла.

Сергей Николаевич: Нет? Все-таки нет? Они уже…

Алексей Веселкин: Не до такой степени. Нет, сравнить даже невозможно. Это же была такая вещь почти религиозная, ну почти религиозная. Поэтому здесь это не работает уже никак.

Сергей Николаевич: Уже не работает?

Алексей Веселкин: Нет-нет-нет. Это с точки зрения, знаете, такого музыкального дизайна, прикола какого-то, события на уровне личности, конечно. Вот Джо Кокер умер – мы с ним погоревали. Ну, предположим.

Сергей Николаевич: И расхохотались в голос.

Алексей Веселкин: Сипло посмеялись, да. Ну конечно, это не связано с такой отдачей, предположим, когда ты заражен этим.

Сергей Николаевич: Я просто думаю о том, что молодежный театр, он должен схватывать самое-самое…

Алексей Веселкин: Ну, энергию.

Сергей Николаевич: Энергию сегодняшнего дня.

Алексей Веселкин: Энергию, да.

Сергей Николаевич: Как вам кажется, что сегодня определяет эту энергию? Кто? Что? Какое явление?

Алексей Веселкин: А вот это вопрос. Вот это вопрос, кстати говоря. На мой взгляд, такого явления нет.

Сергей Николаевич: Как рок-н-ролл, скажем, для нас, да?

Алексей Веселкин: Нет-нет-нет. Адекватного нет, адекватного нет, когда это меняет и переформатирует полностью. То есть переформатировать мозг, одежду, способ поведения, преклонение перед этим.

Сергей Николаевич: Стиль жизни, вообще все.

Алексей Веселкин: Да, стиль жизни. И самое главное, что он такой позитивно-конструктивный. То есть ты понимал, что это способ высказаться. На мой взгляд, такого нет.

Сергей Николаевич: Нет такого явления?

Алексей Веселкин: Нет. Они черпают, знаете, энергию, собранную из разных источников, потому что просто информации и возможностей получать эту информацию много. Но мне кажется, что это не связано с чем-то ценным. Ну, мне так кажется опять же. Мне кажется, они в этом смысле лишены этого шика. Потому что все, что вы сами вспомнили… Пластинки, которые трудно достать. Или книги, которые тоже попадали к тебе как-то, и каким-то образом ты должен был ее отдать. Пластинку послушать, записать за деньги, отдать. Фильм в Доме артиста ночью посмотреть. И ты его помнишь всю жизнь, потому что ты воспринимаешь все.

Сергей Николаевич: В этой связи, конечно, интересно то, что касается аудитории – аудитории Российского молодежного театра. Это, в общем, молодые люди. Вы в любом случае ждете встречи с этими молодыми людьми. Они как-то в восприятии театра – ну, искусства достаточно архаичного, такого старинного, – они как-то поменялись за эти 30 лет, что вы состоите здесь в труппе?

Алексей Веселкин: Ну, мне кажется, поменялись. Причем вот тут надо сказать, что поменялись они именно в лучшую сторону.

Сергей Николаевич: Да?

Алексей Веселкин: Да. Я вам сейчас объясню – почему. Во-первых, огромная работа была проведена в течение огромного (извините за тавтологию – «огромная» и «огромного»), большого количества времени, чтобы вырастить эту аудиторию.

Сергей Николаевич: Свою публику.

Алексей Веселкин: Свою публику, да. Потому что у нас публика своя. Потому что в других театрах, попадая на спектакли или участвуя в антрепризах, я понимаю различия, в принципе, кто это. И надо сказать, что раньше была такая практика, которая убивала нас, – коллективные походы. Вот коллективные походы в театр…

Сергей Николаевич: Ну, с классом.

Алексей Веселкин: С классом, да. Это – пиши пропало. Потому что если даже очень хорошо что-то там и для них узнаваемо, особенно такие истории, знаете, подростковые, связанные с любовью какой-то или с зарождением чувства, происходил такой процесс… Они как бы стеснялись этого. А если ты стесняешься, то ты должен реабилитировать себя, что ты типа не способен это воспринимать: «Я все равно крут. Я над этим». И отчебучивали какие-то шутки или какой-то шум, фон какой-то. Тем самым они, в общем, в принципе, губили что-то.

Начинается спектакль по «Алым парусам» предсказанием Эгля. Женя Дворжецкий в театр тоже только пришел. Он поднимается из дыма какого-то, такая картинка красивая. И он говорит: «Я – Эгль». Он вылезает. Дым пошел, красный какой-то с голубым. «Я – Эгль». А оттуда: «А я – Вася». Сейчас этого, конечно, в принципе нет. Во-первых, нет этой практики. И потом, люди идут в театр уже совершенно по-другому.

А, вот парадоксальная вещь. Несмотря на то, что все вокруг мультиплицировано, с точки зрения того, что много-много можно повторить, в любой момент посмотреть, театр с этим не связан. То есть он не связан с повторением в чистом виде. То есть ты посмотрел в YouTube или где-то, что такое. А там такой практики нет. Это первое. Поэтому они попадают как бы в среду необычного. Вот здесь темп и ритм другие. Здесь встречают их. Оно вдруг живое, вдруг для них.

Сергей Николаевич: И они включаются?

Алексей Веселкин: Они включаются и как бы с уважением к этому относятся. И рядом находятся взрослые. Вот чего мы добились? Очень качественно другая аудитория – с точки зрения, что взрослый, подросток, ребенок или кто-то. То есть они все вместе. Вот это идеальный зал.

Сергей Николаевич: Я знаю, что здесь вообще пространство (может быть, у нас будет даже возможность об этом еще поговорить отдельно), оно же ведь безумно интересное. В этом году этому зданию исполняется 200 лет.

Алексей Веселкин: Да-да-да.

Сергей Николаевич: И сколько всего с ним было связано! И сколько театров здесь перебывало на самом деле – и до революции, и после.

Алексей Веселкин: И очень интересные.

Сергей Николаевич: Очень интересные, очень необычные театры. Я знаю, что даже какие-то действа, променады по самому зданию устраиваются, типа экскурсии, да?

Алексей Веселкин: Да-да-да.

Сергей Николаевич: И вы одну из них вели?

Алексей Веселкин: Я вел, да, рассказывал. Как раз я стоял на этой лестнице и сам для себя… Причем я этого тоже не знал. Век живи – век учись. Работаешь в этом театре, а какие-то вещи ты упускаешь, потому что ты изнутри на это смотришь, а не со стороны.

Я выяснил, что вход главный, где зрители заходят, его в принципе не было. Кареты подъезжали к лестнице. То есть они как бы объезжали театр, выезжая на Большую Дмитровку. Представляете, как интересно? Потому что раньше же самой вот этой раздевалки, с чего начинается, как Станиславский говорил…

Сергей Николаевич: Гардероба.

Алексей Веселкин: Да. С вешалки. Вешалки-то раньше не было.

Сергей Николаевич: Они сбрасывали шубы и поднимались.

Алексей Веселкин: В том-то и дело, да-да-да. То есть принцип существования в театре другой был. Они сбрасывали, оставляли это, видимо, в экипажах. А потом экипаж еще заезжал, причем без звонка, не по телефону. Сейчас же надо позвонить, чтобы машина подъехала.

Сергей Николаевич: Долго ждать.

Алексей Веселкин: Да. А там интуитивно он подъезжал. Они поднимались по этой лестнице и растворялись уже…

Сергей Николаевич: А вообще вы верите в эту магию места, в магию стен? Все-таки театр – это такое намоленное место.

Алексей Веселкин: Сейчас уже – да. Но это ведь сразу понять невозможно.

Сергей Николаевич: Нет?

Алексей Веселкин: Нет, невозможно. Ты же попадаешь с улицы, так сказать, полувыучкой, студентом.

Сергей Николаевич: Как всегда, про выучку. Вы закончили Щукинское училище. Это знаменитый курс Катин-Ярцева, замечательного педагога, вырастившего целую плеяду звезд, безусловно.

Алексей Веселкин: Да-да-да, выдающего.

Сергей Николаевич: Одним из его заветов был: «Если вы придете в театр, вы будете ждать, вам придется ждать».

Алексей Веселкин: Да. Это я лично слышал.

Сергей Николаевич: Это он вам сказал?

Алексей Веселкин: Это лично я слышал, да. И я в тот момент, когда он их сказал… Он вообще же проводил, помимо мастер-классов всяких, связанных с профессией, что я мало помню, кстати говоря… А вот какие-то вещи такие, связанные с некими такими советами, вообще что есть что – вот это очень важно. Потому что худрук (сейчас я уже понимаю) – это не всегда профессия. Худрук – это больше мудрость некая, причем которая всплывает потом уже, позже.

Одно дело – заявление: «Вам придется ждать в театре». Тогда оно на меня не произвело впечатления. А оказалось, что не просто ждать роли. В театре ты ждешь постоянно. На репетиции ты сидишь и ждешь. Ты выхода ждешь. Ту же роль ты ждешь. Ты ждешь все время. То есть это больше, чем просто ждешь.

Сергей Николаевич: А чем вы занимаетесь в этот момент, в момент ожидания? Чем вы заполняете это ожидание?

Алексей Веселкин: Ну, у меня тот случай, когда мне не очень часто приходится заполнять это ожидание, потому что я все равно чем-то занимаюсь. То есть у меня другая проблема есть. Я очень плотно…

Сергей Николаевич: Очень плотно заняты всегда?

Алексей Веселкин: Занят, да. Вот этот сезон вообще для меня уникальный, потому что три большие работы, которые… Актер может всю жизнь к этому идти. То есть это Фамусов в «Горе от ума», премьера «Проблемы» по Стоппарду и Сильвио в «Выстреле» по Пушкину. И это в одном сезоне. Поэтому тут не ожиданий.

Сергей Николаевич: Не до ожиданий, да.

Алексей Веселкин: Тут ожидание другое: когда перерыв? Понимаете? Вы знаете, у меня как-то проблемы ожидания нет. Но я к этому… Нет, я скажу так: я к этому отношусь достаточно конструктивно. То есть меня это не бесит. Потому что я понимаю, что если тебя вызвали не репетицию, то ты же пришел на работу. Ну и должен пройти какой-то период времени, когда тебя позовут на сцену. Потому что многие, естественно (чему тоже не учат), говорят: «Ну что, не могли вызвать позже?» – предположим. Ну, не могли, потому что…

Сергей Николаевич: …ты должен включиться в какой-то момент, который нельзя высчитать.

Алексей Веселкин: Ну да. Или режиссер… Часто они подвисают.

Сергей Николаевич: Слушайте, сейчас вы перечислили как раз ваши новые работы. А я хотел вспомнить одну из ключевых таких ваших работ – спектакль, с которого, в общем, начался бородинский период. Это «Ловушка 46, рост второй» по пьесе Юрия Щекочихина, когда собралась целая плеяда молодых. Это новое первое поколение РАМТа (тогда это еще, правда, был Центральный детский театр). И это, в общем, спектакль, который репетировался вне всяких, так сказать, планов и официальных утверждений. Кажется, он не был залитован.

Алексей Веселкин: Нет, он не был залитован.

Сергей Николаевич: Не залитована была пьеса. Мне кажется, какое-то ощущение перемен, перестройки, как угодно, у меня было связано именно с этим спектаклем.

Алексей Веселкин: Да. А так оно и есть.

Сергей Николаевич: Так оно и было, да?

Алексей Веселкин: Так и было, конечно.

Сергей Николаевич: Потому что это был совершенно новый взгляд на реальность, на нашу жизнь. Это те самые джинсы, это то самое рок-н-ролльное поколение. И сейчас я на самом деле думаю вот о чем: как трагически сложилась судьба артистов, занятых в этом спектакле.

Алексей Веселкин: Слушайте, я, кстати говоря, об этом не думал. Я думал о том, сколько из поколения вообще моего ушло.

Сергей Николаевич: Да. И как рано, да?

Алексей Веселкин: Да, очень рано, очень рано и очень много. Включая и Щекочихина самого.

Сергей Николаевич: Кстати, да, с этим страшным его финалом.

Алексей Веселкин: Да-да-да. И Юра, и Игорь Нефедов, и Дворжецкий, и Моравская… Страшновато. Я иногда так думаю: ничего себе! То есть я тяну эту лямку давно, и мне все кажется, что мы там где-то. Потому что во мне внутри – ну, по ощущению такого некоего драйва и скорости – мало что изменилось. Вот так вот. И я как бы даже на этом настаиваю, потому что до последнего… Как эстрадники, кстати говоря, они до последнего работают. У них век очень короткий, и они готовы к тому, что он резко закончится, потому что они некондиционные становятся.

Сергей Николаевич: Ну, это вы говорите о своих родителях, да?

Алексей Веселкин: Ну да. Вообще все эстрадные артисты, все.

Сергей Николаевич: Ну нет. Можно же вспомнить многие примеры, когда долгие годы жили на эстраде.

Алексей Веселкин: Нет, ну это чтецы.

Сергей Николаевич: Чтецы, да?

Алексей Веселкин: Чтецы, еще кто-то, фокусники, как Акопян-старший.

Сергей Николаевич: Певцы некоторые, да?

Алексей Веселкин: Певцы некоторые, да, которые перешли в другое качество, стали петь без танцев, а просто обращаясь к публике. Да, безусловно. Нет, я сейчас говорю об эстрадниках в чистом виде. И они морально, кстати, готовы к тому, что им придется уйти со сцены. А артист, конечно, к этому не готов вообще. Ему кажется, что это вечная какая-то жизнь.

Сергей Николаевич: А вы не задумывались о том, почему так трагически рано оборвалась жизнь этих замечательных артистов?

Алексей Веселкин: Ну, у каждого же по-своему.

Сергей Николаевич: По-своему, да?

Алексей Веселкин: Да.

Сергей Николаевич: То есть какой-то закономерности нет?

Алексей Веселкин: Нет, нет, нет. Мы можем, конечно, привинтить к этому какую-то метафизику, но мне кажется, что… мне кажется, что это не связано ни с образом жизни. Это стечение обстоятельств, безусловно.

Сергей Николаевич: А может быть, с ощущением времени, которое тоже уходило, а они остались там, в этих 80-х годах?

Алексей Веселкин: Нет, по-всякому, по-всякому. Игорь Нефедов, предположим, Царствие ему небесное, он возвратился к Олегу Павловичу Табакову. И Алексей Владимирович ему в свое время так откровенно сказал… А очень близкие такие отношения у нас там были, тем более все полупацаны. Он говорит: «Нефедов, ты дурак, что ли? – вот так прямо ему. – Что ты делаешь?» А то время с Олегом Павловичем великолепное было, все такое…

Сергей Николаевич: Ну, когда была студия на Чаплыгина, да?

Алексей Веселкин: Да-да-да. Невозможно вернуться туда, где мы были счастливы, как бы это банально ни звучало. И он пришел, а там уже какие-то поколения воспитаны, поэтому он не вписался.

Сергей Николаевич: Ну, он стал чужим там, да?

Алексей Веселкин: Ну конечно! В том-то и дело. Здесь-то постоянно… То есть Алексей Владимирович нас выращивал от и к чему-то. Безусловно, такой генезис у каждого свой был. Вот с ним можно связывать некую потерю, так сказать, почвы какой-то.

Женька Дворжецкий – это, мне кажется, стечение обстоятельств. Хотя он уже находился в том возрасте, таком сложном для мужчины, 39 лет – переоценка все-таки. И совпала эта катастрофа, трагедия.

Моравская? Тоже можно, конечно, на это посмотреть… Она стала вибрировать в какой-то момент, и что-то неадекватное стало происходить. Потому что у женщин, если говорить серьезно, у них очень короткий век театральный. Во-первых, их…

Сейчас в Европе не допустили бы и засудили бы всех драматургов классических, потому что нет паритета между количеством мужских и женских ролей. Всех в тюрьму надо засадить, всех обругать во всех средствах массовой информации. Там 30% женских ролей – и это в лучшем случае. И они быстро выходят…

Сергей Николаевич: Ну, есть еще один момент такой. При том, что, конечно, Бородин создал совершенно уникальный театр, но тем не менее в такой профессиональной сфере считается, что ты поиграл в детском театре и надо переходить во взрослый театр, да?

Алексей Веселкин: Да, да.

Сергей Николаевич: Ты должен стать артистом взрослого театра.

Алексей Веселкин: Но это когда был детский театр.

Сергей Николаевич: Перед вами была такая дилемма?

Алексей Веселкин: Дилеммы не было, но сам вопрос этот висел. Существовало это – то, что нужно делать следующий шаг. Но в данном случае Алексей Владимирович (и мне повезло в этом смысле стопроцентно), конечно, он просто создавал вообще в принципе что-то другое, поэтому тут было уже не важно, как это называется. Тем более потом это название поменялось. Оно впитало в себя молодежность по подходу. И он настоял на «академический». То есть это хорошего качества и уровня, но с энергией (если примитивно говорить), которую он черпал от нас, а мы – от него. Но, чтобы не расслабляться, нужна академичность – с хорошей точки зрения. Понимаете?

Сергей Николаевич: По выучке, по профессии, по всему?

Алексей Веселкин: Да. По подходу, по уважению к публике, по уважению к сценографии, к драматургии. Мне кажется, вообще это очень важно – вот этот баланс между тем, что ты можешь, где ты себя держишь и на чем ты базируешься. Мне кажется, ни одно открытие не может выскочить, выстрелить, не имея какого-то базиса.

Сергей Николаевич: И приблизительно в какой момент уже крен пошел в сторону как бы такого бородинского театра, уже театра особенного, отличающегося от Центрального детского?

Алексей Веселкин: Мне кажется, «Ловушка» – это принципиальный спектакль.

Сергей Николаевич: Принципиальный был спектакль?

Алексей Веселкин: Да. Он взорвал внутри театр, самое главное. Здесь очень много это обсуждалось, потому что кто-то говорил из «монстров» (которые, естественно, для нас авторитетами были): «Ничего не понятно, что они говорят». То есть – не слышно. А мы играли… Это же не стих какой-то, драматургия совершенно другая. Это невозможно выговорить, поэтому это какое-то такое… «Не слышно!» И вот это все. Поэтому, прежде всего, это началось здесь – что это такое.

И потом, сам метод репетиций. Это полуночи какие-то…

Сергей Николаевич: Ну да. Это же все шло нелегально или полуофициально.

Алексей Веселкин: Вообще! Мы играли на пустой зал. Сидит Алексей Владимирович, Анна Алексеевна Некрасова, Бенедиктов Станислав Бенедиктович, художник. Тогда еще курить можно было. Сидят они, и этот дым вокруг этой лампы… Знаете, такой конус, там дым. И три человека смотрят в очередной раз запрещенный спектакль.

Сергей Николаевич: А сколько вы его сдавали?

Алексей Веселкин: А мы его сначала не сдавали.

Сергей Николаевич: Вы его не сдавали?

Алексей Веселкин: Мы даже сначала не сдавали. Мы его сначала играли, понимая, что никакого смысла, никакой сдачи его не будет.

Сергей Николаевич: То есть вы делали для себя фактически?

Алексей Веселкин: Его делали, знаете, с тем расчетом, что когда-то все-таки газ этот под напором должен куда-то выйти. И это очень заводило. Я потом уже понял Любимова Юрия Петровича, которому необходима была эта компрессия, чтобы обязательно было запрещено.

Сергей Николаевич: А какое у вас осталось ощущение от общения с Щекочихиным?

Алексей Веселкин: Ну, мы же друзья были, мы сдружились, мы были на «ты» все, хотя он был старше. Он нас провел через каких-то художников, полуночь, какие-то потемки, какие-то кухни полузапрещенные, художники, какие-то люди, журналисты, что-то такое. То есть он нас ввел…

Сергей Николаевич: Ввел в другую культуру, да?

Алексей Веселкин: В абсолютно другую, да-да-да. А нас приняли тоже, знаете, что мы такие настоящие бунтари. Это очень интересно, кстати. Сейчас практически такое невозможно, потому что тебе все можно, во-первых. И во-вторых, все можно.

Сергей Николаевич: И другая история, другой драматург, другое имя, другая культура – господин Стоппард. Он стал одним из таких главных авторов РАМТа.

Алексей Веселкин: Да, да, да.

Сергей Николаевич: У вас была возможность его как-то наблюдать, с ним общаться?

Алексей Веселкин: Ну конечно, да, конечно. Он же достаточно много времени у нас провел.

Сергей Николаевич: Да, проводил здесь.

Алексей Веселкин: Это любопытно. Какая-то оторопь сначала была. Ну, Туманный Альбион…

Сергей Николаевич: Он, правда, чешского происхождения.

Алексей Веселкин: Ну, это неважно. Все равно он ассоциируется…

Сергей Николаевич: Не с Чехословакией?

Алексей Веселкин: Вообще! То есть абсолютно такой… Его аристократичная полунебрежность в одежде. Он сам персонаж такой. И такой колосс вдруг, эта десятичасовая пьеса…

Сергей Николаевич: «Берег Утопии».

Алексей Веселкин: «Берег Утопии», да. Но Алексей Владимирович просто буквально… для него это было смыслом жизни какой-то период времени. Мы с ним общались. Сам Стоппард в этом смысле такой человек в хорошем смысле беспонтовый, потому что… Ну зачем транслировать все свое величие, если оно само по себе есть? Понимаете, не надо ничего демонстрировать. И он даже в какой-то части участвовать в репетициях, что-то подсказывал (и достаточно точно), какие-то вещи для Алексея Владимировича.

Но связь с ним стала еще более плотной, когда он, посмотрев два спектакля, американский и английский, наш на него произвел колоссальное впечатление. Потому что там как раз подошли технократно, знаете, когда много технологий декорационных работает, а здесь как бы ручная такая работа. И его это поразило. И потом, ему очень важно что было? Чтобы всю эту историю, которую он написал, услышать и увидеть от носителей, от носителей языка и людей, о которых как бы он писал. И он получил дальше больше.

Сергей Николаевич: Вообще поразительно то, что эта, ну я не знаю… Нельзя это назвать пьесой. Хотя это, конечно, пьеса, но это такой эпос по русской истории…

Алексей Веселкин: Абсолютно, да.

Сергей Николаевич: …про русских героев, написанный англичанином, пусть даже со славянскими корнями. Но тем не менее все-таки это попытка осмыслить эту историю, русскую историю. Вот этот немножко такой иностранный акцент, английский акцент во всей этой эпопее вас не смущал?

Алексей Веселкин: Ну, иногда у меня он даже вызывал некое раздражение, да, иногда раздражение, потому что я какие-то вещи не понимал. Потом я понял, что это дистанция как раз оттуда, с Туманного Альбиона, чтобы… Знаете как? Большое видится на расстоянии. Видимо, эта дистанция нужна для того, чтобы как раз какие-то процессы, внутри которых ты живешь, подчеркнуть как-то или переосмыслить. Потому что, находясь внутри, в литературе, в этом времени, что-то ты способен адекватно воспринимать, а что-то – безусловно нет.

И как раз его взгляд… Причем не просто взгляд чеха, чехословака, венгра или кого-то, а именно британца, так сказать. Вот это, мне кажется, важно. Важно в его стиле, как он интерпретировал что-то, потому что все-таки за его спиной стоит великая драматургия и театр английский. А потом это дошло.

Ведь хуже бывает знаете как? Тебе как бы все ясно, тебя это дико возбуждает, заводит, и ты понимаешь, что ты сталкиваешься с чем-то очень серьезным, а к концу работы ты приходишь в точку «ноль» – то есть ничего такого и нет. А этот спектакль, мне кажется, помимо своей художественной ценности, в какой-то степени в очередной раз переформатировал и Алексея Владимировича, и труппу, и подход.

Сергей Николаевич: А чем он для вас лично стал, этот «Берег Утопии»?

Алексей Веселкин: Ну, я-то считаю, что это такое высказывание театра, знаете, почти хрестоматийное высказывание русского театра о русской истории (мне кажется, это очень важно), честное и очень сложное – не по своей форме, а просто по способу существования. Это долго.

Сергей Николаевич: Почти восемь часов, да?

Алексей Веселкин: Да. Даже больше. Нет, это десять часов.

Сергей Николаевич: Десять часов, да?

Алексей Веселкин: Да. И для меня это было еще сложнее, потому что я в субботу… А он шел в субботу, чтобы в воскресенье мы как бы пришли в себя, ну и зритель пришел в себя, смог отдохнуть. Мы специально ставили всегда в субботу. В пятницу монтировали, потому что там большое пространство.

Сергей Николаевич: Большие декорации.

Алексей Веселкин: Мне было сложнее, потому что я в эфире «Маяка» в субботу и воскресенье нахожусь. И я эфирил до одиннадцати (хотя у меня эфиры позже продолжались, я там отпрашивался), я приезжал. А я уже наговорился, я уже отговорил три часа, понимаете, я уже в состоянии ненависти к слову находился. И после этого как раз этот спектакль. А я там играл не одну роль, а три роли. То есть надо было переодеваться, переклеиваться. Да и возрасты разные.

И то, даже в этом состоянии я ощущал, что мы идем на какой-то поступок… Вы знаете, кстати говоря, в наше время спектаклей-поступков нет. Потому что все-таки русский театр (в хорошем смысле этого слова) в идеале – это все-таки некое высказывание. Вот всегда должен быть некий поступок. Мне кажется, «Берег Утопии» – это поступок.

Сергей Николаевич: К которому были подключены все, да?

Алексей Веселкин: Все, да. И именно через то, что это почти невозможно, потому что сил уже под конец нет, все полу-осипшие, обалдевшие, вот это все… Мне кажется, это очень важная вещь.

Сергей Николаевич: А зрительный зал? Были какие-то мгновения, когда вы понимали, что все не напрасно на самом деле?

Алексей Веселкин: Это в конце.

Сергей Николаевич: Всегда, да?

Алексей Веселкин: Всегда, конечно. Причем всегда! То есть там вообще отобраны… Вот если говорить о публике, то мне кажется, что «Берег Утопии» – это идеальная публика идеального театра за всю историю русского театра. Объясню – почему.

Потому что это осознанно. Люди покупают билеты на три спектакля. Это же три части, каждая по отдельности как бы. Они понимают, что они платят за каждый. Ну, в нашем мире денег это уже важно. Понимаете? То есть приучили так. Они понимают, что они идут на какую-то такую… Я называл это «фреской», потому что это такой колосс. И в конце, понимая, что с ними происходит за все эти десять часов этой истории, которая развивается при них (а все метаморфозы, все, что происходит – это при них), они открывают заново для себя русское пространство: театральное, литературное и историческое.

Сергей Николаевич: Историческое, да.

Алексей Веселкин: И приходят к какому-то катарсису и осмыслению, может быть, даже через то, что: «Ох, где еще взять эти силы?» И когда мы это заканчивали, я понимаю, что оттуда невероятного качества энергия идет!

Сергей Николаевич: Идет, да?

Алексей Веселкин: Да.

Сергей Николаевич: А вообще, наверное, после таких спектаклей, после таких спектаклей-поступков очень трудно входить в какие-то новые проекты, в новые спектакли. Ты все время меряешь тем успехом или теми переживаниями, которые были связаны с предыдущим действом.

Алексей Веселкин: Ты меряешь, конечно, безусловно, да-да-да.

Сергей Николаевич: Тем не менее, все равно театр развивается, жизнь не стоит на месте.

Алексей Веселкин: Безусловно, безусловно.

Сергей Николаевич: Естественно, у вас были… А с тех пор довольно много времени уже прошло – где-то лет пятнадцать.

Алексей Веселкин: Да много, да, много. Знаете, я еще одного автора вспомнил, кстати говоря, считающегося нашим. Акунин.

Сергей Николаевич: Конечно!

Алексей Веселкин: В том-то и дело.

Сергей Николаевич: И у вас главная роль.

Алексей Веселкин: Да-да. И это тоже очень интересный феномен. Вот эта пьеса «Инь и Ян», черная и белая версии… Во-первых, их две. Самое интересное, что ты можешь на одну прийти – с одним концом, а на другую – с другим концом.

Но дело в том, что он специально написал для нас. То есть в чем еще уникальность? Это же не книга. Это она потом вышла книгой. Есть романы, которые ты можешь прочесть. А есть… Это когда еще не вышла, так сказать, в литературной форме. А есть произведения, которые ты можешь только посмотреть. Мало того что ты можешь посмотреть, но ты можешь посмотреть в двух вариантах финала. Ну это же классно придумано!

Сергей Николаевич: Потрясающе!

Алексей Веселкин: Здорово, да. Мне кажется, вот этот живизм…

Сергей Николаевич: Это и есть театр?

Алексей Веселкин: Мне кажется, да. И его поразил, между прочим, вот этот «Инь и Ян», потому что… Он обычно же романы писал, как Фандорин бежит, что-то где-то происходит. А здесь он написал пьесу, то есть между репликами ничего не было: «он ушел», «этот выстрелил» или «пришел». И когда он увидел пространство, которого он не ожидал совершенно… Это текст переведен на язык театра. Кстати, он на банкете такие слова сказал, важные для нас. Он говорит: «Я понял, чем кино отличается от театра: в кино можно взять твое произведение и сделать его хуже, а в театре можно сделать его лучше».

Сергей Николаевич: Ну, дорогого стоит такое признание.

Алексей Веселкин: Очень дорогого, очень дорогого!

Сергей Николаевич: А вообще это необычное сочетание разных произведений, какая-то довольно интересная драматургическая форма, которую, в общем, опробовал Бородин (и она приводит к совершенно потрясающим результатам), она присутствует и в спектакле «Последние дни», где есть и пьеса Булгакова, где есть и Акунин…

Алексей Веселкин: …и Акунин, и Пушкин.

Сергей Николаевич: …и есть «Медный всадник», естественно. То есть это как бы такая сложная драматургическая композиция. А вообще это сложно играть, когда у тебя нет роли? У вас же там несколько ролей получается?

Алексей Веселкин: Да, три.

Сергей Николаевич: Ты переходишь из одной эпохи в другую эпоху. Это связано, может быть, с нашим каким-то интернет-восприятием, с этой бесконечной сменой картинки, сменой контента, да? Или чем объясняется именно этот ход?

Алексей Веселкин: Ну смотрите, тут несколько составляющей. Во-первых, я считаю этот спектакль одним из таких примеров сочинительства. То есть объединить три произведения, которые, казалось бы, друг с другом никак не сходятся. А в результате именно в этом театре, в этом пространстве они сошлись в одно сочинение, так скажем.

Сергей Николаевич: Это оказалось возможным.

Алексей Веселкин: Это первое.

Второе. Для меня с Интернетом ничего не связано. Я вне сетей нахожусь, например. Не то что я их не посещаю, но у меня нет ни аккаунта, ничего. То есть я обхожусь без этого. Уже само по себе явление такое странноватое. Но оказывается, что это возможно. Причем никаких пропусков в получении информации нет. То, что мне нужно, я эту информацию получаю. А, предположим, с точки зрения каких-то проявлений, до меня все доходит.

Мне кажется, что этот спектакль неслучайно вот такой получился. Может быть, не столько Интернет, а сколько мы в принципе стали быстрее жить. И наши знания уже позволяют совмещать несколько эпох. То есть у нас не вызывает это оторопи. Мне кажется, что, соединяя их, мы понимаем, что мы живем в одном времени.

То есть время, предположим, петровское, пушкинское и – какое там у нас еще? – булгаковское. Вот мы об этом не задумываемся, а это очень важно для театра и вообще для феномена художественного, вообще для нынешней истории. Мне кажется, что это важно. Мы очень часто делили это все время. Но наше преимущество заключается в том, что это, оказывается, составляющие одного процесса.

И вот когда ты понимаешь, что ты находишься внутри этого единого процесса… А театр являет собой идеальный инструмент для проявления этого процесса. Понимаете? И тогда мы очень серьезно обогащаемся. Потому что от Петра до Пушкина, оказывается, нет никакого расстояния практически. Понимаете? Вот это удивительная штука!

Сергей Николаевич: Хочу еще все-таки спросить про вашу последнюю по времени работу. Еще не состоялась премьера, тем не менее это Фамусов. Это «Горе от ума», которое репетируется уже довольно давно.

Алексей Веселкин: Да, давно, давно.

Сергей Николаевич: Кто он?

Алексей Веселкин: Фамусов?

Сергей Николаевич: Ваш Фамусов.

Алексей Веселкин: Это я.

Сергей Николаевич: Ха-ха-ха!

Алексей Веселкин: Тут сложность вот в чем. Понимаете, когда пришло это в голову… У меня эта идея была еще до распределения ролей. Я в это распределение не попадал. Вот вы спросили: чем я занимаюсь в паузах? Думаю. И я как раз думал: интересно было бы, конечно, мне это сыграть. Потому что оппонент Чацкого… И вообще оппонент в форме дедушки Крылова с толщинкой – ну, не оппонент уже. А человек состоявшийся, который защищает семью, свое общество, у которого есть все для того, чтобы не выглядеть уходящей натурой. Вот интересен такой спарринг.

И в результате обстоятельств это сошлось. Как раз Алексей Владимирович тоже пришел одновременно к этому. Он позвонил мне, сказал об этом, говорит: «Мне кажется, это будет очень интересно». Я говорю: «Я-то об этом тоже думал». Видите, тут как бы энергии сошлись.

И мне кажется, что сейчас, безусловно, спарринг между Фамусовым и Чацким… А Фамусов – это я. Кстати, это самое сложное – быть собой. Как раз пора возвращаться опять к себе, столько сыграв. Потому что образ играть, как это ни странно, легче. Но – накопить в себе достаточно энергии живой, не растратив ее, остаться самим собой, но уже с каким-то базисом. Вот Фамусов – это я. И это очень сложно! Я не знаю, как вы воспринимаете мои слова и понятно ли я говорю.

Сергей Николаевич: Нет, я понимаю, да.

Алексей Веселкин: Это же самое сложное. Потому что образ – ты куда-то влезаешь, камуфлируешься чем-то. А тут нужен весь арсенал мой человеческий, даже психофизика моя. Это очень живой… Там начинается сцена: он сжимает Лизу.

Сергей Николаевич: Лизу, да.

Алексей Веселкин: Причем утром. Понимаете, да? То есть чувствующий себя хорошо человек… Нормально, да? То есть все пространство дома он контролирует. Тут и Лиза, и дочка. Я это назвал «взрослая дочь молодого человека», предположим. И тогда есть, конечно, безусловно, парадокс. Тогда Чацкому сложно со мной…

Сергей Николаевич: Совладать, да?

Алексей Веселкин: А как это? Это не то что залез куда-то и отдубасил дяденьку, который уже почти ничего не соображает. Вот в этом и есть современное восприятие энергии. Понимаете? Мне кажется, что это, на мой взгляд, и для меня очень важная работа, сверхважная. Ну, там еще сюрреалистические вещи есть, потому что монологи, которые я произношу… Я вдруг вспомнил, что это же в школе было: «Петрушка, вечно ты с обновкой».

Сергей Николаевич: Да-да-да.

Алексей Веселкин: Вам трудно даже передать. Я начал это говорить – и думаю: Господи, это же на генетическом уровне!

Сергей Николаевич: Они уже в тебе живут.

Алексей Веселкин: И в вас!

Сергей Николаевич: Конечно.

Алексей Веселкин: Если вы начнете вспоминать… В том-то и дело. Вся необычность этой ситуации в том, что это в каждом из нас есть. У меня была такая оторопь чуть-чуть, но сейчас я уже свыкся.

Сергей Николаевич: Ну, на самом деле… А когда премьера?

Алексей Веселкин: Вот видите, премьера… Мы же живем сейчас синусоидально.

Сергей Николаевич: Да-да.

Алексей Веселкин: Мы верим, не верим… Ну, намечается февраль. Я Алексею Владимировичу честно сказал, поэтому могу повторить. На мой взгляд, надо сыграть 6 июня, в день рождения Алексея Владимировича и Пушкина, тем самым расписавшись… А у него юбилей как раз. Я говорю: «Вот вы можете отчитаться за проделанную в театре работу».

Сергей Николаевич: Самая великая пьеса русского репертуара.

Алексей Веселкин: Да. Понимаете? И которая в себе содержит все приемы, которые можно употребить в театре. Но до этого надо обязательно дожить, с точки зрения развития профессионального. То есть просто так поставить «Горе от ума» – это будет действительно горе: или от ума, или от чего-то…

Сергей Николаевич: И на самом деле в нынешней ситуации важно дожить.

Алексей Веселкин: Дожить, да-да-да.

Сергей Николаевич: Давайте поставим на этом точку. Ха-ха-ха!

Спасибо огромное!

Алексей Веселкин: Спасибо, спасибо. И вам спасибо большое.

Сергей Николаевич: Это был ведущий артист Российского академического молодежного театра, заслуженный артист России Алексей Веселкин.

А я, Сергей Николаевич, прощаюсь с вами. Всего доброго, до свидания!

Авторизуйтесь, чтобы быстро и удобно комментировать
Авторизуйтесь, чтобы быстро и удобно комментировать
Комментарии (0)