Актриса Алиса Гребенщикова: Мой темперамент довольно сложно спрятать на сцене, он - вулканический

Сергей Николаевич: Здравствуйте! Это программа «Культурный обмен» на Общественном телевидении России. С вами Сергей Николаевич.

Одной из первых ролей нашей сегодняшней героини была роль девочки Митиль в классическом, легендарном спектакле МХАТа «Синяя птица». Как известно, Митиль вместе со своим братом Тильтилем отправлялись в долгое путешествие в поисках счастья, проживая несколько жизней во сне и наяву. Так, в сущности, случилось и в жизни нашей героини, которая перепробовала себя в самых разных амплуа, ролях, жанрах, включая ледовое шоу. И тем не менее спустя почти 20 лет она снова вернулась в Московский художественный театр на Тверском бульваре.

Что было самого яркого и важного в этом путешествии? Об этом сегодня нам расскажет актриса Московского художественного театра имени Горького Алиса Гребенщикова.

Алиса, здравствуйте.

Алиса Гребенщикова: Приветствую!

Сергей Николаевич: Вы же из Петербурга?

Алиса Гребенщикова: Да.

Сергей Николаевич: И я так понял, что до 20 лет вы там и жили. Вот если я вас спрошу: с чем у вас ассоциируется этот город прежде всего?

Алиса Гребенщикова: С ветром. Для меня Петербург – это ветер, гранит, вода, строгость… Ветер, гранит, вода, строгость. Сколько слов надо сказать? Десять?

Сергей Николаевич: Столько, сколько приходит на ум.

Алиса Гребенщикова: Да, для меня еще это безответственность.

Сергей Николаевич: Почему?

Алиса Гребенщикова: Сейчас расскажу. Я уехала из Петербурга жить в другой город, в Москву, когда мне был 21 год, я только-только закончила институт. И через какое-то время я обнаружила, что каждый раз, когда я возвращаюсь вновь в Петербург, я как будто бы до сих пор в том же возрасте, когда я училась в институте. То есть я взрослею в Москве, а, возвращаясь в Петербург, я снова…

Сергей Николаевич: …в свою юность и в свою безответственность.

Алиса Гребенщикова: Я ощущаю себя студенткой. И очень часто я приезжаю туда и отвлекаюсь от каких-то забот, связанных, например, со школой моего сына. Я не думаю, что мне не нужно заниматься школой, проверять уроки и так далее, ну и другими бытовыми делами. В Петербурге я не думаю об оплате коммунальных услуг, например. Это то, что какие-то признаки взрослой жизни, которые могут быть, которые я сейчас так сходу могу вспомнить. В Петербурге у меня есть возможность делать то, что мне хочется, гулять по ночам, безответственно гулять по ночам. Поэтому слово «безответственность» тоже…

Сергей Николаевич: …оно важное для самоощущения вашего в Петербурге.

Алиса Гребенщикова: Да.

Сергей Николаевич: Мне было очень интересно, когда я готовился к нашей встрече, узнать, что вы вообще поначалу хотели быть театроведом и даже поступили на театроведческий факультет. Так что в этом смысле мы…

Алиса Гребенщикова: …могли бы быть коллегами.

Сергей Николаевич: …могли бы быть коллегами. А чего вдруг театроведческий? Почему?

Алиса Гребенщикова: Я люблю писать. Для меня гораздо проще формулировать свои мысли, чувства и проживать свою жизнь через слово. Возможно, поэтому основная моя творческая направленность – это все равно работа со словом. Я начинала учиться на малом факультете журналистики ЛГУ, когда еще училась в одиннадцатом классе. И мне сказали: «Ну, тут вроде бы все понятно. Если ты любишь писать, то иди лучше пиши в театральном институте». И я поступала к Карине Анатольевне Добротворской, в которую была совершенно влюблена, очарована…

Сергей Николаевич: Да вы что?

Алиса Гребенщикова: И до сих пор у меня это чувство сохранилось, честно. И когда я прочла ее книгу…

Сергей Николаевич: «100 писем к Сереже. Кто-нибудь видел мою девчонку?».

Алиса Гребенщикова: Да. Когда я ее прочла, события, в ней описанные, как раз… ну, какая-то юношеская часть приходилось примерно на то время, когда я поступала. Может быть, я поступала чуть позже, ну совсем чуть-чуть.

И для меня Карина Анатольевна была, как если бы… Вот есть такое слово «ролевая модель». Я смотрела и думала: «Это совершенно удивительная женщина! Вот если бы я хотела быть на кого-то похожей, то это она». Мне казалось, что она невероятно уверена в себе, в том, что она делает. Как она выглядит. Мне нравилось все! Как она рассуждает о театре, естественно. Но при этом мне нравился вообще в целом облик. И я благоговела буквально перед ней.

И тут я читаю в книге, что какие-то совершенно обратные вещи. И для меня это было удивительно, потому что на меня, семнадцатилетнюю, она произвела в какой-то момент совершенно другое впечатление. И это мое чувство благоговейное к ней сохранилось по сей день. И мне даже жаль, что мы как-то не можем с ней встретиться.

Сергей Николаевич: Ну, это сложно. Она же сейчас живет в Лондоне.

Алиса Гребенщикова: Да.

Сергей Николаевич: Но я ей обязательно (дай бог, наша программа состоится) пошлю ссылку, чтобы она посмотрела. Ей будет невероятно приятно. Мы дружим с Кариной много лет.

Алиса Гребенщикова: Понимаю. Завидую.

Сергей Николаевич: И мне было очень радостно узнать, что именно она как-то вас подвигла в какой-то момент думать о театроведении и о том, что себя как-то можно осуществить на этой территории.

Алиса Гребенщикова: То есть вообще то, что я в итоге поступила на факультет драматургического искусства – это скорее неожиданность, чем закономерность, опять же потому, что письмо и слово – это то, что меня всегда привлекало, было моим родным и осталось моим родным по сей день.

Сергей Николаевич: Конечно же, вас всегда терзают этими вопросами, но что касается музыки, рока и поэзии, безусловно, всей этой жизни вашего отца – она как-то присутствовала в вашей жизни, она как-то на вас повлияла?

Алиса Гребенщикова: Ну, естественно. Я жила не запертая в какой-то комнате, в которую не поступают никакие звуки.

Сергей Николаевич: Не отдельно.

Алиса Гребенщикова: Нет. Конечно, я же с детства бывала на концертах. И эта музыка, и, естественно, тексты песен – они же тоже у меня по венам текут. И не только потому, что я имею какое-то родственное отношение к создателю группы «Аквариум», нет. Это потому, что вся среда была пропитана этим.

Сергей Николаевич: И все-таки вы выбираете актерский. Почему?

Алиса Гребенщикова: Да это сама судьба привела меня. Я тут совершенно бессильна была, я ничего не решала. Просто вот как-то так случилось. И когда я училась на Моховой в нашем театральном и труде, мне неоднократно об этом напоминали – о том, что я случайный человек в этой профессии. Но, как показывает время, как показало уже даже на сегодняшний день, даже если это и был случайный приход, то, по крайней мере, он был для меня полезным, интересным.

И эта дорога, которую я в итоге выбрала, кажется мне правильной. Не знаю, единственно ли правильной. Возможно, единственной. Вполне вероятно, что поди я в театроведы или еще куда-нибудь, или в риелторы, возможно, было бы…

Сергей Николаевич: Ну, вы бы себя осуществили. Я в этом не сомневаюсь ни секунды.

Вы знаете, мы сидим в Московском художественном театре имени Горького…

Алиса Гребенщикова: Академическом. Это важно.

Сергей Николаевич: Это тоже важно. Я знаю, что это театр со сложной судьбой. И как-то жизнь вас привела сюда 20 лет назад. Причем вы признались, что это был единственный театр, где вы разрыдались в зрительном зале. Вот что это был за спектакль?

Алиса Гребенщикова: Это история, заслуживающая внимания, потому что я человек, который был довольно равнодушен к драматическому театру всегда, меня не трогало происходящее. Я любила музыкальный театр. Когда я училась на третьем курсе, я просто пришла посмотреть на своих товарищей – выпускников той же мастерской, которую заканчивала я.

Это была спектакль «Ее друзья» по пьесе Розова, который в довольно классической постановке Ускова. Совершенно непонятно было, в каком году он поставлен. Он мог быть поставлен… ну, мне казалось, что он в ровном таком же виде мог выйти и в 70-м году, и в 80-м. Наверное, он вышел, может быть, в 95-м или в 96-м. Я его посмотрела, наверное, в начале 97-го года, где-то вот так.

Я его посмотрела – и мое сознание перевернулось в тот момент как зрителя, мое зрительское сознание (ничуть не актерское, а именно зрительское), потому что все было очень просто, все очень лаконично и настолько честно, настолько трогательно и настолько проникновенно. Если в первом акте у меня просто какие-то слезки текли, то во втором я рыдала взахлеб.

Сергей Николаевич: Да вы что?

Алиса Гребенщикова: Да. И это для меня было совершенно неожиданно. Я не могла себе представить, что такое театр, драматический театр может сотворить со своим зрителем.

Сергей Николаевич: Ну, все-таки этот театр был… нельзя сказать, что театр одной актрисы, но, безусловно, актрисы очень мощной, очень такой энергетической, яркой – театр Татьяны Васильевны Дорониной. Она вас принимала?

Алиса Гребенщикова: Да, да, конечно. В тот момент никто другой не мог этого сделать.

Сергей Николаевич: Какое впечатление она произвела на вас?

Алиса Гребенщикова: Мне всегда было интересно слушать старших. И я такой человек, который любит брать. Я в компаниях сижу с широко раскрытыми ушами. И на репетициях тоже. И тут мне представилась возможность слушать и Татьяну Васильевну, и, конечно же, других актеров. Например, здесь работали, я еще застала тех, кто был в первом выпуске Школы-студии МХАТ.

Сергей Николаевич: Студии МХАТ?

Алиса Гребенщикова: Да. Это как раз те самые хранители традиций. Это было невероятно интересно! И для меня это был колоссальный опыт не только существования на сцене, но и вообще в целом в театре. Для меня это все равно была игра, длинные юбки, всегда убранные волосы, никакой косметики на лице – вот так должны были приходить артисты на репетиции. При том, что это, может быть, не соответствовало тому, как я одеваюсь в жизни. Я, наоборот, всегда любила яркие краски, у меня были яркие волосы всегда. И, переступая порог театра, шелуха внешняя…

Сергей Николаевич: Куда-то уходила, да?

Алиса Гребенщикова: …уходила, да. И для меня это был очень интересный опыт – и опыт собственного существования, и, конечно же, общение с большими артистами, очень нежными, трепетными людьми.

Я хвостом ходила… Был такой актер Константин Константинович Градополов, он был ответственным за спектакль «Синяя птица». Это один из первых спектаклей, в который я вводилась и который я играла в этом театре. Вот правда, я – молчаливый хвостик. Я смотрела за тем, как эти люди разговаривают, как они общаются, как они объясняют нам, малышам (малышам в профессии) что-то очень и очень важное, как-то передают эти знания.

Сергей Николаевич: Конечно, ваша первая роль… Мне кажется, это очень символично, что ваша первая роль была роль Митиль в «Синей птице» – классический, легендарный мхатовский спектакль. И поразительно то, что этот спектакль как-то сохранился в течение почти 100 лет, да?

Алиса Гребенщикова: Да.

Сергей Николаевич: Он здесь был восстановлен. Это то наследство, с которым Татьяна Васильевна ушла из МХАТа, когда МХАТ был…

Алиса Гребенщикова: При разделе.

Сергей Николаевич: Да, при разделе. Каким был этот спектакль? Как вы его ощущали в тот момент?

Алиса Гребенщикова: Я не помню. Ну правда, это было 20 лет назад. У меня уже столько всего произошло с тех пор, что я, честно, не помню. Ну, я помню, что мне было интересно, что мне нравилось существовать. Все.

Сергей Николаевич: В какой-то момент вы покидаете этот театр. Почему?

Алиса Гребенщикова: Просто я попрыгушка. Мне хочется до сих пор все время делать какие-то прыжки, именно не шаги, а мне нравится слово «прыжок» – в этом больше подвижности, стремления и внезапности. Я чуть выше уже сказала о том, что драматический театр не был пределом моих мечтаний никогда. И я скорее воспитывалась как синтетическая артистка. А это артисты, которые и поют, и танцуют, владеют и словом, и телом, и стараются использовать в своей работе все возможности своего актерского аппарата и организма. Мне стало интересно попробовать что-то еще. Про академический театр, как мне казалось, я поняла.

Сергей Николаевич: Вы уже что-то поняли, да?

Алиса Гребенщикова: Да. Я считаю, что я многому научилась в тот момент. И дальше мне стало интересно попробовать себя в совершенно другом формате. Я ушла работать к молодому режиссеру Михаилу Шевчуку, который делал спектакль «Ромео и Джульетта». Это был спектакль, в котором невероятное количество пластики, в котором было очень много современного танца.

Сергей Николаевич: Движения, да?

Алиса Гребенщикова: Движения. Он был резкий, рваный. Ну и потом, роль Джульетты, в общем-то.

Сергей Николаевич: Ну, все-таки ради чего имеет смысл приходить в эту профессию.

Алиса Гребенщикова: Да. Во-первых, это и роль, которую мне, конечно, очень хотелось сыграть. И я счастлива, что она есть в моем репертуаре, я ее сыграла. И вообще это полная смена актерского существования, совсем другой тип актерского существования. Моя Джульетта… Были такие довольно минималистические декорации. У нас была веревочная лестница, по которой я забиралась высоко-высоко, висела в какой-то момент вниз головой. Недоброжелатели говорили: «А что, Джульетту из цирка взяли?» Для меня это было все очень интересно, потому что я много танцевала. Для меня это тоже был очень хороший и интересный опыт.

Потом я была довольно востребованной как киноартистка, что тоже требовало сделать выбор, потому что когда ты репетируешь спектакль в театре, ты ни на что не можешь отвлекаться. И потом, твоя занятость в театре, как правило, не позволяет заниматься крупными, большими проектами на телевидении или в кино. А мне опять же хотелось прыгнуть и туда тоже.

Сергей Николаевич: В общем, вы выбрали свободу в какой-то момент, да?

Алиса Гребенщикова: Да-да-да.

Сергей Николаевич: Я знаю, что еще довольно большое место в вашей жизни занял этот проект «Ледниковый период», где вы…

Алиса Гребенщикова: Да нет, не большое.

Сергей Николаевич: Нет?

Алиса Гребенщикова: Ну, это просто два сезона.

Сергей Николаевич: Меня поразило то, что… Вы не катались раньше на коньках?

Алиса Гребенщикова: Нет.

Сергей Николаевич: То есть вам все пришлось освоить.

Алиса Гребенщикова: Да.

Сергей Николаевич: Но при этом ваши пары (у вас были два раза партнеры)– это все-таки были одни из самых ярких танцев в этом проекте.

Алиса Гребенщикова: Спасибо большое. Просто мне удивительно, но зрители до сих пор мне вспоминают, хотя уже столько лет прошло.

Сергей Николаевич: Помнят это, да. Это было поразительно!

Алиса Гребенщикова: Ну, опять же сыграли роль: а) моя хорошая физическая подготовка; б) возможность самой что-то придумывать, выбирать музыку, самой придумывать сюжеты, завязки. Слава богу, все шли навстречу.

Сергей Николаевич: То есть это вы придумывали сами?

Алиса Гребенщикова: Очень много всего я придумывала сама. И это для меня был важный шаг. Именно после того, как я почувствовала радость быть сотворцом всерьез, на равных с режиссерами, что-то придумывать и делать, после этого я уже занялась и своими проектами тоже, потому что все-таки самое мое любимое и основное – это опять же (я чуть-чуть об этом говорила) работа со словом.

Сергей Николаевич: Да, я как раз хотел об этом спросить. То есть вот эти самостоятельные ваши программы, поэтические программы – как они возникали? Я знаю, что многие из них были посвящены поэзии шестидесятых годов. Это был такой ваш специальный выбор? Это ваше пристрастие, именно поэзия эта? Или здесь как-то сложились так обстоятельства?

Алиса Гребенщикова: Было так. Как на духу расскажу. Однажды… К моменту описываемых событий меня уже многое связывало с театром «Практика». Французский режиссер… Ну как? Он режиссер из Франции, всемирно известный, Жоэль Помра, делал спектакль «Пиноккио».

Сергей Николаевич: И вы были Пиноккио?

Алиса Гребенщикова: Я была Пиноккио, да. И когда он искал артистов, ему было не важно, кто будет играть – мужчина или женщина. Просто нужен был человек определенной психофизики и невысокого роста, худощавый и невысокого роста. Много народу пробовалось. Продюсером этого спектакля был Эдуард Бояков как раз. Мы выпускали на сцене ЦИМ – Центра Мейерхольда. Это была копродукция ЦИМ и театра «Практика». И Жоэль выбрал меня по видео, сказал: «Вот мой Пиноккио!»

Когда мы начинали репетировать, вся постановочная группа была французская. У нас был специальный человек по работе с актерами, который потом, после премьеры, сказал: «Я был очень удивлен выбором Жоэля, потому что…» Я, Алиса, девочка, которая ходит в платьях, нежная, воздушная, а играла трудного подростка, озлобленного.

Сергей Николаевич: Это такой жестковатый был спектакль.

Алиса Гребенщикова: Очень жесткий. Дети плакали на нем. Ну, там была маркировка «10+». Если приводили шестилетних детей или семилетних…

Сергей Николаевич: Они рыдали, да?

Алиса Гребенщикова: Они рыдали, да. Им действительно было страшно, потому что действительно был страшный спектакль для взрослых. Страшный спектакль для взрослых.

И после этого… Я иду к стихам. Долгий путь к поэзии. Однажды… Да, я уже играла, наверное, в поэтических спектаклях в «Практике». Эдуард Бояков, художественный руководитель и создатель «Практики», в момент описуемых событий уехал в Индию. И однажды пишет: «Что читаешь?» А я читала Ахмадулину. Вот просто как-то я пришла в книжный магазин… А я люблю в книжном магазине покупать просто что-то… Вот я возьму книжечку с полки, посмотрю, потрогаю, полистаю. Вот какая меня позовет, какая захочет уйти со мной. И однажды так в книжном магазине со мной захотела уйти…

Сергей Николаевич: …сборник стихов Беллы Ахмадулиной.

Алиса Гребенщикова: …да, захотел уйти сборник стихов Беллы Ахмадулиной. И я не могла оторваться. И вот пишу Эдуарду: «Ахмадулину». Он говорит: «Ты знаешь, я тоже про нее думаю». И началось с того, что это был проект в Перми. Там я читала Ахмадулину, Вера Полозкова читала стихи Егора Летова, а Андрей Родионов – стихи Бориса Рыжего. И при этом Теодор со своим ансамблем.

Сергей Николаевич: Курентзис.

Алиса Гребенщикова: Да-да-да, со своим ансамблем тоже что-то играл. И вот у нас был такой проект. Эдуард после него говорит: «Ты знаешь, я подумал, а почему бы вообще не сделать спектакль со стихами Ахмадулиной, шестидесятые». И мы сделали. Как раз тогда закрывалась большая аудитория, Политехнический музей, всем известное место, поэтическая Мекка Москвы

Сергей Николаевич: …шестидесятых годов.

Алиса Гребенщикова: Не только шестидесятых. Ну как? Нет, и раньше там читали.

Сергей Николаевич: Да. Ну, в общем, где-то с пятидесятых.

Алиса Гребенщикова: Нет, ну как?

Сергей Николаевич: Да, раньше. При Маяковском, естественно.

Алиса Гребенщикова: Конечно, да-да-да.

Сергей Николаевич: Просто как-то в сознании вот эти кадры из «Заставы Ильича».

Алиса Гребенщикова: Да-да-да. Но тем не менее все равно получалось такое… У нас получилась такая цепочка: Маяковский, потом дальше шестидесятые. И дальше – вот-вот закроется Политехнический музей на реконструкцию. А есть еще и современная поэзия, тоже есть. И хорошо бы сделать такой оммаж шестидесятым. И мы сделали спектакль с Эдуардом «Happy Sixties», которым закрывался Политехнический музей и, соответственно, его большая аудитория на реконструкцию.

Потом Эдуард уехал в Воронеж работать, а мы остались, мы, птенцы гнезда Эдуарда, остались одни. И так как уже этот поэтический «укол» был сделан, эта поэтическая «прививка», я поняла уже, что произносить стихи со сцены – это то, что мне нравится, наверное, больше всего, отдавать, делиться тем, что я люблю (я бы так это назвала). Делиться этим мне очень нравится. И я тоскую без этого. «Ну, раз Эдуарда нет, сделаю сама».

Сергей Николаевич: И вы все-таки выбрали Беллу именно, стихи Беллы Ахмадулиной?

Алиса Гребенщикова: Да, да, да. А потом дальше… Чем больше я погружалась в изучение контекста, сердце мое находило отклик в стихах других поэтов. Потом родился еще один спектакль, где были в основном стихи Роберта Рождественского. Потом – следующий. А потом я поняла, что это интересно публике, что люди ходят, люди слушают. Людям необходимо это узнать, услышать, приблизиться, прикоснуться.

Следующий у меня был проект со стихами Эдуарда Асадова, который не очень понимали мои коллеги, они говорили: «Ну ладно, шестидесятые – Ахмадулина, Рождественский, Казакова, Евтушенко, Вознесенский. Это мы понимаем. Но Эдуард Асадов?» А Эдуард Асадов был самым популярным и издаваемым поэтом в шестидесятые.

Сергей Николаевич: Да, он был безумно популярен.

Алиса Гребенщикова: Да. Как я поняла, сейчас наша публика хочет и это тоже слышать. То есть я…

Сергей Николаевич: Прошлись по этим годам.

Алиса Гребенщикова: Прошлась по этим годам, да.

Сергей Николаевич: Удивительно, что ваши программы… Вы даже как-то обозначили их жанр: «Нежный спектакль», «Согревающий спектакль», «Счастливая концертная программа». То есть важно было какое-то такое эмоциональное подключение публики, очень позитивное к вашим действиям, да?

Алиса Гребенщикова: Да, да, да. Это сразу…

Сергей Николаевич: Настроить на счастье.

Алиса Гребенщикова: Настроить, да. И есть еще такой нюанс. Когда люди слушают слово «стихи»… «Пойдем на поэтический спектакль». – «Что? Стихи? Мы пойдем сейчас слушать стихи? Ребята, вы серьезно?» И хотелось как-то сразу убрать из названия слова «поэтический», «литературно-музыкальный вечер», что-то такое, потому что у многих людей возникали лишние, совершенно не нужные нам ассоциации с каким-то натянутым, скучным и безумно пафосным…

Сергей Николаевич: С библиотечным пафосным вечером, да?

Алиса Гребенщикова: Да. А мы про другое – про взаимодействие, про взаимопроникновение.

Сергей Николаевич: А у вас не было ощущения, что это все-таки такой немножко «нафталин», что это все-таки принадлежит какой-то другой эпохе, и современная публика может и не включиться ни в эти ритмы, ни в эти рифмы? Ну, существует рэп, существует что-то то, что принадлежит сегодняшнему дню, а это все-таки такая немножко nostalgie.

Алиса Гребенщикова: Я сейчас отвечу вот как…

Сергей Николаевич: Давайте!

Алиса Гребенщикова: Есть категория людей, которые считают, что поэзия закончилась на Серебряном веке. Вот в Серебряном веке еще писали стихи, а что было дальше – это уже несерьезно. Есть категория людей, которые говорят: «Ну, Бродский, а после Бродского уже ничего не было. Сейчас? Ну какие стихи сейчас? Вы серьезно? Конечно, ничего такого. Ну кто сейчас может писать?» И я довольно часто с этим сталкивалась – с такой критической точкой зрения, с непринятием вероятности того, что в нашем сегодняшнем мире тоже могут возникать интересные поэтические произведения.

И тогда я сделала проект, который… Ну, он называется «Сбудется», но там звучат стихи, написанные с разницей в 100 лет, строго с разницей в 100 лет. Это стихи, написанные в начале XX века и в начале XXI века. Мы играем вдвоем с композитором, который написал музыку к этому проекту. И там так часто… А стихи звучат вперемешку. Первая часть выглядит как обычный литературный вечер. Сергей Геокчаев, мой композитор, играет, я читаю.

И часто получается, что на один музыкальный трек звучит два произведения, и они могут быть как раз… Одно – цветаевское, другое – Али Кудряшевой, современного поэта. Или Вера Павлова и Ахматова могут вот так идти. Музыка практически не меняется.

И дальше, во второй части, я предлагаю зрителям попробовать попытаться определить возраст того или иного стихотворения и аргументировать свой выбор. Мы эту программу играем с большим удовольствием. Мне всегда очень интересно, что скажут наши зрители.

И зрители у нас бывают самые разные. То есть это и очень-очень модная молодежь, и завсегдатаи социального центра в Москве, уже пенсионеры. Бывает так, что 100% аудитории ошибаются и говорят: «Это точно Серебряный век!» – говорят они на Алю Кудряшеву. И: «Сто процентов, современное стихотворение!» – говорят они на Маяковского, на текст Маяковского.

У стихов нет времени. Они существуют вне времени. Для наших чувств времени нет. Поэтому ни о каком «нафталине»…

Сергей Николаевич: …речь не идет. Я, естественно, хотел просто как-то спровоцировать конфликт, что называется. Я знаю, что огромное место в вашей жизни занимает музей Цветаевой. И это некое такое пространство, куда вы приходите, где вы какой-то свой внутренний диалог с Мариной Ивановной устанавливаете. Как вы вышли на то, что вам нужно быть в этом месте, где она жила, на какую-то коммуникацию, может быть, с ее оставшимися немногими вещами и так далее?

Алиса Гребенщикова: Я, как и многие эмоциональные девушки, несмотря на то, что я родом из Петербурга, и всегда казалось, что… В юности, в отрочестве, в школьном возрасте я обожала, конечно, стихи Анны Андреевны Ахматовой. А когда закипела кровь, я искала утешения в строках Марины Ивановны. И как только я переехала жить в Москву, естественно, тут же я прибежала в Борисоглебский переулок, где находится… Сейчас очень важно! Там не музей, а дом-музей Марины Цветаевой.

Сергей Николаевич: Дом-музей.

Алиса Гребенщикова: Именно дом-музей. И то, что слово «дом» там есть – это очень важно. Это не формальное обозначение здание, что здесь жила Марина Ивановна. Это целая… Заходя туда, ты правда понимаешь, что это дом, где есть семья, где есть свои законы. Это не холодное пространство, не холодное музейно-выставочное пространство ничуть. Оно дышащее. Оно живое.

Я пришла туда в 95-м году, помню. Я приходила туда и потом, конечно, покупала книги. Я даже с директором разговаривала. Я даже не понимаю, откуда у меня было столько смелости. И когда на посту директора дома-музея Цветаевой оказалась Елена Ивановна Жук, через общих знакомых из Департамента культуры она решила предложить мне что-нибудь сделать. «Давайте встретимся». – «Ну давайте встретимся». Мы встретились и полюбили друг друга, что называется, с первого взгляда, с первого слова, с первого вздоха.

И если до этого я приходила в музей на цыпочках, тоже с благоговением, то потом вдруг я поняла, что дом тоже меня ждет, и дом, и сотрудники. Мне хорошо там, мне очень комфортно. И все это ощущение положило начало нашему, как мне кажется, более чем плодотворному сотрудничеству. Ну, это очень громкое слово «режиссер», но тем не менее. Там я выступаю создателем интересных проектов. Мы делали на День города очень интересный спектакль, интерактивный, как он называется, когда дом оживал, когда во всех комнатах что-то происходило.

Сергей Николаевич: И вы были режиссером этого действа, да?

Алиса Гребенщикова: Ну, создатель. Ну, режиссер, создатель, да, автор инсценировок, создатель. И до сих пор у нас наша дружба продолжается. Сейчас, на время пандемии, она перешла…

Сергей Николаевич: …в онлайн.

Алиса Гребенщикова: …в онлайн-формат, да. Ну, я надеюсь, что скоро опять все вернется на круги своя.

Сергей Николаевич: И вы вернетесь в свой дом, а точнее – в дом Марины Цветаевой, да?

Алиса Гребенщикова: Да. Мне разрешают иногда посидеть в квартире одной. Там же, конечно, у нас везде камеры стоят. Я говорю, что это очень трогательно. Я сижу на полу (ну, я же не сажусь на мебель). Я сижу на полу, вокруг меня тексты, я тексты раскладываю. И у меня ощущение, что я колдую в этот момент. Ну, не я… Это такое чувство энергии этих стен. Стены меня принимают, дом меня принимают, стены принимают. Не знаю, благословляет ли меня дух Марины Ивановны на что-то или нет, я сейчас не буду так говорить…

Сергей Николаевич: Но тем не менее.

Алиса Гребенщикова: Но то, что мне там комфортно, и для меня это пространство творчества, дыхания, место, которое меня вдохновляет, – это так. И люди, которые там работают. Про это тоже очень важно сказать. Люди, которые там работают, тоже меня вдохновляют. И люди верят, сотрудники верят в то, что я могу сделать что-то интересное.

Сергей Николаевич: Ну вот смотрите. Прошло 20 лет – и вы снова вернулись в эти стены. Ощущаете ли вы их своим домом?

Алиса Гребенщикова: Ну, тут нет приставки «дом-театр». Нет, я…

Сергей Николаевич: Для основателей Художественного театра это было очень важно это понятие.

Алиса Гребенщикова: Такой подход, да.

Сергей Николаевич: Такой подход.

Алиса Гребенщикова: Мне очень интересно стать частью коллектива вот этого, меняющегося театрального организма, стать… Я не хочу говорить – винтиком в этой машине. Нет. Скорее… И «микроб» – тоже неточное слово. Я скорее некий организм, клетка, которая попала в кровь опять же и которая тоже здесь обитает.

Сергей Николаевич: Находится.

Алиса Гребенщикова: Мне очень интересно… Опять же буклет, спектакль «Лавр» идет. Я счастлива, что я часть этого спектакля, который для меня не только шаг в моей профессиональной судьбе, но и по-человечески он тоже для меня очень многое значит.

Сергей Николаевич: Ваша последняя по времени работа во МХАТе имени Горького – это спектакль «Лес», это роль Улиты, очень хара́ктерная роль на самом деле.

Алиса Гребенщикова: Да.

Сергей Николаевич: То есть какой диапазон – от Джульетты до Улиты. Мы сегодня с вами проговорили. Чем вас привлек этот замысел и вообще возможность участвовать в этом спектакле?

Алиса Гребенщикова: Первое – это, конечно, имя режиссера. Виктор Крамер нравился как режиссер мне еще с момента моего обучения в театральном институте, потому что спектакли театра «Фарсы» я вдохновляли на жизнь, на учебу. Я думала: «Классно! Как здорово! Я тоже хочу быть частью этого мира!» Ну, как-то все не складывалось. И когда я узнала, что Виктор Моисеевич будет ставить «Лес», конечно, я подумала… Ну, я адекватный человек. Я понимаю, что играть Аксюшу уже довольно странно мне. И во мне нет уже Аксюши, честно. Я уже не Аксюша нигде.

Сергей Николаевич: Ну не надо так ставить крест!

Алиса Гребенщикова: Нет, ну правда.

Сергей Николаевич: Все зависит от режиссера, как он увидит.

Алиса Гребенщикова: Нет, все зависит от режиссера, но все-таки… Гурмыжская, помещица, – ну, тоже. А Улита, несмотря на то, что это «дама за пятьдесят», как пишет Островский в описании ролей, действующих лиц, Улита – ровесница Гурмыжской. Но Виктор Моисеевич однажды произнес фразу, он говорит: «Хотел Алиске дать роль и подумал: ну пусть Улита будет молодая».

Я не играю старушку. Это важно. Ну очевидно, что мой темперамент, скажем так, довольно сложно спрятать на сцене. А у меня он вулканический, ураган. И сам тип существования, отчасти гротесковый, мне близок, дорог, понятен и горячо мною любим. В стихах у меня нет возможности этим заниматься, а на сцене в интересном драматическом спектакле – есть. Поэтому я счастлива, что у меня есть «Лес». Мне очень приятно, что Виктор Моисеевич дал мне возможность пластически решить роль.

Сергей Николаевич: Она такая и танцевальная? Она в движении, да?

Алиса Гребенщикова: Нет, она не танцевальная. Дело в том, что… Довольно сложно показать, сидя на стуле. Ну, Улита – хромоногая. Но, как правильно отметили зрители, видевшие со стороны, в этом есть гораздо больше от насекомого, чем от человека. Она – существо. И Улита – оборотень, потому что при обычном существовании усадьбы при Гурмыжской это согбенное насекомое, гусеница, которая плавающая, которая хромает. И как-то плавающая у меня спина, и что-то такое… Какое-то странное существо. И когда наступает ночь, Улита преображается. Оказывается, что это вполне себе молодая и пышущая здоровьем женщина, которой не чужды никакие удовольствия…

Сергей Николаевич: …и радости жизни.

Алиса Гребенщикова: …и радости, да, которая с удовольствием бросается на встреченных ею мужчин и завлекает в свои сети. Я спросила Виктора Моисеевича: «Можно ли я при этом останусь хромой?» Он говорит: «Да. Это интересно». Потому что просто… Ну как? Хотелось перевоплощения: вот Улита притворяется, а вот она не притворяется, вот она настоящая. Но мне показалось интересным оставить ее хромой вообще.

Она всегда хромая, просто ощущения у нее разные. Когда она ложная богомолка, у которой даже лица толком не видно, просто некая черная фигура, странная, с огромными очками, в платке, она хромает. Но когда она превращается, как ей кажется, в обворожительнейшую женщину, манкую и желанную, она не перестает хромать, потому что хромота – это ее часть. И в этом, мне кажется, есть драматизм роли и трагедия.

Сергей Николаевич: И тайна этой женщины, да?

Алиса Гребенщикова: Не тайна, а, скажем… Для меня очень важно, что она остается хромой, правда, потому что это про ощущение себя. Какой бы ты ни была, даже если у тебя есть физические недостатки, если ты хочешь ощущать себя манкой, прекрасной, интересной женщиной, то никто тебе не в силах это запретить. И для меня важно, что она остается хромой и в моменты своего перевоплощения. И потом горестно, когда понимает, что мечты ее не сбудутся, вероятно, уже никогда, горестно обратно возвращается в этот…

Сергей Николаевич: …в свой прежний образ.

Алиса Гребенщикова: Да.

Сергей Николаевич: Скажите… Я знаю, что в какой-то момент (может быть, и с самого начала) вы не любили свои фамилию и имя, вот как звучит: Алиса Гребенщикова. Даже придумывали себе псевдоним: Алиса Эльма.

Алиса Гребенщикова: Да.

Сергей Николаевич: Вот сейчас вы как-то удовлетворены тем, как складывается ваша жизнь, как звучит ваше имя на афише? Вообще имя – это судьба. Вам кажется, свою судьбу вы как-то обрели?

Алиса Гребенщикова: Ну, я бы не сказала, что не обрела, что я растеряна. Нет, такого точно нельзя сказать. Да, мне очень нравилась эстонская фамилия Эльма.

Сергей Николаевич: Эльма́.

Алиса Гребенщикова: Эльма́, да. Я и финские фамилии очень люблю, и эстонские. Я бы и Эльзой себя назвала. Эльза Эльма – тоже бы хотела так называться. Но она довольно мягкая. А моя «Гребенщикова», где «Г», «Р», «Щ», «К», «В», вообще никакой мягкости нет, а есть жесткость, цепкость и даже что-то такое рваное, она очень мне соответствует. Действительно, это то, что меня собирает. Это полностью отражает меня. И имя «Алиса» по звучанию, и фамилия – да, в этом я. Поэтому псевдоним уже вряд ли…

Сергей Николаевич: …уже вряд ли вам подойдет. Спасибо большое, спасибо.

Это была актриса Московского художественного театра имени Горького Алиса Гребенщикова в программе «Культурный обмен» на Общественном телевидении России.

А я, Сергей Николаевич, прощаюсь с вами. Всего доброго, до свидания!

Авторизуйтесь, чтобы быстро и удобно комментировать
Авторизуйтесь, чтобы быстро и удобно комментировать
Комментарии (0)