Директор Третьяковской галереи Зельфира Трегулова: Музей в своей работе должен опираться на поддержку общества, государства, меценатов - всех, кто готов поддерживать интересные начинания

Директор Третьяковской галереи Зельфира Трегулова: Музей в своей работе должен опираться на поддержку общества, государства, меценатов - всех, кто готов поддерживать интересные начинания | Программы | ОТР

Третьяковская галерея, выставки, культура, искусство

2021-02-06T22:54:00+03:00
Директор Третьяковской галереи Зельфира Трегулова: Музей в своей работе должен опираться на поддержку общества, государства, меценатов - всех, кто готов поддерживать интересные начинания
Алексей Бородин: Весь смысл театра в неожиданном контакте, когда незнакомые люди начинают на что-то одинаково реагировать
Актриса Сати Спивакова: Часто талант не равноценен и совсем не кратен личности, если она находится не в контексте этого таланта
Меценат Ивета Манашерова: Мы к коллекции относимся как к живому организму: она меняется, но каждый коллекционер мечтает что-то сделать при жизни, а не только думать, что будет после
Режиссер Евгений Марчелли: Для меня самое сложное во время выпуска спектакля – это поиск языка. Невозможно быстро обратить новых актеров в «свою веру», в свое понимание театра
Актриса Нелли Уварова: Ты уходишь в новый проект, чтобы ощутить новую энергию через людей, режиссеров, методы, но ты уходишь, чтобы все это взять и принести «домой»
Генеральный директор театральной премии «Золотая маска» Мария Ревякина: Нужно любить театр в любом его проявлении и артистов театра, и что-то прощать, потому что без этого невозможно
Актер, народный артист РФ Евгений Князев: Каждый артист хочет признания, по-другому не может быть, иначе ты не артист
Кирилл Крок: Сегодня ни один государственный театр не может себя сам содержать. Даже с нашими доходами мы не сможем сами, не выживем без государственной поддержки
Актриса Анна Дубровская: Когда есть люди, которые готовы указать что-то неправильное в тебе, через сцену, разумеется, это вызывает только благодарность
Наталья Петрожицкая: Моя главная задача – это то, что я не певица, я – актриса музыкального театра
Гости
Зельфира Трегулова
генеральный директор Государственной Третьяковской галереи

Сергей Николаевич: Здравствуйте! Это программа «Культурный обмен» на Общественном телевидении России. С вами Сергей Николаевич.

Мы находимся в Государственной Третьяковской галерее. Наверное, нет смысла объяснять, какая это невероятная честь и одновременно ответственность – быть директором одного из главных художественных музеев страны. За те пять лет, что наша героиня является директором Третьяковки, здесь произошло столько всего, что хватило бы на несколько директорских биографий.

Тем более тревожно и странно наблюдать нынешнее затишье: нет новых выставок, нет длинных очередей около касс. Кажется, что жизнь здесь замерла. Но это не так. Третьяковка жива, идет очень интенсивная и содержательная жизнь. И с большим достоинством музей принимает эти новые вызовы времени.

Об этом и о многом другом мы поговорим с генеральным директором Третьяковской галереи Зельфирой Трегуловой.

Зельфира, здравствуйте. Вы знаете, хочу начать с комплимента. Я посмотрел вот эти ролики, которые вы сделали с известными артистами. И меня, конечно, вы совершенно восхитили в роли экскурсовода, потому что… Конечно, Шнур – это замечательная имя, и он прекрасно держался, но тем не менее вся эта история этого сорокаминутного путешествия по Третьяковке была построена на вашем рассказе, и рассказ этот был совершенно упоительный. Я никак не мог оторваться! Но Сережа подавал как-то очень удачно реплики: что и он про Ницше знает, и почему на Пушкине этот шотландский плащ, и так далее. Все это было сделано поразительно! Я посмотрел – там 900 с лишним тысяч просмотров…

Зельфира Трегулова: Это только на нашем ютубе. А еще было пару сотен тысяч просмотров на платформе Okko.

Сергей Николаевич: Ну смотрите, это на самом деле одна из ваших таких фундаментальных и важных идей – сделать вот это пространство, при всей его скромности, доступным миллионам. И вот сейчас ситуация так радикально поменялась, ни о каких миллионах мы уже не можем говорить, по крайней мере сейчас. И что тогда становится мерилом успеха, скажем так?

Зельфира Трегулова: Непростой вопрос в сегодняшних обстоятельствах. Но хотела бы обратить внимание вот на что: этот фильм с Сергеем Шнуровым… Кстати, извините, но он длится 70 минут.

Сергей Николаевич: 70 минут? Мне показалось, что…

Зельфира Трегулова: 70 минут. Но то, что вам показалось, что он длится 40 минут, доказывает…

Сергей Николаевич: Мне не хотелось, чтобы он заканчивался…

Зельфира Трегулова: …доказывает, что это было не скучно. На самом деле этот фильм снимался 28 и 29 марта, накануне полного закрытия музея и ухода на нерабочие дни 30 марта.

Сергей Николаевич: На карантин.

Зельфира Трегулова: Мы снимали его, прекрасно понимая, что в ближайшие месяцы мы будем закрыты, потому что был уже пример зарубежных музеев, которые закрылись раньше нас. И было понятно, что в ближайшее время они не откроются.

И снималось это, конечно, с расчетом на то, что у этого фильма, если он получится… Я всегда цитирую Юрия Михайловича Лотмана. Это прекрасная фраза, с которой он каждый раз входил на кафедру. А я студенткой бегала на все его лекции в Москве. Он говорил: «Сегодня мы поговорим о том, о том, о том… если получится».

Так вот, я думала о том, что если получится, то этот фильм увидят сотни тысяч человек. Но то, что это будет больше миллиона просмотров – конечно, мы не предполагали.

Что касается разговора с Сергеем Шнуровым, то на самом деле, когда мы болтали, действительно болтали в перерывах между эпизодами (а снимали невероятно интенсивно), мы говорили об очень многом. Мы говорили о книге Бахтина «Проблемы поэтики Достоевского», о его же книге о Рабле, о книгах Сергея Аверинцева. И Сергей это все читал, а не знал понаслышке.

Да, у него был определенный сценический образ – может быть, не такой радикальный, как на сцене. Но это был разговор, диалог. И было очень важно иметь собеседника, с которым ты вслух рассуждаешь перед картинами, причем рассуждаешь без предварительной съемки, без заранее заученных реплик.

Сергей Николаевич: Никаких репетиций, ничего не было?

Зельфира Трегулова: Ничего не было, ничего не было. Мы снимали с первого дубля. Более того, мы заранее не проговаривали вопросы. Мне очень хотелось, чтобы у тех, кто будет дома смотреть этот фильм, было ощущение, что он/она незаметно стоят у нас за спиной и слушают наш разговор, который рождается у них на глазах.

Сергей Николаевич: Я еще могу отметить блистательную работу оператора.

Зельфира Трегулова: Да. Вы просто сняли у меня с губ.

Сергей Николаевич: Потому что вот так находить эти точки, находить эти соприкосновения, видеть эти картины, как они живут на стенах Третьяковской галереи, – это особое искусство. Поэтому тут как-то все сошлось. Ужасно, печально и символично, что все это сошлось перед карантином, перед закрытием музея. Так бывает на самом деле, знаете, когда такое особое напряжение всех сил и всей команды дает такой неожиданный результат.

Зельфира Трегулова: Это правда, вы абсолютно правы. И это было сделано привлеченной командой. Но две недели, предшествовавшие этим съемкам, мы, действительно как проклятые, работали в этих залах, понимая, что нас скоро закроют и что нам нужно создать огромное количество материала, из которого мы потом сможем монтировать фильмы.

Мне кажется, нам удалось совершить какой-то прорыв в создании фильмов об искусстве, потому что… Я всегда боюсь ощущения говорящей головы. А здесь это была потрясающая гармония и баланс всех составляющих рассказа. И мы сняли свои фильмы прекрасно.

Сергей Николаевич: И музыка потрясающая была…

Зельфира Трегулова: …которая рождала динамику. Но это все делалось с пониманием, что это делается для тех людей, которые в течение длительного времени не смогут прийти в музей. Более того, это также делалось для тех людей, которые, как мы понимали уже, не смогут приехать в Москву, не смогут приехать в Москву весной, не смогут приехать в Москву летом – в силу ограничений, в силу финансовых обстоятельств, в силу того, что это уже не будет приоритетом, а приоритетом будет совсем другое.

Поэтому, мне кажется, очень важно, что этот фильм продолжает существовать. И сейчас те, кто не успели его посмотреть в весенне-летний карантин, смогут посмотреть его сейчас.

Сергей Николаевич: В осенне-зимний карантин.

Зельфира Трегулова: Наши старые программы, а также те новые программы, которые мы сейчас…

Сергей Николаевич: Вы сейчас готовите?

Зельфира Трегулова: Готовим, да.

Сергей Николаевич: Я как раз хотел об этом спросить. Конечно, все эти печальные реалии диктуют и особые условия существования музея, вообще этих коллекций, картин, экспонирования и так далее, и так далее. Вы в этом смысле всегда в авангарде, вы никогда не сдаетесь, я это знаю. И все-таки что радикально сейчас пандемия поменяла во взаимоотношениях публики и музея? Ну, кроме того, что эти залы стали недоступными.

Зельфира Трегулова: Не так просто ответить на этот вопрос. Оно, конечно, много поменяло в нашем понимании того, как мы можем и будем развиваться в ближайшие годы. Когда ты невероятно энергично движешься вперед, когда ты понимаешь, что ты все можешь спланировать, ты можешь обеспечить ресурсы, все складывается в какой-то очень правильный паззл – и вдруг наступает момент, когда ты понимаешь, что ты не можешь планировать ничего, что вся ситуация абсолютно выходит из-под контроля. И тебе надо перестраиваться абсолютно на сто процентов, привыкать к ощущению того, что ты не властен над ситуацией, привыкать к ощущению, что мы должны перепланировать свои выставочные программы каждый месяц, каждые три недели, каждые два месяца – в зависимости от того, как развивается ситуация.

С другой стороны, невероятно важным и ценным было пришедшее понимание, что даже в этих крайне стесненных обстоятельствах и за закрытыми дверями музей продолжает жить, продолжает развиваться.

Сергей Николаевич: Сразу после пандемии, в тот период, когда позволено было все-таки приходить в музей, одним из очень важных, мне кажется, таких высказываний стала выставка «НЕНАВСЕГДА», посвященная эпохе застоя. Мы с вами эту эпоху застали в таком уже сознательном возрасте.

Зельфира Трегулова: Конечно.

Сергей Николаевич: И я могу сказать, что это было по-своему интереснейшее исследование времени, феномена, того состояния людей, которые как бы застыли в каком-то, знаете, таком безвременье и неопределенности: вот это будет всегда.

Зельфира Трегулова: Да, абсолютно.

Сергей Николаевич: В то же время это не навсегда. И мы понимаем, что навсегда ничего не бывает. И это чувство совершенно поразительное! – от этой одной створки двери, которая открыта и в которую ты входишь. А во всех советских учреждениях никогда двери не распахивались, вообще в заведениях, ты всегда входил в одну дверь. Эти портреты Леонида Ильича… Кстати, их было не так много.

Зельфира Трегулова: Интереснейшие!

Сергей Николаевич: Интереснейшие. Это было замечательно по-своему. Это такие, знаете, абсолютно новые вещи.

Зельфира Трегулова: Новые, не замыленные.

Сергей Николаевич: Я даже писал немного об этой выставке. Меня поразило, например, отсутствие картин Шилова или отсутствие картин Глазунова – таких очень важных художников этого периода. Можно по-всякому относиться к их художественным достоинствам, но тем не менее это были лица эпохи. Ну, наверное, кураторы выбрали какой-то другой взгляд.

И все-таки вам не кажется, что вот эта эпоха застоя каким-то образом рифмуется с нынешним нашим временем?

Зельфира Трегулова: Вы знаете, нет. Это была совсем другая ситуация. И мы как раз постарались вскрыть глубинные смыслы того, что происходило, проанализировать, может быть, препарировать собственную жизнь…

Сергей Николаевич: Я, может быть, уточню. Дело в том, что…

Зельфира Трегулова: …и предложить какое-то совсем иное прочтение…

Сергей Николаевич: Другой взгляд.

Зельфира Трегулова: …которое на самом деле гораздо ближе к истинной реальности этого времени.

Сергей Николаевич: Я просто подумал вот о какой рифме, о какой параллели. Дело в том, что при всей критике этой эпохи, эпохи застоя, с одной стороны, это было ощущение некой стабильности, которую так часто вспоминали адепты этого периода. А с другой стороны, этот период, безусловно, способствовал академическим наукам, да?

Зельфира Трегулова: О да!

Сергей Николаевич: И вот это сидение в пандемию… Я узнаю, что множество людей, может быть, даже совершенно не склонных к каким-то академическим занятиям, вдруг занялись этим – они вернулись к своим диссертациям, вернулись к недописанным книгам и так далее. Мне почему-то это все очень напомнило то время.

Зельфира Трегулова: Вы знаете, у меня подобных ассоциаций не возникало.

Сергей Николаевич: Нет?

Зельфира Трегулова: Я попробую над этим подумать. Но вы отметили невероятно важную вещь, которую мы постарались донести до зрителей. При том, что эту выставку делали молодые кураторы, для которых это была далекая эпоха. Если кто-то и родился в это время, то уж точно его не помнил.

Еще задолго до этой выставки я разговаривала с людьми о том, что же это было, эти 70-е годы, на которые пришлась моя юность, моя молодость, учеба в университете, потом в аспирантуре. Это было ощущение какой-то невероятной внутренней свободы и внутренних, скрытых от глаз возможностей. А то, чем мы занимались – это была изощреннейшая интеллектуальная игра в бисер. Неслучайно Герман Гессе был в числе любимых писателей.

Сергей Николаевич: Он был одним из самых любимых писателей.

Зельфира Трегулова: «Игра в бисер» и «Степной волк» – это были те книги, которые, в общем, моделировали наше сознание.

Тем более что именно в это время, как раз когда я училась на отделении теории и истории искусства в Московском государственном университете, наши преподаватели вкладывали в нас так много, как будто они понимали, что они выращивают иное, другое будущее. Это настолько выходило за рамки того, что они должны были делать, включая приглашения домой послушать музыку… А в особенности мне, девочке из общежития (я рижанка), это было так непривычно! Это была какая-то такая очень теплая домашняя обстановка, в которой слушали исполнение одного и того же произведения в интерпретации разных музыкантов, оркестров под руководством разных дирижеров. Учились определять…

Сергей Николаевич: Стиль?

Зельфира Трегулова: …где Бетховена дирижирует Бруно Вальтер, а где – Вильгельм Фуртвенглер. И мы учились это делать. Это действительно помогало чувствовать себя внутренне невероятно растущим.

И наши преподаватели просто помогали нам поверить в себя и понять, что раз мы прошли сито отбора – 100 человек на место и 20 человек на место после сдачи всех экзаменов, – то, в общем, в нас есть что-то, что они могут развивать и во что они могут вкладываться. Я никогда так много не читала. Я никогда так много не спорила на интеллектуальные темы.

Потом, когда моя старшая дочь училась там же и большей частью у тех же преподавателей, я поняла, в чем разница. Конечно, они читали гораздо меньше. Конечно, они обсуждали гораздо меньше. Они гораздо больше схватывали глазами. Они могли уже ездить по миру и живьем смотреть…

Сергей Николаевич: …видеть эти шедевры.

Зельфира Трегулова: …и музеи, и архитектуру. Да и возможности читать на языках у них было гораздо больше, чем у ряда людей моего поколения. Поэтому…

Сергей Николаевич: Скажите, Зельфира, а вот эта изоляция как бы способствует… ну и время, которое появляется, свободное время (то, чего у нас не было много лет), – это как бы способствует, может быть, какому-то более глубокому постижению и искусства, и жизни, и самих себя?

Зельфира Трегулова: Конечно, конечно, вне всякого сомнения. Ты, действительно остановившись в этой безумной гонке, ты вглядываешься в самого себя. Ты переоцениваешь то, что ты делал. Ты понимаешь, что есть какие-то принципиальные вещи и (простите опять же за банальность) вечные ценности, к которым нужно вернуться. Ты понимаешь, как важно, чтобы рядом с тобой были близкие люди, как важно быть с ними, а не в своем гаджете или в своем мобильном телефоне, как важно это тепло непосредственного общения, которого ты оказываешься лишенным профессионально.

Сергей Николаевич: После выставки… Был как бы такой триптих, я так понимаю, задуман: «Оттепель», «НЕНАВСЕГДА» про застой… Но будет ли «Перестройка»? Время тоже нашей гордой жизни, скажем так.

Зельфира Трегулова: Вы знаете, это достаточно сложный вопрос. Если мы понимали, что выставка «Оттепель» говорит о периоде, который отстоит от нас, ну, уже лет на шестьдесят, и что осталось в живых совсем немного людей…

Сергей Николаевич: …свидетелей и участников.

Зельфира Трегулова: Участников, участников. Немного. Есть, но немного. И вот эта попытка разобраться в этой эпохе, препарировать ее с бесстрастием того поколения, которое не прожило это время, все равно рождала какой-то очень цельный и, в общем, принятый всеми результат.

Что касается выставки «НЕНАВСЕГДА», то, если вы читали отклики и рецензии на эту выставку, мнения разделились на диаметрально противоположные. Кто-то говорил: «Господи, зачем вы притащили сюда эту помойку неофициального искусства?!» А кто-то говорил: «Зачем вы показываете всех этих семидесятников, бесконечное количество работ Федоровой, Романовой, Нестеровой, Назаренко? Вы должны были показать больше неофициального искусства». Слава богу, никто не задавал вопрос: «Почему вы не показали масштабный блок идеологически нагруженного официального искусства?» А мы действительно…

Сергей Николаевич: Дистанцировались как-то?

Зельфира Трегулова: …дистанцировались от этого и посвятили этому искусству только такой назывной первый зал. И оказалось, что, действительно, эта эпоха еще слишком близка для кого-то и что довольно сложно рассчитывать на какое-то объективное отношение и к самой эпохе. Хотя мы, конечно, показали, как осуществлялся уход из реальной жизни в иную жизнь, в интеллектуальную жизнь – как у меня, в искусство, как и у меня, и у моих сокурсников, и у нашего сообщества, и у большинства художников, в свои очень ограниченные сообщества, в конце концов в пустоту и в никуда, – тем не менее, наверное, все равно очень многое осталось за рамками, очень многое вызывало неприятие и споры.

Я думаю, что над «Перестройкой» нужно будет работать еще более интенсивно, еще более напряженно, потому что эта эпоха совсем недалеко отстоит от нас – это всего 30 лет. И даже реакция на спектакль «Горбачев», который на самом деле спектакль не про политику, а про любовь, про любовь двух людей, которых мы знали, и которых мне довелось видеть… Я видела Раису Максимовну на открытии одной из выставок в Третьяковской галерее и один раз водила Михаила Сергеевича Горбачева по выставке. Нам кажется, что здесь придется подумать и попотеть гораздо больше, чем в двух предыдущих проектах.

Сергей Николаевич: Скажите… Вот выставка, которая, по крайней мере, не отменена, но перенесена, насколько я понимаю, – это «Мечты о свободе. Романтизм в России и Германии». Я много читал про нее. Какие реальные сроки? Есть ли какие-то планы на этот счет?

Зельфира Трегулова: Мы на самом деле планировали с коллегами из Дрездена открыть эту выставку в Москве в конце апреля. Но мы ждем от директора Государственных музеев Дрездена подтверждения этой даты, потому что в выставке участвуют работы не только знаменитого музея «Альбертинум» (часть – «Альбертинум», часть – Государственные художественные собрания Дрездена), но и работы немецких романтиков, собрания девяти музеев Германии. А музеи Германии, как известно, закрыты. Поэтому посмотрим. Если у нас получится открыть ее в конце апреля, то осенью она должна открыться в Дрездене.

Но хорошая новость – это то, что готов к изданию каталог. Мы сейчас занимаемся уже подготовкой его к печати, по крайней мере русской версии и английской версии, потому что нам показалось очень важным, чтобы в наших книжных магазинах и онлайн продавалась как русская, так и английская версия каталога.

Сергей Николаевич: Еще хотел спросить, но уже то, что касается все-таки таких внутренних наших обстоятельств, а именно – строительство здания рядом с Третьяковской галереей в Лаврушинском переулке. Сегодня невозможно было подъехать в Толмачевский переулок, переулок этот закрыт. Какая сейчас стадия? Что грядет? Есть ли какие-то планы? Или тоже пандемия их как-то сдвигает?

Зельфира Трегулова: Ну понятно, что пандемия относит на более поздние сроки любые проекты, связанные со строительством, потому что был определенный период, когда прекратились все строительные и ремонтные работы. Сейчас у нас действительно появилась реальная надежда на то, что этот проект будет завершен к концу 2022 года. Хотя, когда я пришла в музей, срок завершения строительства позиционировался как 2018 год.

И очень важно, что в своем недавнем выступлении Владимир Владимирович Путин подтвердил, что будут выделены деньги на завершение строительства нового здания Третьяковской галереи, новых пространств Большого театра. И это указание президента дает основания надеяться, что строительство пойдет гораздо более быстрыми темпами – опять же с учетом того, что пандемия не может на это не повлиять.

Сергей Николаевич: И еще одно событие, которое тоже планируется на этот магический 2022 год, – филиал Третьяковки в Самаре. Еще одно открытие, которое вы планируете. Можете немного рассказать об этом проекте?

Зельфира Трегулова: Это на самом деле совершенно замечательный проект. Мне просто трудно передать вам, как мне нравится это здание, как мне нравится то, что происходит в Самаре, как мне нравится та команда, которая работает в Самаре и является командой филиала Третьяковки в Самаре.

В отличие от других филиалов, которые находятся в процессе строительства – а это филиал в Калининграде и масштабнейший музейный комплекс во Владивостоке, – в Самаре речь идет о реставрации, реконструкции, приспособлении под нужды музея абсолютно уникального здания. Это действительно памятник эпохи конструктивизма, памятник архитектуры федерального значения. Это здание фабрики-кухни, построенное по проекту женщины-архитектора Екатерины Максимовой в 1932 году. Фабрика-кухня была частью завода имени Масленникова, который, к сожалению, уже закрылся. Это здание претерпело массу перестроек, превращений в торговый центр, в ночной клуб. Действительно стояла реальная угроза того, что оно просто разрушится и исчезнет с лица земли, как это произошло со многими памятниками конструктивизма.

Мне кажется, что это была замечательная идея – инициировать создание в этом здании филиала Третьяковской галереи в Самаре. Самара – город-миллионник с очень серьезной потенциальной аудиторией для такого музея. Очень живой, очень открытый новому город. Город красивый. Город, в котором сохранилась замечательная архитектура модерна. Самара – город технической интеллигенции, город космической промышленности.

И мы опираемся на абсолютную поддержку и губернатора Самарской области Дмитрия Азарова, на поддержку очень многих людей. И стараемся до открытия музея осуществлять в Самаре, пусть во временном пространстве, и свои образовательные программы, и программы для детей, продавать свои книги и публикации, а самое главное – организовывать на других площадках выставки.

Сейчас в Самаре развернуты две замечательные экспозиции. Выставка передвижников в Самарском художественном музее. Выставка Анны Голубкиной закрытого сейчас на реконструкцию Музея Голубкиной. И собрания Самарского художественного музея. Эти проекты замечательно и прекрасно восприняты самарской публикой. Благо, что музей сейчас в Самаре открыт, в отличие от нас.

Сергей Николаевич: Вы знаете, вы сейчас рассказывали о Самаре и о возможностях выставочных в этом городе. И я вспомнил свой разговор с Ириной Александровной Антоновой, которая мне говорила о том, что вообще сейчас будет время децентрализации. И время таких огромных музеев, в которых собраны все шедевры мира, постепенно… Как бы речь идет уже не о моде, а о некоем таком естественном процессе, когда они должны делиться с другими музеями или каким-то образом распространять свои шедевры, так сказать, в другие, может быть, отдаленные какие-то города, где, естественно, люди тоже хотят встретиться с искусством, но лишены этой возможности, возможности поехать в столицу.

Для меня она всегда была таким символом великого директора, музейного директора. Я знаю, что вы какое-то время работали под ее началом, и отношения у вас были непростые. Тем не менее, завершая наш сегодняшний разговор, может быть, мы вспомним Ирину Александровну, вы скажете несколько слов?

Зельфира Трегулова: Да, конечно, я готова это сделать, я готова вспомнить этого великого музейного директора и абсолютно уникального человека.

Я бы хотела начать с того, что я солидарна отчасти с той мыслью, которую вы сейчас высказали, с мыслью Ирины Александровны – о децентрализации, о том, что центральные музеи действительно должны понимать свою ответственность, и не только перед публикой и теми, кто живет в столицах, в Москве, в Петербурге. То, что региональные программы должны быть важнейшей составляющей деятельности любого музея – мы это прекрасно понимаем. И даже сейчас, в период пандемии, в пяти региональных центрах России развернуты выставки Третьяковской галереи, не говоря уже о тех музеях, куда мы летом и осенью выдали экспонаты своего собрания, прекрасно понимая, что теперь действительно реальной возможности приехать в Москву нет и что это наш долг, наша обязанность.

Я, может быть, с несколько большим скептицизмом отношусь к идее передачи вещей в какие-то другие музейные собрания, потому что, на мой взгляд, это ящик Пандоры в какой-то степени.

Но я хотела бы вернуться к личности Ирины Александровны, к тому, что она сделала. Она действительно осуществила в 60–70-е годы настоящий переворот в музейной деятельности страны. Она была директором 52 года. Это абсолютно рекордный срок. И то, что ей удалось сделать, когда она была еще совсем молодым человеком… А ей было всего 38 лет, когда она стала директором Пушкинского музея.

Она смогла вытащить из запасников картины импрессионистов и постимпрессионистов и показывать их на постоянной основе. Она смогла в период очень сложных взаимоотношений с Европой и с миром – в общем, в период реальной холодной войны – договориться и договариваться с крупнейшими музеями мира о привозе в Москву шедевров, не вещей, взятых из запасников, а шедевров со стен Метрополитен, Лувра, Прадо, Венского музея истории искусств; посылая в ответ работы импрессионистов и постимпрессионистов, работы старых мастеров из собрания Пушкинского музея, делая известными и знаменитыми имена великих русских коллекционеров и меценатов – Ивана Морозова и Сергея Щукина.

Она была первым человеком, который показал вместе искусство западноевропейское и русское, сравнивая отдельные произведения в рамках единой экспозиции. Она была тем человеком, который стоял за выставкой «Москва – Париж» – выставкой, которая впервые представила не только Парижу, но и Москве, и Советскому Союзу искусство русского авангарда и закрепила эти неизвестные ранее имена: имя Малевича, имя Кандинского и многих других художников русского авангарда. Не говоря уже о знакомстве с лучшим, что было создано французскими художниками в первые три десятилетия XX века.

Она была тем человеком, который стоял за организацией выставки «Москва – Берлин», организованной в 1995 году в Москве и в Берлине, – выставки, которая сегодня кажется почти невозможной, выставки, которая представила 50 лет развития искусства императорской России, советской России, Советского Союза и Германии.

Причем, когда я вспоминаю один из основных залов, где напротив висели работы Сергея Герасимова и Василия Ефанова, знаменитые «Незабываемая встреча» и «Сталин и Ворошилов в Кремле», а напротив висели работы художников, работавших для Третьего рейха, работы, извлеченные из анналов Пентагона и привезенные из Вашингтона, – сегодня все это кажется абсолютно невозможным, нереальным и невероятно смелым.

Я помню, как она отстаивала интересы выставки в Москве, настаивая в ситуации очень острых дискуссий о перемещенных ценностях на том, что работы из зарубежных музеев, показанные в Берлине, обязательно должны быть показаны в Москве; а если кто-то из немецких музеев или из европейских музеев отказывается давать ту или иную вещь, то организаторы выставки с немецкой стороны должны обеспечить предоставление на выставку в Москве вещей, аналогичных по уровню. Таким образом, в экспозиции Пушкинского музея, в экспозиции выставки «Москва – Берлин» появился невероятный триптих Бекманна «Аргонавты», получить который казалось абсолютно невозможным.

Сергей Николаевич: И все-таки, когда мы говорим «великий музейный директор», что мы вкладываем… вы вкладываете в это понятие?

Зельфира Трегулова: Это, конечно, директор с совершенно особенным видением. Директор, который может собрать и организовать команду. Это директор, который не боится самых смелых идей и концепций. Это директор, который не останавливается на достигнутом. И, конечно, этот директор – мощная и яркая личность с харизмой, которая ведет за собой. По-другому невозможно.

Я понимаю, что очень многие сейчас дискутируют на тему: директор художественного музея – это должен быть искусствовед, который про смыслы и про контент, или это должен быть успешный менеджер, который сегодня ведет музей в очень сложной ситуации, в непростой экономической ситуации? Наверное, это должен быть и тот, и другой. Я не верю в эффективных менеджеров, которые не разбираются в сути того, о чем этот музей и о чем то, ради чего добываются ресурсы и средства.

Но, с другой стороны, конечно, я считаю, что музей в своей работе должен опираться на поддержку всего общества, на поддержку государства и на поддержку тех меценатов, тех спонсоров, тех патронов, которые готовы поддерживать интереснейшие начинания, потому что вначале опять же лежит идея, которую кому-то захочется поддержать. Когда нет идеи, то что поддерживать?

И мне кажется, что для очень многих идея поддерживать музей – это серьезнейшее и глубочайшее внутреннее побуждение, а не желание пропиарить свою компанию или размножить свой логотип на огромном количестве информационных носителей при посещаемости 400, 500, 600 тысяч человек, которые приходят посмотреть одну-единственную выставку.

Сергей Николаевич: Спасибо большое, спасибо.

Это была Зельфира Трегулова, генеральный директор Государственной Третьяковской галереи, в программе «Культурный обмен» на Общественном телевидении России.

А я, Сергей Николаевич, прощаюсь с вами. Всего доброго! До новых встреч.

Авторизуйтесь, чтобы быстро и удобно комментировать
Авторизуйтесь, чтобы быстро и удобно комментировать
Комментарии (0)