Андрей Смирнов: Все-таки культура в России, несмотря на практически вводимую цензуру, существует и живет

Гости
Андрей Смирнов
актер театра и кино, кинорежиссер, сценарист и драматург, народный артист России

Сергей Николаевич: Здравствуйте! Это программа "Культурный обмен" на Общественном телевидении России. С вами Сергей Николаевич. Сегодня мы будем говорить о кино, но не только, поскольку наш гость явно не умещается в рамки одной, пусть и самой престижной и важной кинематографической профессии – режиссера. Он и сценарист, и драматург, и признанный актер. Но самое главное, что он один из немногих, кто сегодня определяет (говоря, может быть, несколько высокопарно) нравственный климат в нашей культуре. Я с удовольствием представляю народного артиста России Андрея Смирнова.

Андрей Смирнов – актер театра и кино, кинорежиссер, сценарист и драматург. Народный артист России, кавалер ордена "За заслуги перед Отечеством" IV степени. Член региональной общественной организации российских кинематографистов "Киносоюз". Родился в Москве. Окончил режиссерский факультет ВГИКа (мастерскую Михаила Ромма). Среди самых ярких работ Андрея Смирнова – фильм "Белорусский вокзал", удостоенный Главной премии на I Фестивале современной кинематографии в Карловых Варах в 1971 году. Одной из главных его актерских работ стала роль писателя Ивана Бунина в фильме "Дневник его жены", отмеченная сразу несколькими кинопремиями. После длительного перерыва, в 2011 году, режиссер снял по своему сценарию фильм "Жила-была одна баба", за который на XXVюбилейной церемонии национальной кинопремии "Ника" был награжден двумя призами: в номинации "Лучшая сценарная работа" и "Лучший игровой фильм".

С.Н.: Здравствуйте, Андрей Сергеевич.

Андрей Смирнов: Здравствуйте.

С.Н.: Вы знаете, у меня такое чувство, когда встречаешь человека, которого, в общем, много лет знаешь (знаешь и по кино, и в жизни), что уже ничего нового открыть про него не сможешь. Но, готовясь к нашей этой встрече, я вдруг понял, что мы оба с вами принадлежим к такому, знаете, закрытому клубу или, не знаю, ордену людей, у которых мамы обладают экзотическими именами. Вот мою маму зовут Эсмеральда Георгиевна, а вашу звали Виргиния Генриховна. Я думаю, что она была такая одна на самом деле. При том, что про вашего папу я знаю много (и мы специально еще немножко о нем поговорим), а вот о маме я хотел бы узнать. Вот кто она была, обладательница такого красивого имени?

А.С.: Все очень просто – моя мама была армянка. Моя бабушка Алла Степановна была – как бы сказать? – из армянского сообщества города Екатеринодара, он же теперь Краснодар. Отец ее по фамилии Епифанов (на самом деле его фамилия была другая) был богатый армянский купец. В Краснодаре остались дома, которые ему принадлежали. В общем, не знаю, что там было. Я знаю, что он с женой своей (естественно, тоже армянкой) разговаривал только по-армянски, однако четверо его детей… А у него было, как у меня, три дочери и сын. Правда, сын очень рано умер от туберкулеза. И всех четверых детей он отдал в русскую гимназию, и по-армянски они были ни бе ни ме, они знали буквально несколько слов. Все четверо закончили гимназию в Краснодаре и получили достаточно хорошее образование. Моя бабушка была его средней дочерью. Вышла она замуж за моего деда, он был дирижером. Обе дочери – старшая Тамара и меньшая Виргиния… Но дело в том, что Виргиния – у армян довольно распространенное имя.

С.Н.: Распространенное имя. Вирджиния, да?

А.С.: По-латыни это значит "девственница". Смешно, конечно, девушку называть таким именем. Но я знаю, что и в Армении встречалось довольно часто именно Виргиния, в этом произношении. Они обе учились музыке, обе были музыкантами, это была их профессия. Они пианистки были.

С.Н.: Музыкантши, да?

А.С.: Да. И моя мать долго работала в разных местах как пианистка, аккомпаниатор. Одно время, например, она работала в училище Большого театра. И благодаря этому я случайно по-дружески попал на выпускной вечер, на котором танцевала Катя Максимова, великая балерина. И я тогда понял, что…

С.Н.: …что она будет великой балериной.

А.С.: И потом все ее короткую жизнь следил за ней и восхищался.

С.Н.: То есть вы были свидетелем ее первых шагов на сцене, да?

А.С.: Да.

С.Н.: Ну, практически в ученическом спектакле. Вашего отца я хорошо помню, поскольку он довольно часто присутствовал на телевидении, у него была своя программа. Был такой усталый и такой неулыбающийся человек, все время рассказывающий про Брестскую крепость и про войну. Но я понял, что он, кроме того, что он был секретарем Союза писателей и таким писателем военной темы, во многом благодаря ему мы имеем этот государственный праздник – 9 Мая, потому что он писал… я знаю, что он писал бесконечно письма наверх, в инстанции, в ЦК о том, что должен быть этот подвиг увековечен. И все-таки всю свою жизнь писательскую и такую общественную он посвятил подвигу Победы и участникам Великой Отечественной войны. Много драматических судеб. Но мне было удивительно узнать (кажется, писала об этом Дуня), что он не принял поначалу вашего фильма "Белорусский вокзал".

А.С.: Ну, не то чтобы он… Во-первых, вы совершенно справедливо сказали: при том, что он был коммунистом, великий его христианский подвиг прежде всего в том, что благодаря его усилиям вернули гражданское достоинство тем миллионам солдат и офицеров, которые были в германском плену. Сталин, как известно, сказал: "У меня нет пленных, у меня есть предатели Родины". В немецких концлагерях русские и вообще из Советского Союза все нации были без всякой сторонней помощи, поэтому умирали по-страшному. Французы, англичане, югославы – все получали помощь и из дома, и от Красного Креста…

С.Н.: Через Красный Крест.

А.С.: Через Красный Крест. А нашим не давали ничего, поэтому смертность среди российских пленных была необыкновенно высокой. А многие из них, вернувшись сюда из немецких лагерей, попали в лагеря российские. И пока отец разыскивал героев Брестской крепости… А считалось, что ни один не выжил. На самом деле он нашел более 400 человек выживших. А в Брестской крепости выжить можно было… не попасть в плен можно было, только или застрелившись, или записавшись в полицаи, потому что отдельные очаги сопротивления подавлялись в начале августа 41-го года, когда фронт был далеко уже за Смоленском. Вся Белоруссия была…

С.Н.: …оккупирована.

А.С.: Да. И вот эти люди после войны не получали пенсии, не получали медицинской помощи, очень многие жили в чудовищных условиях. И практически каждого героя, которого отец находил живьем, надо было как-то устроить. И действительно, благодаря его усилиям… Ведь 9 мая стало выходным днем только…

С.Н.: …в 65-м году.

А.С.: …в 65-м году, при праздновании 20-летия Победы. Я считаю, что главных подвиг отца – это то, что… И тогда же, к 20-летию Победы, впервые вышел правительственный указ, где были льготы для всех фронтовиков, в том числе и для тех, кто побывал в плену, то есть льготы медицинские, очереди на квартиру. Я уж не помню что, но это было существенное облегчение их жизни. И мне кажется, что отец до конца жизни… ну, он не говорил об этом, но гордился этим. И справедливо гордился.

С.Н.: Вот то, что касается ваших отношений с ним – я знаю, что это все было достаточно конфликтно и сложно. И почему, собственно говоря, меня заинтересовало вот это? Человек, который посвятил всю свою жизнь… ну, вторую половину жизни тому, о чем вы сейчас рассказывали – судьбе фронтовиков, людям после Победы, какова жизнь победителей, и чтобы облегчить жизнь победителей, – но как-то так очень сложно относится к фильму своего сына об этом.

А.С.: Дело в том, что я начинал вдвоем со своим товарищем по курсу (мы учились у Михаила Ильича Ромма), с Борисом Яшиным. Мы вместе сделали картину, кстати. Это экранизация знаменитой прекрасной повести Григория Бакланова "Пядь земли". Кроме того, мы сделали вместе две короткометражки. Потом пришло время нам работать поодиночке. И моя первая картина, снятая самостоятельно, – короткометражка "Ангел". Она была положена на полку, я был лишен вообще работы. Вот так и сказал тогдашний замминистра: "Мы тебе поможем сменить профессию".

С.Н.: Посмотрев этот фильм?

А.С.: Бешеная критика! Даже негатив ее исчез. Мы потом только с копий сумели сделать негатив. То ли уничтожен, то ли просто потерян. Отцу она категорически не понравилась. Она довольно жестокая, она на материале Гражданской войны.

С.Н.: Гражданская война все-таки.

А.С.: Гражданская война, да, 20-е годы. Там восставшие крестьяне, бандиты по-тогдашнему…

С.Н.: …убивают комиссаров, да?

А.С.: …убивают комиссаров. Убивают страшно – кладут на наковальню, он разбивает голову кувалдой со словами: "Вот тебе серп и молот!" В этой картине дебютировали замечательные артисты: Леонид Кулагин, у которого теперь 100 с лишним картин, великий Георгий Бурков, Людмила Полякова, звезда Малого театра. И картина… Тьфу-тьфу-тьфу! Не сглазить. Сейчас у меня есть хорошие ее экземпляры, она еще более или менее живая. Такой срок…

С.Н.: 50 лет, да.

А.С.: Кино устаревает быстро. Отцу она категорически не понравилась. Она натуралистичная, жестокая (и сознательно совершенно). Отец кричал: "Это все снобизм и пижонство!" Категорически не понравилась.

А "Белорусский вокзал"… Я ему дал почитать сценарий. Сценарий был лучше картины, конечно. Сценарий был замечательный! Собственно картина "Белорусский вокзал" живет благодаря двум вещам: благодаря превосходному тексту, который остался живым через столько лет… Ей тоже через 3 года будет 50 лет.

С.Н.: 71-й год.

А.С.: Да. Во-первых, прекрасный текст. Во-вторых, замечательные артисты.

С.Н.: Какие актеры!

А.С.: Да, конечно. А сценарий был еще лучше. В той картине, которую зритель знает, есть вынужденные компромиссы, потому что цензура очень вмешивалась в это дело. А отец читал еще у меня нецензурированный сценарий. И он мне сказал: "А я бы закрыл на месте…"

С.Н.: …министра, замминистра.

А.С.: …тогдашнего, да. Я говорю: "Почему?" – "Ну, потому что мы победили в войне, а у тебя какие-то неустроенные судьбы". Я потом это слышал, пока снимал эту картину. Закрывали четыре раза. И она была доведена до конца только благодаря тому, что был жив, здоров и активно нас защищал мой учитель Михаил Ильич Ромм. Он чуть ли не партбилетом поручился, и вот тогда дали доснять. Но потом, когда у картины был успех…

С.Н.: А как выпустили-то?

А.С.: А выпустили так. Сдавали мы картину 30 декабря, как сейчас помню. Привезли в Госкино. Ну, тогда это было не Госкино, а это был отдел Министерства культуры, отдел кинематографа. Главным редактором была такая Ирина Александровна Кокарева. Собрались редакторы. Я сижу в зале за микшером. Полтора часа идет картина – в зале ни звука, ни смеха, ни всхлипа. Абсолютно мертвая тишина!

С.Н.: Мертвая тишина?

А.С.: Для режиссера это кошмар! Потому что я показывал это на "Мосфильме", ну, просто рабочим цехов разных и слышал, как живо реагирует зал: смеется, в конце плачет. А тут – ни звука! Зажегся свет. Ирина Александровна сказала: "Картина сложная. Обсуждать мы ее не будем. Здесь решает руководство". И все молча разошлись.

С.Н.: Не сказав ни слова?

А.С.: Не сказав ни слова! Я же многих редакторов знал, и они меня знали. Ни слова! И я ушел оттуда совершенно в недоумении. И что будет с картиной – неясно.

Прошли праздники – 31 декабря, 1-е, 2-е. И первый рабочий день был 4 января. 4 января в 10 часов утра раздался звонок, и мне сказали: "Андрей Сергеевич, обсуждение через час. Пожалуйста, приходите". Я положил трубку и семье сказал: "Будут деньги". Я в долгах был, много лет без работы, почти три года. Ну, ясно, что… Я пришел. Обсуждение было триумфальным. Это означает, что картину… Я до сих пор не знаю – то ли ее Брежнев смотрел, то ли ее смотрел…

С.Н.: То есть на каких-то дачах ее смотрели?

А.С.: Конечно! Только на даче. И зачастую судьбу картины решал не сам член Политбюро, а его теща, потому что ему было не до этого. Это буквально так. Значит, кто из них? Брежнев это смотрел? Гришин, глава московской парторганизации? Я так и не знаю. Мне только рассказывали потом люди из окружения брежневского, что на 9 мая в следующие годы Брежнев принимал своих товарищей по войне…

С.Н.: Сослуживцев.

А.С.: И они, выпив, смотрели последние две части…

С.Н.: Где играет Нина Ургант.

А.С.: Там, где поет Нина Ургант, да. И пели вместе с ней.

С.Н.: С ней. Ну а что? Окуджавская песня стала одним из таких гимнов вот этой войны на самом деле.

А.С.: Под нее теперь десантники ходят на параде 9 мая.

С.Н.: Потрясающе! А скажите, вот мне очень интересно. Там же в титрах его нет, но я читал, что…

А.С.: Кого нет?

С.Н.: Нет Альфреда Шнитке.

А.С.: Нет, там нет Альфреда Шнитке, но там есть Окуджава.

С.Н.: Есть Окуджава, конечно.

А.С.: Конечно.

С.Н.: А почему Шнитке попросил снять себя?

А.С.: Дело в том, что я до этого сделал со Шнитке две короткометражки, и потом он мне еще к "Осени" прислал музыку. И говорил про себя в это время Альфред Гарриевич Шнитке: "Музыка – это хобби, а заработок – это кино". А Окуджава сначала вообще не хотел писать, он говорил: "Я уже года два не пишу песни, мне сейчас не до этого". Он писал роман очередной. Я с трудом его уговорил. Причем он прочел сценарий (который, повторяю, лучше картины), и он сказал: "Нет, я не буду". Я говорю: "Ну хорошо. Давайте я вам покажу…" А материал был.

С.Н.: Уже был, да?

А.С.: Картина была снята, кроме последней сцены. Ну, он посмотрел материал – и как-то у него глазки зажглись, он сказал: "Я попробую". Потом через некоторое время он дал мне этот текст. Причем он меня что-то смутил, я не понял. Я показал Вадиму Трунину, автору сценария. Он сказал: "Дурак, что ли? Это то, что вам надо!"

Встала проблема с музыкой. Я обратился к Шнитке. А Шнитке по моей просьбе написал музыку для "Белорусского вокзала". И он сказал: "Я считаю, что это лишнее абсолютно, потому что материал ну не выдерживает музыки абсолютно". Я заставил его на фортепиано все-таки записать эту музыку, подложил под материал и увидел, что он прав. Стилистика…

С.Н.: …не совпадает.

А.С.: …не совпадает с музыкой. И он сказал: "Я песен не пишу. Вы что?" И наконец мы собрались вчетвером на "Мосфильме", на студии: Окуджава, Шнитке, звукорежиссер и я. И Окуджава сказал: "Вот начало вот как-то так. И вот припев, может быть, вот так". Шнитке сказал: "Ну и все". Сел, это соединил – и получилась та песня, которая есть. Но мало этого, во-первых, он инструментовал, когда мы записывали Нину Ургант, ее песню. Инструментовка Шнитке. Две гитары там на самом деле.

С.Н.: На самом деле.

А.С.: Я сказал: "А как две? Она же на одной там играет". Он говорит: "Не услышите". И действительно, мы этого не слышим. Ну и потом финальный марш, когда…

С.Н.: Да, конечно, финальный марш.

А.С.: Под хронику. Естественно, написал Шнитке. Но тем не менее попросил из титров его убрать, сказал: "Это незначительная работа". А теперь под этот марш десантники ходят на параде.

С.Н.: Кстати, к вопросу о десантниках. Как вам кажется, вот тот праздник, каким он сейчас сложился (а 9 Мая – это, в общем, главный государственный праздник), он совпадает как-то с видением Сергея Сергеевича о том, каким должен был быть праздник Победы?

А.С.: Ну, для этого надо было спрашивать отца. Этого я не знаю. Мне не нравится это, потому что этот праздник принял какой-то выраженный милитаристский характер. Мне кажется, 9 Мая – главное, это день скоби должен быть. Мы потеряли на войне под 30 миллионов. А сейчас некоторые цифры даже превышают 30 миллионов. Это невероятное количество! При том, что немцы, воевавшие на два фронта – и с Западом, и с Востоком – 7 миллионов убитых. То есть на 1 убитого немца приходится больше 4 наших солдат. Поэтому, мне кажется, это должен быть прежде всего день скорби, день воспоминания о тех, кому мы обязаны этой Победой.

А сколько еще людей пришли с войны инвалидами, покалеченными? Сколько народу еще умерло от ран? Я же помню эту Москву, скажем, 46-го года, когда пьяные инвалиды около пивных. Или были маленькие киоски, где давали кружку пива и 150 водки. Буянили, жаловались многие на жителей, которые забывали о том, чем они обязаны этим людям. Поэтому, мне кажется, в первую очередь надо (ну, это уже мое личное ощущение) этот день посвящать, проводить вообще на кладбище, мне кажется.

С.Н.: После успеха (и большого успеха) "Белорусского вокзала" Сергей Сергеевич как-то примирился с этим фильмом?

А.С.: Он с удовольствием цитировал. Когда его спрашивали: "Это ваш сын снял?" – он говорил: "Да. И я думаю, что поиски героев Брестской крепости сыграли роль". Безусловно! Потому что когда мой товарищ покойный Леня Гуревич, кинематографист, рассказал мне, что на Экспериментальной студии Чухрая лежит заявка… А мы были в гостях, водку пили. И он говорит: "Заявка. Там четверо фронтовиков на похоронах своего командира целый день как-то пытаются выпить вместе и найти давно потерянный общий язык". И вот с этой фразы у меня было ощущение, что я обязан снять эту историю.

С.Н.: Этот фильм.

А.С.: Да. И после множества злоключений – со мной не хотели заключать договор, отдавали другим режиссерам, – но в результате…

С.Н.: Все случилось. И случилось успешно. Конечно, всегда есть эта проблема… Но это не был второй фильм, а это был все-таки, наверное, фильм официально третий или даже четвертый, да?

А.С.: Да.

С.Н.: Но как бы после успеха "Белорусского вокзала" все, естественно, ждали: а что же дальше? И это "дальше" я хорошо помню, потому что, чтобы посмотреть ваши фильмы, надо было ехать в город Зеленоград. Ближе нигде не было. Еще в Мытищах где-то показывали.

А.С.: В Балашихе

С.Н.: В Балашихе, да. Нигде в центральных столичных кинотеатрах фильм "Осень", прекрасный фильм "Осень" не шел. Но между тем это был… Ну, я не могу сказать, что это был эротический фильм, но все-таки он был очень откровенный фильм, как теперь говорят, с постельными сценами.

А.С.: С одной.

С.Н.: С одной. Но все-таки она же была?

А.С.: Была.

С.Н.: И какое-то большое, не знаю, такое волнение это вызвало, я так понимаю, в кинематографических кругах. И кинематографисты фильм не приняли?

А.С.: Например, в этом фильме сыграли свои первые роли в кино, к сожалению, уже покойные, но тогда молодые артисты, замечательные артисты – Наташа Гундарева и Фатюшин.

С.Н.: Оба ушли.

А.С.: Да, оба, к сожалению, рано ушли. Так вот, на протяжении 20 лет после этого из всех интервью с этими артистами всегда вырезалось, что они начинали с фильма "Осень". Это мне рассказывали сами артисты. Со мной вело себя так начальство, как будто я не фильм снял, а написал нехорошее слово на заборе – буквально! – как будто что-то неприличное. Надо сказать, и кинематографисты… из моих друзей и товарищей никто мне доброго слова не сказал. Один человек был – отец сегодняшнего Лунгина, Семен Лунгин.

С.Н.: Да, известный сценарист.

А.С.: Да. И ему фильм понравился, он сказал мне какие-то хорошие слова. Вот я запомнил это. Я и денег за него практически не получил.

С.Н.: Потому что это была… Какая – третья или четвертая категория, да?

А.С.: Нет, категория была вторая. По второй категории я должен был получить – и как автор сценария, и как режиссер – довольно приличные деньги. Но, во-первых, я ее снимал три месяца, а сдавал семь месяцев. Сдавал – и на поправки новые. Я пытался улучшить картину, а на самом деле ухудшал, конечно. Поэтому как у режиссера у меня вычли практически все за сдачу не вовремя. А не вовремя, потому что…

С.Н.: …потому что ее не принимали.

А.С.: Да. А как сценарист я должен был получить очень много – 150% от гонорара, а это тысяч девять. Это были огромные деньги! Можно было года два на эти деньги жить. И я получил их через полтора года. И получил на 100 рублей меньше, чем стоил… Министр позаботился и лично изменил. Если у "Белорусского вокзала" тираж был 3 тысяч копий, то у "Осени" был тираж не то 22, не то 23.

С.Н.: Совсем крошечный.

А.С.: На две меньше. А так бы я получил чуть больше денег.

С.Н.: Это была такая мстительность Филиппа Тимофеевича Ермаша, да?

А.С.: Абсолютно, да, конечно. Я бросил режиссуру. Последние кадры я снял в фильме "Верой и правдой", который жестоко пострадал от цензуры, я снял в сентябре 79-го года. Я твердо решил завязать с этим, стал осваивать другую профессию – учиться писать, писать сценарии, пьесы. И следующий свой кадр как режиссер я снял в 2008 году, в июне или в июле, уже не помню, то есть через 29,5 лет.

С.Н.: То есть спустя почти 30 лет вы снова вернулись.

А.С.: Да.

С.Н.: Это некий рекорд Гиннесса, да?

А.С.: Ну, вы знаете, просто когда я был в Союзе кинематографистов, работал во времена, когда началась эта антикоммунистическая революция, которая произошла, и действительно запахло отменой цензуры… И мы тогда – Союз кинематографистов – первыми об этом заговорили. Но когда цензура действительно… в Конституции появился запрет идеологии, запрет цензуры, я заволновался, мне стало обидно. Я стал думать: "Что же я, старик? От меня не останется ни одной картины, которую бы я сделал своими руками, от начала до конца". Вот так постепенно ушло лет 15… нет, лет 20 на то, чтобы написать сценарий, добиться денег и снять.

С.Н.: Вы знаете, что хотел спросить? Просто я прочитал одно письмо. И я думаю, оно вам особенно дорого. Это чтобы уже завершить тему с "Осенью" и этими фильмами советского периода. "Дорогой Андрей! Мы с Ингрид провели вчера потрясающий вечер в нашем маленьком кинотеатре и получили огромное удовольствие. Мы смотрели фильм "Осень". Спасибо за этот великолепный концерт камерной музыки.

А.С.: Это моя главная награда. Там "шедевр"…

С.Н.: А, произведение? "Шедевр"? Ну, так перевели. Просто я видел перевод, он был неточный. Что давало силы жить вот эти почти 30 лет без профессии, вне кино, вне режиссуры? Вот чем вы жили эти годы?

А.С.: Ну, во-первых, семья, дети росли. Я был счастлив в семейной жизни. Это очень важное место занимает в моей жизни. Ну, я все время был чем-то занят. Учился писать. Первый сценарий закрыли. Второй сценарий закрыли. Третий сценарий уже пошел в производство. В 86-м году вышел фильм режиссера Дмитрия Долинина, но на самом деле это знаменитый питерский оператор. Это была его первая режиссерская работа, картина называлась "Сентиментальное путешествие на картошку". Там дебютировал, кстати, Филипп Янковский, сегодня всем известный артист, и Анжелика Неволина, которая сегодня играет в театре у Додина. В 93-м году я поставил спектакль на сцене МХАТа, это была французская пьеса "Ужин".

С.Н.: Я помню, да.

А.С.: Это ужин Талейрана и Фуше через две недели после Ватерлоо, где два негодяя договариваются. Это было очень злободневно в 93-м году. А играли – Талейрана играл Олег Табаков, а Армен Джигарханян играл Фуше. Великолепные артисты. Художником был великий наш сценограф, к сожалению, покойный Давид Боровский. Ну и потом, сцена МХАТа для любого режиссера – это святилище все-таки.

С.Н.: Я знаю, что в вашей жизни был еще один театр, не менее важный и великий – это Comédie-Française.

А.С.: Да.

С.Н.: И это был "Месяц в деревне", это была пьеса Тургенева.

А.С.: Да, да, да.

С.Н.: Просто об этом мало кто знает, что у вас такая довольно большая фронтофильская история на самом деле.

А.С.: Это 1997 год. В этом году 20 лет прошло с тех пор. Там тоже были великолепные артисты, прекрасно пели на французском. А для артистов Comédie-Française… У нас считается, что французы – это школа декламационная, такая несколько напыщенная, играют стихи Расина, Мольера. Так и есть. Поэтому для актеров Comédie-Française пьеса Тургенева – она как современная. Они играют это с огромным удовольствием. Великолепной оказалась школа. Я работал с ними без всяких проблем.

С.Н.: Потому что это Comédie-Française, это ведущие актеры главного театра Франции.

А.С.: Очень хороший уровень.

С.Н.: А у вас совершенный французский?

А.С.: В 55-м году мои родители обменяли двухкомнатную на трехкомнатную, и эта трехкомнатная квартира была в Марьиной Роще, на Октябрьской улице. Оказалось, что в квартале работает школа, специализировавшаяся на французском языке. А тогда в Москве всего три школы с расширенным изучением…

С.Н.: …языка.

А.С.: Одна немецкая, одна английская, одна французская. Отец мой, который сам изучил пять языков… У него была великолепная английская библиотека. Говорил он сдержанно по-английски, но читал блестяще. Французский… Я ему как-то открыл Стендаля, ну, в подлиннике – он совершенно спокойно перевел две страницы. То есть он мог читать и по-французски. Потом сам выучил итальянский, когда работал с де Сантисом. Де Сантис делал картину в России, а отец был одним из сценаристов. Он доклад по-итальянски делал. А перед смертью, буквально за год, он стал учить испанский. И уже когда заболел, он уже мог Сервантеса читать в подлиннике.

С.Н.: Ну, была способность и талант к языкам, безусловно.

А.С.: Безусловно, да.

С.Н.: В общем, вас начали учить французскому языку?

А.С.: Я учил в школе английский. Отец сказал: "Надо быть идиотом, чтобы не использовать рядом…" А я кончал седьмой класс. Ну, я сумел за лето выучить французскую грамматику, и меня приняли во французскую школу. И последние три года – восьмой, девятый, десятый – я кончал… Сегодня это называется Школа имени Ромена Роллана. У нас были хорошие учителя.

В Москве и сейчас, насколько я знаю, существует любительский французский театр при Доме учителя. Там была такая Александра Павловна Арановская, переводчик. Она выросла в Париже и до самой смерти разговаривала с парижским акцентом по-русски. Она его создала и руководила. Она великолепно ставила произношение. И я очень благодарен этому театру, я там поиграл. А потом я работал переводчиком, уже во ВГИКе учась, на I и II Московских кинофестивалях. Я работал как переводчик с Кристиан-Жаком…

С.Н.: "Фанфан-тюльпан".

А.С.: "Фанфан-тюльпан". А на следующий год приехал (ему было за 80 лет) великий Абель Ганс, звезда еще немого кино, создатель знаменитого полиэкраннового фильма "Наполеон".

С.Н.: Скажите… Вот я веду весь этот разговор о языках и о французском языке в частности к вашему новому проекту, который просто-таки называется "Француз".

А.С.: Да.

С.Н.: Что там французского? И почему он о французе? Кто этот француз?

А.С.: Эта история – Москва 57-го года. Как оно и было на самом деле, в Москву приезжает студент, закончивший École normale, такой университет парижский, который изучает русскую литературу и русский язык. Он приезжает на стажировку в МГУ.

На самом деле они приехали, они здесь учились. И из этой команды выросли великолепные… целая группа великолепных славистов. Покойный, к сожалению, несколько месяцев назад умер замечательный совершенно Луи Мартинез, который перевел – ни мало ни много – "Евгения Онегина" с великолепными комментариями. Многие знали фамилию Жоржа Нива…

С.Н.: Жорж Нива, да.

А.С.: …который возглавляет сейчас в Женевском университете кафедру славистики. Великолепный Русский клуб там, в Женеве. Мишель Окутюрье – знаменитый деятель литературный – тоже из этой команды. Покойный Жак Катто великолепный издал переписку Достоевского. Вот такие выдающиеся люди. Вот взята история за основу. Ну, я сюжет рассказывать не буду.

С.Н.: Не будете?

А.С.: Не буду.

С.Н.: Но это 57-й год и это…

А.С.: И главную роль будет играть француз, конечно.

С.Н.: Француз?

А.С.: Да. Этот француз живет и работает в Москве. Его зовут Антуан Риваль. Насколько я знаю, это будет его первая главная роль. Но сниматься будут великолепные артисты, такие как Александр Балуев, для которого написана определенная роль (я писал ее, имея в виду его). Надеюсь, что будет сниматься и Роман Мадянов, и Михаил Ефремов, и великолепные артистки Нина Дробышева и Наталья Тенякова. И надеюсь, что главную женскую роль – балерины кордебалета Большого театра Киры Галкиной – сыграет подлинная звезда Большого Евгения Образцова.

С.Н.: Я так понял, поскольку это 57-й год, что это время оттепели, это время вот такой реабилитации, как говорили, вот такой счастливый и недолгий, к сожалению, период в нашей стране… в истории нашей страны. И это не первое ваше обращение к этому периоду, потому что в качестве актера вы играли в "Оттепели" в фильме Тодоровского. И вообще, как-то очень много сходится, что это был, может быть, самый какой-то светлый период, да? Почему такой интерес к нему?

А.С.: Ну, это мое поколение – шестидесятники, что называется. Но есть ранние шестидесятники (Евтушенко, Вознесенский), а я принадлежу к поздним. Но в фильме большое место будет занимать тот вздох свободы, тот неожиданный взрыв культуры в разных областях. Скажем, джаз выходит из подполья, да? До того он был запрещен. В фильме будет сцена с джазом. Или поколение новых художников. Сейчас эти художники миллионеры, такие как Кабаков, Эрик Булатов, Оскар Рабин, Лианозовская коммуна. И живущий в бараке Оскар Рабин будет…

С.Н.: Тоже героем?

А.С.: …тоже будет одним из героев. Я желаю, чтобы был живой и здоровый, дожил до премьеры картины. И там журнал "Синтаксис" (он, правда, был попозже, он был на самом деле в 60-е годы, ну, в начале 60-х), за который получил свой первый срок замечательный наш Александр Гинзбург – один из первых российских диссидентов, очень много сделавший в своей жизни. И этому тоже будет уделено… Ну, не хочу повторять. Становление, поколение шестидесятников в момент его становления – вот о чем будет фильм.

С.Н.: Ваш рассказ в вашей книге о фильме "Жила-была одна баба" заканчивается словами: "Эти годы многому меня научили. Я много узнал о стране под названием Россия". Вот что, если бы я вас спросил, главное вы поняли про Россию? Вот если бы вы сейчас говорили с иностранцем, и он бы спросил: "А что такое Россия?" – и вы бы ему ответили что?

А.С.: В двух словах? Ну, это очень сложно и, я бы сказал, очень опасно, потому что сегодня Россия переживает очень трудный момент в своей духовной жизни. Дифференциация в стране огромная, уровень ненависти огромный. Я в одной из статей написал: "Мне кажется, что нас соединяет в одну нацию ненависть всех к каждому". Мне кажется, что Россия переживает очень опасный момент в своей духовной жизни. И я молю Бога о том, чтобы она благополучна его миновала. Степень агрессии огромная, она выплескивается на основных каналах телевидения. Мне кажется, просто каждый русский должен осознавать, что мы переживаем очень опасный момент. И хотелось бы его пережить без больших катастроф и жертв.

С.Н.: А есть что-то в современной жизни, что вас как-то обнадеживает и радует?

А.С.: Ну конечно. Во-первых, растет молодое поколение очень своеобразное и очень свободнее всех предыдущих, я бы сказал. Хотя, конечно, среди них есть и те, которые маршируют, у которых сознание милитаризованное, наполненное ненавистью. Но есть и другие люди. Все-таки культура в России, несмотря на практически вводимую цензуру, существует и живет. В этом году, в частности в кинематографе, отличный "урожай" – пять или семь картин прекрасных. Это очень хороший уровень. Не знаю, я по памяти могу назвать. Лучшая картина года – это, конечно, "Аритмия" Бориса Хлебникова. Прекрасная картина Павла Чухрая "Холодное танго". Ученик Сокурова… Я забыл его фамилию.

С.Н.: "Теснота".

А.С.: "Теснота". Интересная картина, по-моему, вот дебют Александра Ханта "Как Витька Чеснок вез Леху Штыря в инвалидный дом". То есть, понимаете, кинематограф не просто жив, а делает какие-то новые шаги.

В театре интересно. Я смотрел последние две премьеры в Большом. Потрясающий балет! Потрясающая труппа! Потрясающей красоты хореография Ратманского. И там английский художник, который оформлял "Ромео и Джульетту". Ну просто изумительный спектакль! Так что есть чем жить и чему радоваться.

А потом – у меня взрослые дети, у каждого своя работа. Старшая дочь только что закончила съемки своей новой картины. Младший сын, закончивший ВГИК, ввелся в сериал, и я жду, когда его наконец покажет Первый канал. Есть за чем следить. Одна из дочерей работает с Валерием Тодоровским, она редактор у него на студии. Ну, как-то мы общаемся, нам интересно. Старший внук мой был чемпионом мира в составе сборной России по пляжному футболу. Сейчас он закончил институт и молодой продюсер, довольно успешно работает в кинематографе. Так что есть на чем основывать интерес к жизни.

С.Н.: Это был Андрей Смирнов в программе "Культурный обмен" на Общественном телевидении России. А я, Сергей Николаевич, прощаюсь с вами. Всего доброго. До свидания!

  • Все выпуски
  • Полные выпуски
  • Яркие фрагменты