Борис Юхананов: Человек не должен расставаться с самим собой. Узнавая, выясняя себя, он должен обретать все, что ему послано, и раскрывать это

Гости
Борис Юхананов
художественный руководитель Электротеатра Станиславский

Сергей Николаевич: Здравствуйте! Это программа «Культурный обмен» на Общественном телевидении России. С вами Сергей Николаевич.

Мы находимся в одном из самых модных театров Москвы, он называется электротеатр «Станиславский». Почему электротеатр? Дело в том, что в этом помещении находился один из первых московских кинотеатров, они тогда все назывались электротеатрами. Ну и имя Станиславского тоже неслучайно. Незадолго до своей смерти великий реформатор русской сцены получил это помещение для своей последней театральной студии. Позднее здесь был открыт Московский драматургический театр имени Станиславского, вписавшего немало замечательных страниц в историю русской сцены.

И вот последние семь лет это пространство открыто для творческих поисков, для экспериментов, для театрального авангарда. За всем этим есть своя продуманная художественная программа, автором которой является главный режиссер театра, художественный руководитель театра «Станиславский» Борис Юхананов. Сегодня он гость «Культурного обмена».

Борис, здравствуйте.

Борис Юхананов: Здравствуйте, Сергей.

Сергей Николаевич: Вы знаете, сейчас, когда входил в театр, первое, что увидел на мониторе – лицо Владимира Борисовича Коренева. Это один из таких столпов этого театра, еще когда он назывался просто театром имени Станиславского. А потом он стал заметной и важной фигурой и электротеатра «Станиславский». Один спектакль вы поставили для него и его жены. В общем, он как-то гармонично и красиво прожил жизнь в этом доме. Но, к сожалению, его не стало. И это большая печаль и большая потеря.

Я понимаю, что вы как бы режиссер другой формации, других каких-то таких… театрального авангарда, и тем не менее для вас очень важны были эти внутренние связи с прошлым, с той труппой, которая была. Вы никого не выгнали, вы ни с кем не расстались. Просто эти люди логично перешли уже в спектакли нового театра – электротеатра «Станиславский».

Кем для вас был Владимир Коренев? Что для вас он значил?

Борис Юхананов: Вообще встреча с Владимиром Борисовичем – одна из самых важных встреч в моей художественной жизни. Встреча сама состоялась очень давно, но не с ним персонально. Было дело во Вьетнаме, где я был вместе со своими родителями, потому что мой отец был собственный корреспондент радио и телевидения, который освещал войну. И мы жили, как подобало тогда советским…

Сергей Николаевич: Бонзам?

Борис Юхананов: …да, советским телебонзам, на отдельной вилле.

Сергей Николаевич: Ну да.

Борис Юхананов: Было много приключений, всего. В частности, так случилось, что я вышел за пределы этой виллы и пошел к озеру. Стояла пагода прямо в центре озера… Простите за рассказ.

Сергей Николаевич: Нет, очень интересно. Конечно, да.

Борис Юхананов: Вот посмотреть, потому что меня все время пугали, что если я не буду расчесывать волосы, то оттуда вылезет чудовище и меня похитит.

Сергей Николаевич: А у вас всегда были длинные волосы?

Борис Юхананов: Ну да, вот такие. И я, по сути будучи ребенком, мне было шесть лет, решился на такой внутренний подвиг и пошел к этому чудовищу, к этому озеру, к пагоде. А по пути уже, когда я возвращался оттуда (никакое чудовище, которое я вызвал на бой, не вышло), меня подхватил рикша, скажем так, на велосипеде, такое такси своеобразное в Ханое. И каким-то образом мы с ним сговорились, что он мне покажет город. И я уехал с этим рикшей. А дальше я пропал на семь или десять часов. Он мне показывал Ханой, завез меня в какие-то невероятные…

Сергей Николаевич: Сколько вам было?

Борис Юхананов: Мне было шесть лет. В этот момент происходил чудовищный скандал – пропал советский ребенок! Он уже дошел, по-моему, до Косыгина и так далее. И все это разворачивалось, как страшный сон.

Сергей Николаевич: Родители сидели, я так понимаю.

Борис Юхананов: После чего этот рикша спокойно мне, все показав (они даже меня там покормили), привез меня обратно. Не смогу сейчас описать лицо моей мамы и папы. А на следующий день в посольстве – в советском посольстве во Вьетнаме – должны были показывать, по сути, премьерные показы для работников советской миссии, «Человека-амфибию». И я очень ждал этого показа. И в виде наказания, одной из вариаций наказания, модификаций меня не пустили на этот сеанс.

Сергей Николаевич: Чтобы посмотреть этот фильм.

Борис Юхананов: Я на всю жизнь запомнил, как я лишился вот этого. Так состоялась моя первая встреча с Владимиром Борисовичем. Потом я, конечно, посмотрел этот фильм, полюбил этот фильм и так далее. И когда я уже решился на то, чтобы принять участие в конкурсе, я, естественно, понимал, что я встречусь с Владимиром Борисовичем.

Сергей Николаевич: В конкурсе на получение театра?

Борис Юхананов: В конкурсе на получение театра, да. Это же был конкурс. По-моему, первый и последний раз. Капков тогда объявил конкурс.

Сергей Николаевич: Капков устраивал, да.

Борис Юхананов: И мы выиграли этот конкурс. Я встретился с Владимиром Борисовичем и предложил ему сразу проект, в котором он расскажет свою жизнь и одновременно… Когда я увидел его замечательную супругу Алевтину Константиновну Константинову, я понял, что вот Тиль и Митиль. А этот проект был связан с Метерлинком, с «Синей птицей». И я понял, что я отправлюсь с ними…

Сергей Николаевич: …в это путешествие.

Борис Юхананов: …в это огромное и прекрасное путешествие. Мы сразу вместе с реконструкцией театра, со всеми необходимыми и разными делами, которые пришлось здесь запускать, мы сразу начали репетиции, которые выражались вначале в очень большом количестве разговоров под камеру, где и Алевтина, и Владимир Борисович рассказывали свою жизнь, мы беседовали с ними. Потом из этих прекраснейших рассказов и разговоров мы смонтировали ту часть спектакля, которая связана с их путешествием по жизни. И они как бы в результате…

Дальше уже начались репетиции, в которых я ощутил огромную близость. Владимир Борисович потрясающее интеллигибельное сознание имел, настоящее… Как сказать? Просвещенная личность, просвещенный человек, начитанный, с прекрасной речью, с очень тонкой сенсорикой, с отзывчивостью на мысль, художественное впечатление.

Сергей Николаевич: Он был у меня в программе. И я вспоминаю невероятное благородство, какой-то внутренний аристократизм и несуетность. Все-таки артисткам свойственно как бы метаться и искать, где лучше, понимать, что время уходит. Как-то странно, я в нем этого совершенно не чувствовал. Время не то чтобы остановилось, но оно проходило через него. И он отзывался на него, и он ждал своего часа. Может быть, ждал вашего прихода и вашей «Синей птицы».

Меня вот что еще заинтересовало – то, что вы берете и «Синюю птицу», и «Пиноккио». Это детские темы. Это традиционно темы как бы детского театра, да? Естественно, они в вашем преломлении, в вашей режиссуре обретают какие-то совершенно другие масштабы. Вот это про память детства. Вы сейчас вспомнили Вьетнам, вспомнили виллу своих родителей и так далее. Это для вас очень важно?

Борис Юхананов: Я думаю, да.

Сергей Николаевич: Это то, что составляет существо как бы вашего и театра тоже?

Борис Юхананов: Для меня – да. Я чувствую эту связь со сказкой и с мифом. И она никогда у меня не обрывалась. Я всегда воспринимаю мир как бы таким многократным зрением. И в этом зрении есть ракурсы, связанные со структурой сказки или мифа, они всегда присутствуют.

Сергей Николаевич: В каком-то интервью я прочитал, что ваш первый такой режиссерский опыт как раз состоялся там, во Вьетнаме, в Ханое, когда вы собрали слуг, которые обслуживали ваш дом, и что-то с ними придумали. Это был некий перформанс, который вы придумали с этими вьетнамцами. И они покорно вам подчинились, да?

Борис Юхананов: С удовольствием.

Сергей Николаевич: И в этот момент вы почувствовали себя режиссером, да?

Борис Юхананов: Я скорее почувствовал, как радостно мир откликается на самые безумные детские затеи.

Сергей Николаевич: На ваши призывы, да?

Борис Юхананов: Мне было очень интересно! Но рефлексия не присутствовала.

Сергей Николаевич: В этот момент – нет?

Борис Юхананов: Нет конечно.

Сергей Николаевич: И все-таки когда вы решили для себя, что это именно та территория, та сфера (все-таки я знаю, что у вас такой ярко выраженный художественный дар, вы могли рисовать, стать просто художником и так далее), что вы займетесь именно театром?

Борис Юхананов: Сразу.

Сергей Николаевич: Просто с самого начала, да?

Борис Юхананов: Да. Я практически с шести-семи лет хотел быть режиссером.

Сергей Николаевич: Вы знали, что будете режиссером, да?

Борис Юхананов: Да. Но при этом я не расставался с другими своими интересами. Мне вообще кажется, что человек не должен расставаться с самим собой. По пути узнавая, выясняя себя, он должен обретать все, что ему послано и раскрывать это. Это одна из простых наших каких-то…

Сергей Николаевич: Ну, это большая привилегия еще ко всему прочему – иметь возможность раскрыть и развить эти таланты.

Борис Юхананов: Это зависит от человека. Если тебе дар дан, то ты должен его отдать.

Сергей Николаевич: Это твоя обязанность, да?

Борис Юхананов: Отдать этот дар. Так я это понимаю, очень просто.

Сергей Николаевич: Вашими учителями (наверное, так это можно сказать) были Анатолий Эфрос и Анатолий Васильев, да?

Борис Юхананов: Конечно.

Сергей Николаевич: В общем, это такие ключевые люди в вашей творческой жизни. Чему они вас научили? Вообще что это за люди – Эфрос и Васильев?

Борис Юхананов: В каком-то смысле это было… Как можно было бы сказать о Станиславском и Немировиче-Данченко, что они были основоположники, то вот Эфрос и Васильев были противоположны. При том, что их объединяло вот то, что мы с вами в разговоре формулируем как не элитарность, а как аристократизм.

И Васильев, и Эфрос – аристократы от театра. То есть их вкус, их совесть художественная, их способ общения с театром выдерживал высочайший статус, который можно обозначить как аристократизм, этический и эстетический. Вот это их объединяло. Все остальное было разное – у Анатолия Васильевича и Анатолия Александровича. Разный подход технологический. Эфрос был гениальный мастер рисунка придуманного им способа репетиции с актером и чтения пьесы.

И надо признать, что у меня именно здесь был с ним замечательный контакт, потому что он очень… Я был такой мальчик для битья, знаете. Он меня вызывал и как бы показывал, а я повторял. И так как я, наверное, просто уже генетически (не знаю почему) его прекрасно слышал, именно его показ и логику художественную, которая его питала, то мне было очень легко принимать в себя Эфрос, «овнутрять» и исполнять его предложения, вот эту мелодию. По сути, он был мелодист, замечательный мелодист.

Васильев совершенно иначе работал. Он никогда не показывал. Он работал через дедукцию, через общее осмысление всего текста, через сложный, удивительный и глубокий разговор. Он открывал в этом диалоге действие. Он работал не через рисунок, а через структуру, связанную с действием, очень точную, очень глубокую. И там, где он работал с психологическими структурами, и дальше, когда он начал работать с игровым театром, театром идей и тому подобное. Интереснейшие опыты, которые он уже в 80-х годах вполне завершенно осуществлял. Эпический театр, театр мистерии, как он это понимал. Все это было совершенно другое, чем у Анатолия Васильевича, который занимался психикой человека.

Сергей Николаевич: А вообще у вас как у ученика и вообще у ваших соратников и других студентов не было ощущения такой раздвоенности? Знаете, это если ты поешь оперы бельканто, а потом начинаешь петь Вагнера.

Борис Юхананов: Кого-то было.

Сергей Николаевич: Было, да?

Борис Юхананов: Кто-то не мог найти контакт, например, или с Эфросом, углубляясь в Васильева, или наоборот – с Васильевым, отдавая свою душу Анатолию Васильевичу. Ну, они оба были мастера в старинном понимании русского театра.

Сергей Николаевич: А кто вам был ближе?

Борис Юхананов: Для меня не было никакой проблемы вообще принять внутрь себя двух этих потрясающих мастеров. Не было. Единственное, что тогда в результате этого – как сказать? – открывшегося во мне воздействия, я открылся этому воздействию, скажем так, и во мне появился третий – я сам. И вот здесь… Я не уступал. И всячески этот третий осуществлял свое «цап-царап» по жизни. Я показывал Эфросу то, чего он ждал. И он очень часто меня хвалил. Я показывал Васильеву – и тот тоже всегда принимал мои работы замечательно. А потом я показывал самого себя – и тут Эфрос начинал меня страшно ругать, а Васильев, наоборот, всегда принимал. Вот как было. И в этом смысле каким-то удивительным образом постепенно… Эфрос же буквально на втором курсе предложил мне соавторство, мы делали с ним «Бурю» в Пушкинском музее.

Сергей Николаевич: Конечно. Я помню этот спектакль.

Борис Юхананов: И я был как соавтор у него фактически. Да, я сочинял мизансцены.

Сергей Николаевич: Это когда Настя Вертинская была Ариэль?

Борис Юхананов: Да. А я играл Калибана там, будучи студентом.

Сергей Николаевич: Да?

Борис Юхананов: Да.

Сергей Николаевич: Вообще вспоминаем сейчас театр 80-х годов, этих фантастических режиссеров, эти спектакли. Вообще это было ощущение… Сейчас я понимаю, что это некое прощание с великой эпохой, потому что на них, в общем-то, все это заканчивается и начинается какая-то совершенно новая эра.

Борис Юхананов: Но в чувстве никакого прощания не было.

Сергей Николаевич: Не было, да.

Борис Юхананов: Было наркотическое чувство упоительной радости театры.

Сергей Николаевич: И свободы.

Борис Юхананов: И связанной с этими радостями, конечно, свободы. Радость раздвигает барьеры и образует эту индивидуальную свободу у художника, сама по себе радость. А радость присутствовала во всем, что было связано с театром, прямо на уровне наркотика – то есть чего-то, от чего невозможно оторваться и все время хочется поглощать. Вот таким была атмосфера театра в 80-е годы. Ни о каком прощании, ни о какой надвигающейся трагической или какой-то иной метаморфозе…

Сергей Николаевич: У вас не было тогда?

Борис Юхананов: …не было такого ощущения. Все очень естественно было.

Сергей Николаевич: Сейчас, по прошествии времени, вот сейчас, уже когда много лет уже прошло, уже 30 лет с тех пор прошло, вот за эти 30 лет у вас было тоже ощущение такого наркотического угара и счастья, который бы давал театр?

Борис Юхананов: Нет, нет. В середине 80-х годов все закончилось.

Сергей Николаевич: Это закончилось?

Борис Юхананов: Да. А начался этот конец, по сути, с чувства невозможности больше заниматься тем театром, который приносил столько радости. И это просто стало невозможным, он стал непереносимым – в секунду! Вот в любви такое может быть. И опыт любви об этом нам рассказывает. В секунду любовь стала ненавистью во мне. И я отказался принимать театр, существующий вокруг меня, так называемый советский театр в любом его проявлении. Я не мог там находиться, просто не мог. Я задыхался. Он был мне отвратительный, неприемлемый. И поэтому я ушел куда глаза глядят.

Сергей Николаевич: И куда?

Борис Юхананов: А глаза глядели у меня вниз – в андеграунд.

Сергей Николаевич: Ну да.

Борис Юхананов: И я ушел в андеграунд, и стал делать интуитивно какой-то совершенно другой тип театра – не тот, который передали мне мои великие учителя, не тот, который окружал меня. И я ощутил себя абсолютно одиноким, оторванным даже от своего поколения, конвенционального, институционализированного поколения. И вдруг я там, в андеграунде, встретился с невероятно близкими мне существами.

Сергей Николаевич: И кто же это был?

Борис Юхананов: Это были рок-музыканты, свободные художники. Например, Тимур Новиков и его команда.

Сергей Николаевич: Академия, да?

Борис Юхананов: Сережа Курехин. Прекраснейшие рок-музыканты: Гребенщиков, Цой. Питерская группа «Оберманекен», с которой мы стали…

Сергей Николаевич: Ну, там была жизнь.

Борис Юхананов: Актер Никита Михайловский, например.

Сергей Николаевич: Конечно. Юный совсем.

Борис Юхананов: Там была подлинная жизнь, свобода. Причем она была так замешана на личных отношениях, что все это перемешивалось. И было такое удивительное единство. Не надо было долго объяснять, тематически разговаривать, причем обреченно разговаривать на всякие темы. Все равно передать это было невозможно.

А здесь понимание складывалось, как в рок-группе: или мы одной крови – и тогда мы очень быстро пишем свои тексты и мелодию, потому что нам не надо ничего друг другу объяснять. И радость такого рода связей, которые роились и созревали в андеграунде, была тем новым раем, который я обрел при выпадении из предыдущей радости.

Вот этот проект «Сад», который длился, длился и длился…

Борис Юхананов: Это третья метаморфоза.

Сергей Николаевич: Третья метаморфоза?

Борис Юхананов: Да. Вот за пять лет нахождения в андеграунде я понял, что я уже там не могу находиться.

Сергей Николаевич: И он как-то себя исчерпал, мне кажется.

Борис Юхананов: Весь андеграунд был пронизан смертью, иронией – то, что принято называть постмодернистским сарказмом души (вот так можно сказать), дистанцией, особого рода мистерией смерти. Недаром в параллельном кино были некрореалистические фильмы. Я сам снимал в морге, например, монолог Гамлета, в реальном частном морге. «Сумасшедший принц Японец». Я-то стал писать видеороман и сделал фильм, страшный фильм «Сумасшедший принц Японец», в котором мне обнаженный исполнитель Гамлета прямо в морге среди трупов… Как бы мы разыгрывали фрагменты на староанглийском языке этой трагедии Шекспира.

Сергей Николаевич: А запись есть, видео есть?

Борис Юхананов: Да, конечно. Это фильм. Он беспощадно андеграундный фильм, но он был показан на куче, на большом количестве фестивалей и так далее. И вот после всего этого (отвечу на ваш вопрос) я понял, что я хочу расстаться с собственным поколением, что я уже там находиться не могу. Я понимал, что через секунду всему этому наступит тупик (иже кранты), и нас как бы запаяют в этом андеграундном царстве навсегда.

Сергей Николаевич: Я еще хотел…

Борис Юхананов: И тогда я вышел в «Сад».

Сергей Николаевич: Вы мне перечислили… Просто одно перечисление имен: Алейниковы, Курехин, Тимур Новиков. Это же очень быстро оборвавшиеся жизни.

Борис Юхананов: Никита Михайловский.

Сергей Николаевич: Никита Михайловский. Смерть – она гипнотизировала и она в конечном счете их забирала.

Борис Юхананов: Да, так и есть.

Сергей Николаевич: И это совершенно потрясающе, что они очень дорого расплачивались за эти игры со смертью и даже за свой сарказм над смертью.

Борис Юхананов: Я думаю, что я тоже бы был среди этих людей, моих друзей, если бы не вышел в «Сад». «Сад» в каком-то смысле реанимировал во мне возможность для совсем другого образа жизни, уже не связанного с постмодернистской иронией, с дистанцией и в принципе со вниманием к безднам человеческой души.

Сергей Николаевич: С заглядыванием в эти бездны, да?

Борис Юхананов: Да. И я отправился в совершенно другое приключение с совершенно другими людьми.

Сергей Николаевич: Что это были за люди? Что это был за маршрут?

Борис Юхананов: Я сделал Мастерскую индивидуальной режиссуры (МИР). Вот первое ключевое слово. Просто через объявление, обратился через радио. Тогда поддерживали нас. Мы были даже очень известные, о нас все писали, рассказывали. Был такой очень короткий период: телевидение, радио… И я обратился к молодым людям в России, что мы набираем мастерскую. Не я один, там были как раз братья Алейниковы, множество других людей.

Вначале я набрал мастерскую в Питере, но она еще была погружена в тот объем жизни. А потом я набрал в Москве. Потому что Питер очень долго не мог выбраться оттуда, из этой глубины, из этой засады, а Москва – иначе. Благодаря концептуальной защите, потому что в Москве расцветал концептуализм и давал возможность правильному холоду отношений с жизнью. И поэтому МИР-2. В Москве я набрал совершенно потрясающе одаренных людей, на мой взгляд. Они сами пришли.

И мы довольно быстро, уже на втором году обучения мы поняли, что мы хотим заниматься «Вишневым садом» Чехова – через отрицание, но иначе. Уже опыт перформативных практик, скажем так по-сегодняшнему, который был накоплен за пять лет второй половины 80-х годов; опыт тех новых технологий новопроцессуального типа, которые были открыты мной в «Театре-Театре», в первом независимом театре, который я создал в Питере и одновременно в Москве. Он уже позволил мне отправиться в эволюционный проект нового типа, в который мы сакрализовали текст Чехова, вывели его из салона, из тех интерпретаций, которым он был подвергнут в XX веке, на просторы новой мистерии. Назвали Антона Павловича нашим Махатмой – кем он и был.

Сергей Николаевич: Он и был для театра.

Борис Юхананов: И взяли его последнюю пьесу, которая была написана между смертью и жизнью, между землей и морем и которая всегда являлась тайной – например, тайной его ремарок японских и так далее, его имен, тех чисел… Например, 22-е число, 22 августа.

Сергей Николаевич: Я могу вас спросить как человека, который был так глубоко погружен в этот текст и знает его практически наизусть и так далее? Просто у меня был в свое время разговор с Аллой Сергеевной Демидовой. И я спросил у нее…

Борис Юхананов: Эфрос с ней делал.

Сергей Николаевич: Да, конечно, он делал с ней «Вишневый сад». И Раневской она более всего гордится за свою огромную театральную жизнь. И она мне сказала… Я ее спросил, с чем у нее ассоциируется вишневый сад, потому что у всех есть какая-то своя картинка, свой образ вишневого сада. Меня ее сравнение поразило! Она вспомнила кровать Чехова в ялтинском доме. Она была такая девичья, скромная, беленькая такая кровать, соответственно, с железными металлическими шарами. И она была какая-то очень такая монашеско-сромная на самом деле, с сеткой. Она говорит: «Я себе представляла, что он пишет этот «Вишневый сад», лежа на этой кровати. Он уже болел, он уже умирал». И почему-то образ этого предсмертного его ложа, хотя умер он, как известно, в другом месте, ее всегда преследовал.

А вот для вас что такое вишневый сад? Вот что за образ возникает?

Борис Юхананов: Вы знаете, я всегда вначале встречаюсь с текстом – не с человеком, который его написал, а с самим текстом. И там, в этом тексте, сад раскрывается как всеобъемлющее пространство мифа в своем высшем понимании. Например, сад Торы, сад Библии. Но и не только. Я не пошел в эту сторону. Я не стал ему назначать понятные коннотации. Но сад на самом деле как центральный герой этого повествования сразу открылся мне как неуничтожимый сад, как образ счастья.

Вы знаете, эту пьесу в высшем своем понимании всегда интерпретировали как образ красоты, которая гибнет, как, например, в «Серсо», в замечательном, замечательнейшем спектакле Анатолия Александровича Васильева. Красота, зажатая между двумя апокалипсисами. По сути так. Ведь у «Серсо» очень много связи с «Вишневым садом» – что и понятно.

Сергей Николаевич: Ну да, конечно.

Борис Юхананов: Он трактовал это время и эту пьесу. А для меня это был образ счастья, с которым ничего невозможно сделать.

Сергей Николаевич: То есть никакой смерти нет?

Борис Юхананов: Смерти нет, времени нет, пространства нет. Это что-то совершенно иное. И там нет людей, там живут садовые существа. Вот как только этот миф стал открываться со страниц этого потрясающего и таинственного текста, мы начали одновременно читать и уходить в тайны этого текста и создавать этот миф.

То есть мы оказались такими первыми греками. Не знаю, как нас назвать. То есть мы одновременно создавали миф и его же разыгрывали. Или разыгрывали его, его же создавая. Так совершалась эволюция десятилетнего проекта, который пережил восемь регенераций, потому что в финале герои наши – садовые существа – уходили как бы в бытие-небытие и оттуда выныривали в следующую регенерацию. Так развивался наш миф. Очень сложные и интереснейшие для нас были переживания.

Мы делали кучу перформансов. Например, в 91-м году мы сделали в рамках этого проекта «Сад» галерею «Оранжерею», где от имени героев… Там мы делали инсталляции, перформансы и объекты. Скажем, переводы Пети Трофимова. Или особого рода прудик, где постоянно тонул и возрождался Гришенька. И так далее, и так далее, и так далее.

Сергей Николаевич: Скажите, Борис, в какой момент вы вдруг решили все-таки взять театр, принять такой вполне себе городской театр, располагающийся на Тверской улице, центровой, столичный, с кучей обязанностей, которые в этой связи на вас наваливались? И вы уходили таким образом из пространства мифов, процессуального театра, из всей этой истории, которой вы посвятили много жизни, и оказывались один на один с огромным количеством таких технических, производственных и прочих проблем. Как вы на это решились?

Борис Юхананов: Андеграунд кончился в 80-е, а в 90-е уже существовала индепендент, независимость. И вот эта идея независимости постепенно обнаружила тоже свои границы. Я делал множество проектов в этом индепендент-состоянии. Это был уже не андеграунд, это были вполне цивилизованные проекты, скажем так, то есть выходящие на коммуникацию со всем миром в Европе и так далее. Но по сути это всегда была такая особого рода свобода.

Но дальше я понял, что я начинаю зависеть от собственной независимости. Она диктовала мне объемы моих возможностей. И учитывая, что меня театр интересовал во всей своей полноте (я так и сформулировал концепт электротеатра – как театр полноты, в частности), поэтому осуществление этой полноты в индустриальном даже смысле требовало серьезного институционального образа действий, высокого продюсирования, опыт которого я получил и в андеграунде, и индепенденте, и в работе во множестве своих других проектов, и в кино, и в телевидении, и так далее. Поэтому я был готов к тому, чтобы запрячь себя в этот образ новой институционализации в виде государственного театра при условии, что будет принят мой проект, его развитие, и будут средства его осуществить.

И когда одно встретилось с другим, был принят проект, нашлись средства, был создан фонд поддержки. Надо сказать, что все это благодаря Сергею Адоньеву, этот фонд, моему товарищу близкому, которого язык не поворачивается назвать меценатом. Это намного больше, чем просто меценатское участие. Это подлинное соавторство во многих смыслах.

Сергей Николаевич: А можно сказать, что Адоньев – это такой Савва Морозов для вас?

Борис Юхананов: Он крупнее.

Сергей Николаевич: Крупнее, да?

Борис Юхананов: Крупнее, да, он намного крупнее. В нем есть черты совершенно гениального сознания, которые он отчетливо слышит и развивает в своих действиях, не только связанных с поддержкой искусства или какими-то другими его потрясающими благотворительными акциями, но и в развитии бизнеса. Интересные идеи, которые он прекрасно развивает.

Сергей Николаевич: То, что касается театра, электротеатра «Станиславский». Он является… Ну, вы с ним как-то советуетесь? Он как-то присутствует в жизни театра?

Борис Юхананов: Я всегда советуюсь с Сергеем как с человеком. Но никогда он ни на одну секунду, даже на малейшую секунду не вмешивается…

Сергей Николаевич: Не вмешивается в дела?

Борис Юхананов: Вообще ни на секунду!

Сергей Николаевич: Ну, это идеальный партнер, надо сказать.

Борис Юхананов: Ему даже не может прийти в голову такого рода образ действий, скажем так.

Сергей Николаевич: За эти, как мы посчитали с вами, семь лет, практически семь лет, когда вы возглавляете этот театр, поразительной интенсивностью здесь идет жизнь. Причем более всего меня, конечно, как бы интересует эта ваша связь с музыкой, эта современная музыка, которая постоянно здесь находит себе и поддержку, и воплощение. Потому что мы знаем, как серьезная музыка сложно пробивается на академических сценах. С чем это связано?

Борис Юхананов: Новая музыка.

Сергей Николаевич: Новая музыка, да, конечно.

Борис Юхананов: Академическая музыка тоже серьезная.

Сергей Николаевич: Да, новая музыка, прежде всего новая музыка, новые авторы и так далее.

Борис Юхананов: Экспериментальная.

Сергей Николаевич: Да. Вы намеренно сделали ставку на это?

Борис Юхананов: Конечно.

Сергей Николаевич: И на выбор этих имен.

Борис Юхананов: В моем внутреннем проекте, который сейчас развивается, оставаясь на том же фундаменте, было три вектора: театр режиссуры, то есть театр-фабрика, театр новопроцессуального искусства, то есть театр-сад, и театр, связанный с развитием новой музыки. И, идя сюда, я слышал, конечно, вот эту идею (я ее слышал именно глубинным слухом) Константина Сергеевича Станиславского о создании оперно-драматической студии, которой он и приписал этот адрес.

Сергей Николаевич: Это здание, да.

Борис Юхананов: Но он сюда не вошел, но адрес юридический был этот. Это очень конкретно связано и с моими намерениями в совсем другом времени и так далее. Поэтому, входя сюда, я шел вместе со своим товарищем, с которым мы уже сделали и оперу совместную, и драматический спектакль «Стойкий принц», с Митей Курляндским, одним из лидеров-композиторов. И мы изначально понимали, куда мы идем и зачем мы идем. И через Митю во многом в театр вошли звезды современной академической музыки.

Мы очень быстро развернулись в прекрасном проекте по моему роману-опере, который был написан до входа сюда и как раз рассчитывал на такую встречу с целой плеядой замечательных композиторов: Сергей Невский, Борис Филановский, Алексей Сысоев, Алексей Сюмак, Владимир Раннев, Дмитрий Курляндский. Вот вся эта плеяда потрясающих мастеров и абсолютно свободных людей, каким-то странным образом уже в своей жизни они обнаружили очень близкий мне опыт. Образ их интеллигибельности, свойство их сознания, их душ очень близок. Мы точно так же говорим практически на одном языке.

Сергей Николаевич: И это очень важно, конечно.

Борис Юхананов: И они очень… Сегодняшние современные композиторы – возможно, самые чуткие агенты искусства во времени.

Сергей Николаевич: То есть они слышат время и какую-то вибрацию новой жизни, да?

Борис Юхананов: Они слышат время, они слышат и политику, они слышат и художественные открытия. И все это вместе сплавляется в их музыке удивительным образом.

Сергей Николаевич: Еще один вопрос – про зрителей. Все-таки вы достаточно радикально поменяли состав зрителей театра Станиславского, а теперь – электротеатра «Станиславский». Что это за публика? Кто к вам ходит? У вас уже за это время собрался свой, как раньше говорили, актив?

Борис Юхананов: Вы знаете, я сразу сказал, что… Идея художественного театра, которая идет еще из Франции, от «Картеля четырех» и так далее, в начале XX века, суть ее заключалась в следующем: художественный и общедоступный. Вот когда мы говорим МХАТ, художественный и общедоступный… У нас затерлось это понимание. А это сложнейший акт!

Сергей Николаевич: Но мы же знаем, что в какой-то момент основатели Художественного театра отказались от этого определения – «общедоступный».

Борис Юхананов: А я от него не отказался.

Сергей Николаевич: Ха-ха-ха!

Борис Юхананов: Наоборот, они от «художественного» отказались. После «Синей птицы», как вы знаете, одного из самых сложных режиссерских опусов Константина Сергеевича, они стали делать для рабочих, попытались. Чем это кончилось – мы знаем. Революцией семнадцатого года. Но так или иначе «художественный» – об этом мы говорим, а «общедоступный» – это значит, что я не маркирую своего зрителя хипстерами или социально озабоченными, политически озабоченными прекрасными подростками, или, наоборот, какой-то элитой. Нет.

Мне всегда было свойственно… Вот открываю для всех – и сами люди начинают ориентироваться в нашем репертуаре и в нашей открытой площадке, в открытом образе жизни. Мы же практически существуем с утра до ночи. У нас есть вайфай, у нас есть потрясающие книжные магазины. Можно сидеть, разговаривать, все что угодно. И очень разнообразный репертуар.

Недаром состоялась встреча с Владимиром Борисовичем, который, конечно, в своей судьбе, в своем возрасте, в своем облике привлекал, казалось бы, совершенно других людей в театр. Но люди, которые приходили к Владимиру Борисовичу, оставались в электротеатре и смотрели наши спектакли. То есть не возраст тела или возраст человека определяет, а возраст его души.

Сергей Николаевич: Конечно.

Борис Юхананов: Конечно. И этих разных молодых людей в нашем обществе очень много.

Сергей Николаевич: Достаточно.

Последний вопрос. Он такой наивный, но иногда я задаю его моим собеседникам. На нынешний момент вы довольны своей жизнью? Что вы ждете? Что бы могло вас сделать счастливым?

Борис Юхананов: Я живу в настоящем времени. И само по себе это настоящее время – неопределимое. Сейчас моя жизнь – это разговор с вами. И я счастлив этим разговором. А что будет завтра – я не знаю. Я, конечно, проектирую, планирую, но я стараюсь не заморачиваться в обуживании собственных каких-то перспектив, учитывая всю эту вереницу метаморфоз, которые я прожил, мы, вы проживаете, конечно. Я открыт этой жизни. И что бы Господь мне ни послал, я приму.

Сергей Николаевич: Спасибо большое, Боря.

Это был художественный руководитель электротеатра «Станиславский» Борис Юхананов в программе «Культурный обмен» на Общественном телевидении России.

А я, Сергей Николаевич, прощаюсь с вами. Всего доброго, до свидания!

Авторизуйтесь, чтобы быстро и удобно комментировать
Авторизуйтесь, чтобы быстро и удобно комментировать
Комментарии (1)
Непут
Странные люди, всегда являются сами собой, но себя где-то ищут. Как сказал мастер дзен Банкей: "Нет различия чтобы достичь или не достичь этого места". Даже безумный себя не терял, он весь ясно проявлен.