Евгения Крюкова: Что у меня получается хуже всего? Наверное, воспитывать детей. Я даю поблажки

Гости
Евгения Крюкова
заслуженная артистка России

Сергей Николаевич: Здравствуйте. Это программа «Культурный обмен» на Общественном телевидении России. С вами Сергей Николаевич. Как сказала великая Раневская, «красота – это страшная сила». И наша сегодняшняя гостья имела возможность в этом убедиться множество раз, тем более что подтверждение этому сопровождает ее всю жизнь не только в виде обложек и страниц глянцевых журналов, но и прекрасных ролей в театре в спектаклях по пьесам Шекспира, Теннесси Уильямса, Мюссе. А еще она недавно стала автором коллекции дизайнерской одежды прет-а-порте и художественного фарфора, так что красоту она не только воплощает, но и создает. У нас в гостях заслуженная артистка России Евгения Крюкова.

Евгения Крюкова – актриса театра и кино, заслуженная артистка России. Родилась в Москве. Окончила ГИТИС (мастерская Павла Хомского). В 1991 году была утверждена на свою первую серьезную кинороль в исторической драме Карена Шахназарова «Цареубийца». Широкую известность получила благодаря роли Юлии Бероевой в сериале «Петербургские тайны». В 2003 году кинорежиссер Эльдар Рязанов пригласил Евгению на одну из главных ролей в комедии «Ключ от спальни». Еще одной заметной работой актрисы стала роль в фильме Сергея Соловьева «О любви», поставленном по рассказам Чехова. С 1993 года и по сей день Евгения Крюкова является артисткой Театра имени Моссовета.

Сергей Николаевич: Женя, здравствуйте.

Евгения Крюкова: Здравствуйте.

Сергей Николаевич: Вы знаете, я как раз хотел начать наш разговор с этой вашей линии, коллекции одежды, автором которой вы являетесь. Как вы вообще к этому пришли, к этой идее стать дизайнером?

Евгения Крюкова: Так слово «дизайнер» немножко меня пугает, потому что мне кажется, что я не очень на это имею право, хотя, в общем, наверное, так уже произошло, уже это есть, уже как бы это…

Сергей Николаевич: И было несколько коллекций.

Евгения Крюкова: Уже было две коллекции, сейчас делается третья, уже четвертая… Остановиться уже невозможно, если ты уже в это влез, то уже, в общем, все. Произошло это совершенно случайно. Когда-то я училась в архитектурном институте, какие-то были основы просто такого творчества. Я всегда, наверное, что-то делала, всегда что-то шила, в тяжелое смутное советское время, когда носить было нечего, купить негде, не на что, в общем, невозможно, а хотелось, и поэтому воровалась у мамы швейная машинка, она мне ее не давала категорически, потому что это же настроено там все…

Сергей Николаевич: Ну да, на нее.

Евгения Крюкова: Я и сама потом так же за свою машинку, но как бы вот… Я ее воровала и под одеялом ночью что-то как-то… И поэтому очень много было вещей сшито самостоятельно. А потом просто так получилось, что уже некогда, уже и дети, и работы много, и все.

Сергей Николаевич: Ну и надобность шить самой тоже отпала, да?

Евгения Крюкова: Надобности шить не было какое-то время, но было интересно, то есть этот процесс такой, его как бы остановить невозможно, потому что… Был период, когда не было надобности, а потом что-то захотелось чего-то более такого… И потом как-то возникло ателье, которое воплощало мои творческие идеи, но уже для себя. И вдруг они говорят: «А давайте попробуем, так же много всего. Давайте?» Я думаю: «Ну давайте». И мы, наверное, года полтора делали первую коллекцию, вот как-то так она получилась.

Сергей Николаевич: То есть вы не только дали имя свое этой истории, но вы реально стали заниматься…

Евгения Крюкова: Там половина моей ручной работы.

Сергей Николаевич: А, даже вручную сшито?

Евгения Крюкова: Вручную, там очень много вручную. Я все образцы делаю сама, все рисую сама, каждый шов я контролирую. Это не просто, что я… Это такое мое совсем. Но это очень интересно, это очень увлекательно.

Сергей Николаевич: Мне кажется, что на самом деле действительно во всех интервью ваших и материалах о вас всегда упоминают, что вы учились в архитектурном институте. Это некая как бы возможность, вариант другой судьбы, которая могла быть, но которая по каким-то причинам не состоялась и которая сейчас возвращается в виде этой коллекции, в виде фарфора и керамики, которыми вы занимаетесь. То есть как-то неожиданно то, с чего вы начинали, как-то вас снова по этому кругу повело.

Евгения Крюкова: Мне кажется, это некий набор инструментов, которыми ты можешь просто пользоваться в какой-то момент. Ты можешь это уметь, поэтому да, наверное, оно не отпускает, оно как-то догоняет стремительно.

Сергей Николаевич: Догоняет, вдруг настигает тебя, и ты снова хочешь этим заниматься.

А вообще то, что касается художественной натуры, вы наверняка такой были в детстве, да? Вы рисовали, если уж вы поступали на архитектурный факультет, вам нравилось что-то делать руками?

Евгения Крюкова: Я очень это любила, я любила быть одна, я очень «люблю» болеть, потому что… Это сейчас дети когда болеют, они все равно ходят, в общем… А раньше мама укладывала меня на несколько дней в постель, я лежала под одеялом, это было невозможно, невыносимо совершенно, и там я уже, лежа в постели, могла что-то рисовать…

Сергей Николаевич: …творила свой мир.

Евгения Крюкова: …что-то шила, какие-то игрушки. Я была во втором классе, я вырезала из дерева Буратино на гвоздиках, двигались ручки, ножки. Я всегда просто настолько любила этим заниматься, очень много всяких было поделок, каких-то игрушек, которые я сочинила непонятно из чего и как. Такое было, да.

Сергей Николаевич: Скажите, на архитектурном вы поступили на какое отделение?

Евгения Крюкова: Там сначала был факультет общей подготовки, после третьего курса идет уже специализация. Я не доучилась до третьего курса, я гораздо раньше…

Сергей Николаевич: А почему? А каким образом возник вообще вариант поступить в ГИТИС, учиться именно у Павла Осиповича Хомского? Это был какой-то сознательный выбор, или так складывались обстоятельства?

Евгения Крюкова: Сознательный выбор был поступить в принципе в театральный институт. Когда я пришла поступать, я точно понимала, что это то, чем я хочу заниматься, на 558%, у меня не было страха в принципе. Была такая уверенность в том, что… Просто была уверенность, не было даже сомнений, что может быть по-другому.

Сергей Николаевич: Ага.

Евгения Крюкова: Первое, куда я пришла поступать, я пришла поступать на Таганку. В общем, оказалось, что я туда тоже поступила, но под другой фамилией, как оказалось.

Сергей Николаевич: А там было какое-то, не знаю, отделение на Таганке?

Евгения Крюкова: Там набирал курс Любимов.

Сергей Николаевич: Сам Юрий Петрович?

Евгения Крюкова: Собирал курс в Щукинском училище, я тоже поступила, но, к сожалению, поступила под другой фамилией, мне об этом потом сказал аспирант. Но я в тот момент уже поступила к Хомскому, и они мне на первом туре уже сказали, что…

Сергей Николаевич: …вас берут?

Евгения Крюкова: У меня, конечно, все равно есть сомнения, все равно есть, но я поступила туда. И потом, когда уже учась в ГИТИС у Павла Осиповича Хомского… Я, знаете, человек благодарный, как-то я привыкаю сразу, я преданна, наверное, в каких-то вопросах. И когда уже у меня была знакомая режиссер молодая, которая поступала на режиссерский в аспиранты к Любимову, мы делали работу на первом курсе и показывали у Любимова. Он говорит: «Приходите ко мне, я думал, что вы будете учиться, но не получилось, приходите ко мне на курсы вольным слушателем пока, а со второго семестра я зачислю». Я говорю: «Нет, я уже учусь». Такая была история.

Сергей Николаевич: Жалеете?

Евгения Крюкова: Нет, ни одной секунды я не жалею. Я очень рада, что именно так произошло, я в Театре Моссовета всю жизнь, Павел Осипович остался педагогом навсегда.

Сергей Николаевич: В вашей жизни.

Евгения Крюкова: Наверное, да. Не знаю, это что-то…

Сергей Николаевич: Я очень любил Театр Моссовета во времена, когда… Один из таких моих был театров, куда я ходил с каким-то наслаждением. Вот в 1970-1980-е гг. еще были те старики, я застал Фаину Георгиевну, Плятта («Дальше – тишина»), еще доигрывала свои последние спектакли Вера Петровна Марецкая. Это был театр огромных личностей, когда ты заходишь в закулисье, где актерские уборные, там написаны вот эти их имена…

Евгения Крюкова: Таблички.

Сергей Николаевич: Таблички. А какая у вас гримерка, чья?

Евгения Крюкова: В моей гримерной была Карташева Ирина Павловна.

Сергей Николаевич: Ага.

Евгения Крюкова: Висит ее портрет, ее висят какие-то милые штучки, которые она оставила, я не могу их…

Сергей Николаевич: …куда-то убрать.

Евгения Крюкова: Не могу их убрать, они вот там живут.

Сергей Николаевич: И вот эти великие тени… Я понимаю, что вы их уже не застали, но так или иначе память о них, тем более, не знаю, Геннадий Бортников, Рита Терехова – это уже ваше время.

Евгения Крюкова: Это да, это конечно, конечно.

Сергей Николаевич: Вот это чувствуется, что это был такой очень актерский театр?

Евгения Крюкова: Знаете, я так немножко метафорой попробую. Мы делали фотосъемку с Плотниковым…

Сергей Николаевич: С Валерием Федоровичем?

Евгения Крюкова: Да, с Валерием Федоровичем. Снимали мы дома у Наума Олева. И у него вся квартира была в антиквариате, причем даже кухня была составлена из каких-то буфетов. И я очень любила какие-то антикварные вещи, ну такие с барахолки. И один большой мой друг близкий сказал: «Ой, я так не люблю антиквариат, оно все хранит в себе вот эту энергию, оно так как-то все…» А мне почему-то нравилось. И вот я спросила тогда: «А вот не напрягает?» И он говорит: «А я вот сажусь за стол, на котором было написано такое количество трудов, писем, книг, и меня так это обязывает, меня это как-то так подстегивает, мне это не дает возможности расслабиться. Я беру бокал из «Английского клуба», а я не знаю, Пушкин из него пил или нет, и у меня такое количество фантазий, такое количество каких-то обязательств внутренних…»

Поэтому когда мы пришли раздолбаями в театр абсолютно, нас все: «Так, ну это молодежь невоспитанная». И потом как-то так понимаешь, почему это говорят. Театр хранит такое количество традиций, он такой какой-то действительно мощный, это все блуждает, витает, и ты не имеешь права по-другому, ты как-то должен, не знаю, соответствовать этому, тебя это обязывает. И все вот эти какие-то детские привычки, не знаю, выглянуть из-за кулис и посмотреть, кто там в зале сидит, сидят мои или не сидят, – ты не можешь себе этого позволить. Ну это такие какие-то бытовые мелочи, но все равно ты не можешь быть хуже, ты не можешь быть… Ты все равно должен расти, ты все равно должен это усиливать…

Сергей Николаевич: Все равно они где-то рядом.

Евгения Крюкова: Они рядом, они смотрят; есть какая-то ответственность, ты не можешь их подвести, они тебя туда приняли. Ты вот это все несешь. Это такая честь, не знаю, я… Может, это я так отношусь, но для меня это очень важно.

Сергей Николаевич: И тем не менее параллельно вашей театральной истории (мы еще к ней, естественно, вернемся) достаточно мощно вы стартовали в проектах разных. И эти «Петербургские тайны», которые были бесконечны, но тем не менее создался такой, знаете, шлейф костюмной актрисы (кстати, к вопросу о костюме). Вы очень хорошо вписывались в разные вот эти эпохи, XIX век, эти локоны, эти кринолины и так далее, вам все это очень шло. Но это, наверное, в какой-то момент и ограничивало вас, то есть был некий имидж вот этой костюмной актрисы, которая так красиво существует в кадре, но каких-то ролей характерных или там, не знаю, драматических вам, может быть, и не доставалось в этой связи. Вы думали об этом?

Евгения Крюкова: Я, конечно, думала об этом, хотя были характерные, в театре были характерные, и в кино были характерные. Да, костюмные… В какой-то момент я в институте очень закомплексовала по этому поводу, когда у нас пришел молодой педагог, который нас тоже пытался чему-то учить, не очень получилось, правда, но пытался. И он мне говорит: «Тебе вообще ничего не надо», – это такая стандартная история. И я очень напряглась по этому поводу, конечно, мне надо было доказать, что помимо этого есть, в общем, что-то еще, наверное, я хочу, могу. И я каких-то старух играла, у меня был, помню, монолог, самостоятельные у нас были монологи, я делала монолог из повести о Сонечке Цветаевой, – старуха, которая купила себе гроб. Там был только синий, а она вот как-то голубой; ей надо женский, а это не женский. Я там какие-то волосы седые себе делала, в валенках, в платке. Вот мне надо было абсолютно…

И потом как-то я успокоилась по этому поводу, а потом, царствие небесное, Марк Вайль, чудесный режиссер, с которым у нас было три спектакля, мы очень дружили, мне говорит, что быть героиней – это круто, это гораздо интереснее, гораздо больше возможностей, потому что это как клоун в цирке, он может все, должен; это же, наоборот, хорошо. И я как-то так подумала: действительно, а почему нет?

И были характерные роли, и у Эльдара Александровича была характерные роли. Я очень люблю, когда есть элемент характерности, мне это очень нравится. И были и не костюмы… У меня, знаете, есть спектакль, например, сейчас в театре «Морское путешествие 1933 года», где я играю графиню-арестантку, которую везут в тюрьму. Юрий Иванович Еремин делает этот спектакль.

А у меня такое отношение к костюму, вообще к костюму, не то что это кринолин, а вообще к костюму в спектакле или в фильме, это для меня очень важная такая составляющая, которая делает, в общем, большую часть образа. И Юрий Иванович говорит: «Вот я хочу, чтобы сначала все были яркие, а она темная». А потом все становились такими темными, черными, потому что они плыли в фашистскую Германию, а она единственная с любовью уходит с корабля, все приплывают в фашистскую Германию. «Вот пускай у них будут белые воротнички какие-нибудь, она появляется на черном платье». Я говорю: «Юрий Иванович, это же невозможно, она же не может с собой возить в маленькой сумочке. Давайте у нее каждое платье будет меняться на тон». Как бы встреча с героем, когда возникает любовь, у нее одно платье… Это моя была придумка. Меня ненавидели в театре, потому что красили ткани… Семь платьев у меня, которые меняются по цвету, и вот у меня одно-единственное очень простое арестантское платье, которое меняется от черного до практически белого.

Сергей Николаевич: А, то есть фасон один, да?

Евгения Крюкова: В каждой сцене одно и то же платье, но просто становится чуть светлее, а оно совсем простое, никакое не кринолиновое, но это вот костюм. Для меня костюм вообще в принципе…

Сергей Николаевич: …определяет очень многое в роли.

Евгения Крюкова: …определяет очень многое. И я всегда в этом принимаю участие абсолютно, потому что неправильный костюм и что-то не складывается.

Сергей Николаевич: Видите, как пересечение с костюмной линией, скажем так, с дизайнерской линией существовало и продолжает существовать в ваших актерских работах.

Евгения Крюкова: Ну, видимо, да, это мне было всегда интересно. Хотя вот сейчас в дизайнерском направлении сказать, что я немножко театральные какие-то…

Сергей Николаевич: Слишком театральные?

Евгения Крюкова: Немножко есть элемент театральности.

Сергей Николаевич: Но это хорошо или плохо?

Евгения Крюкова: Мне это нравится.

Сергей Николаевич: Ну это же хорошо. А вообще вы считаете, что вот когда женщина входит в комнату, на нее сразу должны обратить внимание, или она должна как-то раскрываться?

Евгения Крюкова: Я думаю, что в ней должно привлекать что-то.

Сергей Николаевич: Что-то, да?

Евгения Крюкова: Конечно, это должно быть очень загадочно, очень шлейфово, но как бы вот…

Сергей Николаевич: Нет, есть концепт, что вещи не должны говорить слишком много, все-таки она должна больше привлекать сама как личность, как персонаж…

Евгения Крюкова: Они должны дополнять, должна быть какая-то неотъемлемая часть, это должна быть именно вещей этой хозяйки. Они не должны притягивать на себя больше внимания, чем обладатель.

Сергей Николаевич: Чем она сама.

Евгения Крюкова: Конечно.

Сергей Николаевич: Ну вот то, что касается вашей театральной истории. Я перечислял, посмотрел, был Шекспир, вы играли «Двенадцатую ночь», вы играли венецианского купца.

Евгения Крюкова: Да.

Сергей Николаевич: То есть это прямо такой репертуар большой актрисы, большой истории театральной, причем эти все спектакли держались подолгу в репертуаре.

Евгения Крюкова: Да.

Сергей Николаевич: Они менялись по мере жизни, или все-таки то, что было задано в начале тем же Марком Вайлем, оставалось в том же рисунке?

Евгения Крюкова: Они, конечно, менялись, но когда они начинали выходить за пределы того, чего не должно было быть, потому что все-таки есть какие-то задачи, мы старались это все корректировать. И «Двенадцатая ночь» перестала существовать именно тогда, когда она уже вышла из-под контроля, когда было бесконечное количество замен, все это стало разрушать спектакль. И мы, честно говоря, очень побоялись, что это просто разрушится, и решили…

Сергей Николаевич: …с ним проститься.

Евгения Крюкова: …с ним проститься. Хотя до сих пор мне очень жалко, но вот он начал разрушаться. Вот этим чрезмерным развитием он начал разрушаться.

Сергей Николаевич: За эти года использования, прокатом, скажем так.

Евгения Крюкова: Даже не прокатом, просто много было вводов, уже это происходило без Марка, не все как-то входили в эти задачи, начинали уже что-то свое привносить, наверное, то, чего не должно, потому что кто-то чувствовал, куда это должно пойти, и делал это верно, а кто-то нет, и это все в разные стороны начинало расползаться. Потому что, конечно, все-таки есть у спектакля какая-то своя…

Сергей Николаевич: Свой век?

Евгения Крюкова: И век тоже, безусловно.

Сергей Николаевич: Все-таки тоже и время уходит.

Скажите, вот те моменты, когда не было больших ролей, не было больших проектов в театре, все-таки театр такой конвейер, если уже есть спектакль, ты в них занята, чего-то нового происходит довольно редко. Чем вы себя занимали? Что составляло содержание вашей творческой жизни?

Евгения Крюкова: Всегда были съемки, всегда это было немного, потому что я очень выборочно отношусь к кинопроектам. Но как-то мне всегда хватало того, что есть, потому что я всегда очень… Я, во-первых, всегда стараюсь не совмещать выход спектакля, репетиции спектакля со съемочным периодом, наверное, только совсем рано, когда… А потом… То есть это такой серьезный процесс для меня, что я должна была максимально… Поэтому всегда то время, которое было в паузе… Спектакли все равно шли всегда, то есть не было такого, что нет спектаклей, все равно было больше, меньше, но они все равно были, и всегда были репетиции. Были репетиции, которые не выходили в спектакли.

Сергей Николаевич: Такие бывали проекты?

Евгения Крюкова: Несколько лет мы репетировали «Палача» Радзинского, но, к сожалению, не случился.

Сергей Николаевич: А это сам Эдвард Станиславович репетировал как режиссер?

Евгения Крюкова: Нет, он приходил. Репетировал Павел Осипович, но оказалась очень сложная пьеса, очень тяжелая.

Сергей Николаевич: Ничего не состоялось.

Евгения Крюкова: Ничего не состоялось. Потом в какой-то момент возникла идея с фарфором, и тут уже, конечно, меня было не остановить.

Сергей Николаевич: Расскажите про эту историю, про вот эту мануфактуру фактически, которую вы приобрели.

Евгения Крюкова: Мануфактура, да.

Сергей Николаевич: Вы стали и владелицей, и художником?

Евгения Крюкова: Да-да, это моя абсолютная мастерская, в которую, в общем, уходит все. Когда это пока еще не зарабатывало, туда уходило все, что заработано в другом месте, поэтому все это развивалось. Мне это досталось, это была керамическая мастерская, и просто друзья, которые были рядом, предложили этим заняться, потому что ушел художник, который этим всем занимался, в общем, случайность абсолютная. Я ничего про это не знала, не понимала, более того, к этому художнику-керамисту, который возглавлял эту мастерскую, я хотела попроситься на мастер-класс даже когда-то, но не успела. Пришлось вот это все взять в свои руки. И когда это досталось мне, я ничего не знала ни про керамику, ни тем более про фарфор. Они занимались только такой грубой шамотной керамикой…

Сергей Николаевич: Это такая мелкая пластика, да?

Евгения Крюкова: Это крупная пластика, это самый грубый вид глины, из которого горшки какие-то…

Сергей Николаевич: А, вот такие.

Евгения Крюкова: Панно какие-то, самое грубое. Мне это было не очень понятно и не очень интересно, мне хотелось чего-то более современного, более развитого, то есть куда-то дальше идти. И я начала все про это изучать, и первый кусок фарфора, кусок прямо такой массы я принесла: «Давайте попробуем». Никто с фарфором даже не занимался. И вот мы постепенно за пять лет научились… В общем, мы уже…

Сергей Николаевич: А, то есть уже пять лет существует это производство?

Евгения Крюкова: Это пять лет существует, год назад мы как о бренде о себе заявили, что вот уже все, мы есть.

Сергей Николаевич: И что вы производите?

Евгения Крюкова: Мы производим достаточно много. Мы производим сейчас очень много посуды фарфоровой, она абсолютно художественная, абсолютно не такая, как есть. То есть это все, во-первых, делается вручную, сейчас не делается посуда руками, она вся штампуется прессами… Я могу прочитать лекцию, но лучше, наверное, этого не делать. Это очень сложные химические процессы, как это все происходит. Раньше фарфор наливался вручную, это был такая сметанообразная жидкость, которая заливалась, по секундам выливалась, потом это все сушилось, замывалось, затиралось, то есть это такой очень… Потом это просто стало практически сухое вещество, которое отштамповывали, в ней нет брака, электрические печки с химическими добавочками разными, которые не дают возможности везти, то есть все так. И мы стараемся это делать так, как это делали руками. Почему?

Сергей Николаевич: Как делали в XIX веке.

Евгения Крюкова: Как делали в XIX веке. Не потому, что… Это производство, конечно, ограничено, потому что оно, естественно, ведет за собой большое количество брака, это понятно, потому что чашка не может быть идеально ровной, ее ведет. Но она живая, потому что она энергетически другая, в нее руками вкладывает каждый, кто ее делает, в нее вкладывают душу абсолютно, желание сделать хорошо, качественно, все это… Вот этот процесс ручной потом в себе это хранит. У меня друзья говорят: «Вы что, кокаин подсыпаете в массу? Почему ее невозможно потом выпустить из рук?» А потому что она хранит в себе вот эту энергетику человеческую, эту энергию, которая в нее вкладывается, – художника, который пишет послойно…

Сергей Николаевич: Ну и это какой-то очень тонкий фарфор?

Евгения Крюкова: Конечно, он весь светится. Очень мы все это любим, поэтому… Помимо этого у нас много разной плитки дизайнерской, у нас есть камин 4.5 метра, у нас даже есть диван керамический.

Сергей Николаевич: Слушайте, ну это уже прямо производство-производство, это бизнес.

Евгения Крюкова: Это уже началась история бизнеса.

Сергей Николаевич: Началась история бизнеса, это уже надо становиться тем, что называется бизнес-леди. А вы вообще ощущаете в себе эти задатки, эти дарования на это?

Евгения Крюкова: Я думаю, что все-таки это вопрос директоров, которые существуют в компании, а я за собой оставляю все-таки…

Сергей Николаевич: …художественный и творческий контроль.

Евгения Крюкова: Да, творческий и художественный контроль. Естественно, контроль есть, но влезать совсем в бизнес-истории мне бы не хотелось, то есть у меня для этого есть моя команда…

Сергей Николаевич: Специально обученные люди.

Евгения Крюкова: Да, все правильно, моя команда, которая этим занимается.

Сергей Николаевич: Нет, как правило, такого рода производство, человек, который отвечает за все, он и вникает во все, включая бухгалтерские книги и так далее.

Евгения Крюкова: Ну в бухгалтерские книги я стараюсь не вникать, хотя все равно приходится, естественно, в этом иногда…

Сергей Николаевич: …находиться.

Евгения Крюкова: Хотя бы заглядывать, но я стараюсь этого не делать. Но все технологические процессы, конечно… И вопрос принятия решения любого вопроса, все равно, естественно, это мое, конечно.

Сергей Николаевич: То, что касается самих коллекций (я так понимаю, это можно назвать коллекциями), какая-то фарфоровая художественная линия, какой-то стиль? Было что-то типа образца или эталона, к чему бы вы хотели стремиться?

Евгения Крюкова: Конечно, вдохновляют какие-то вещи, безусловно, но мы их стараемся переосмысливать. У нас есть какие-то коллекции, над которыми мы иронизируем. У нас даже кто-то написал: «Надо же, никогда не думал, что посуда может быть с юмором». То есть это не юмор-юмор, с ушами, – нет, это как бы очень такая тонкая ирония над французской посудой какой-то… Мы стараемся, чтобы это было, но при этом чтобы она была очень качественной, красивой. Они разные, я это придумываю. У меня, конечно, есть штат художников, которые уже… Мы потом все додумываем. Сейчас мы, например, делаем чашку, правда, делаем ее два месяца, уже подзатянулся процесс, это очень долго. На самом деле рождение одной чашки – это такой очень сложный процесс от художественного замысла до ее исполнения…

Сергей Николаевич: То есть от рисунка до…

Евгения Крюкова: От рисунка, да, потому что там тестируется все: массы, формы. Вроде все получилось, а оказывается, не просчитали какое-то ребро жесткости, она падает, там очень много нюансов. И у нас сейчас такой… Мне кажется, что это просто, не знаю, джек-пот для нас, мы делаем сет чайный и кофейный в отель «Waldorf Astoria» в Арабских Эмиратах к их пятилетию (вообще отелю 100 лет). У них такая очень интересная история, когда в Нью-Йорке отель «Waldorf Astoria», их было два отеля, между ними была аллея. Красивые дамы прогуливались по аллее, пили чай, как павлины гуляют. Потом эту аллею так и называли «Peacock Alley», «Павлинья аллея». И потом, когда отели объединили, сделали кафе, и так оно и стало называться. Их фирменный знак – это павлин, и в каждом отеле «Waldorf Astoria» обязательно есть «Peacock Alley». И вот мы делаем чашку павлина для этого…

Сергей Николаевич: То есть это специальный заказ для вас?

Евгения Крюкова: Да-да, специально мы для них делаем сейчас эту чашку, именно этого павлина именно в это «Peacock Alley». И это такое прямо…

Сергей Николаевич: Это такой challenge, что называется.

Евгения Крюкова: Вот. И эта чашка, которая… Она с перьями павлина, она где-то прозрачная… Она такая… Мы прямо бьемся над ней, у нас уже несколько вариантов, все они утверждены. Такая вот…

Сергей Николаевич: Но вообще это продукция продается, да?

Евгения Крюкова: Да, конечно.

Сергей Николаевич: То есть у вас есть то, что называется дистрибьюторами?

Евгения Крюкова: Да, у нас есть, мы представлены в одном из самых серьезных магазинов в Москве, и мы единственный российский бренд фарфоровый, который они…

Сергей Николаевич: …который там представлен. И все это под вашим именем?

Евгения Крюкова: Да.

Сергей Николаевич: Слушайте, потрясающе совершенно. То есть у вас и коллекция одежды, и коллекция фарфора, и…

Евгения Крюкова: Знаете, как в том анекдоте: «Жене сказал, что я к любовнице, любовнице, что к жене, а сам на чердак и работать, работать, работать».

Сергей Николаевич: Работать и работать?

Евгения Крюкова: Это про меня.

Сергей Николаевич: Что у вас с кино, расскажите мне?

Евгения Крюкова: С кино? У меня сейчас закончен проект, шестой сезон «Мосгаз», в который я влилась в шестом сезоне, мне предложил Денис Евстигнеев, я не могла отказаться, потому что там очень хороший сценарий, достаточно хорошая работа, честная. Это сериал, но тем не менее он неплох.

И в театре сейчас была премьера, в театре «Человек» спектакля «Биография» по Максу Фришу, была премьера перед Новым годом, 24 декабря. Володя Скворцов, Владимир Скворцов, который сейчас главный режиссер театра «Человек», сделал этот спектакль, и мне кажется, что спектакль очень хороший получился. Мы с большим удовольствием выпускали его, я там работаю, мне очень нравится.

Сергей Николаевич: Это инсценировка романа Фриша, да?

Евгения Крюкова: Романа Фриша, да.

Сергей Николаевич: Вот то, что касается студии «Человек». Я так понимаю, что вы позволяете себе, как говорится, заходы налево, то есть это самостоятельный проект, не имеющий отношения к Театру Моссовета?

Евгения Крюкова: Нет-нет, я за интересом, я иду за интересом. У меня три спектакля в Театре Моссовета, поэтому я, в общем, могу себе позволить по срокам это сделать. Мне очень понравилось предложение, мне очень понравилась пьеса, мне очень понравилась команда, у меня было абсолютное доверие к режиссеру…

Сергей Николаевич: Кого вы там играете?

Евгения Крюкова: Я играю там супругу главного героя, которую зовут Антуанетта. Вся история в том, что человеку дано право поменять свою жизнь. Он сказал, что если бы он знал, как строить жизнь, он бы точно знал, что в ней поменять. И во всех своих бедах он обвинял свою супругу, которую бесконечно любил, и, в общем, все, что из этого получилось, как они все это меняли… В общем, такая очень сложная, очень психологическая, но в то же время и с элементами комедии, такая очень глубокая пьеса, очень интересная о том, можно ли поменять, нужно ли менять, возможно ли это.

Сергей Николаевич: Ну если вы уже такой эксперт по этому вопросу, скажите, а вообще можно изменить судьбу, как вам кажется?

Евгения Крюкова: Я не знаю, будет ли это изменением судьбы или это та же судьба. Как раз об этом и спектакль, собственно, – о том, что такое поменять, возможно ли это. Не знаю… Наверное, можно не прислушиваться к чему-то, можно... Вот она тебя ведет направо, а ты все равно…

Сергей Николаевич: …идешь налево.

Евгения Крюкова: «Нет, я хочу налево». И…

Сергей Николаевич: А бывало в вашей жизни так, что какие-то знаки вам посылались, что «не делай этого» или, наоборот, «делай так», а вы все равно делали по-своему и за это приходилось поплатиться?

Евгения Крюкова: Наверное, было, конечно, наверное, у всех это было. Но всегда стараешься, конечно, уже по прошествии какого-то времени прислушиваться.

Сергей Николаевич: На самом деле я много раз убеждался в том, что это такой особый дар, ты с этим рождаешься. Более того, нет несчастных и счастливых, есть люди, которые слышат эту судьбу и как-то чувствуют движение, эту режиссуру, а есть кто-то, кто бьется впотьмах и совершенно не понимает, что будет завтра.

Евгения Крюкова: Ну я могу сказать, что я ничего не хотела бы менять в своей жизни. Может быть, скажет это о том, что я слышу или слушаю, не знаю, или меня так, или… Не знаю, почему, но я не хотела бы… Я очень рада тому, что и как складывается моя жизнь. Вряд ли мне хотелось бы, чтобы она… Знаете, как эффект бабочки, когда повело бы в другую сторону. Я бы не хотела, чтобы что-то было по-другому в результате.

Сергей Николаевич: В вашей жизни было два интересных таких проекта, связанных с большими режиссерами, когда вас позвал в кино Эльдар Александрович Рязанов, вы вспомнили о нем, «Ключ от спальни» назывался фильм. Это уже такой поздний Рязанов. Какое у вас было впечатление от него, от этой работы с мастером?

Евгения Крюкова: У меня было две картины с Эльдаром Александровичем.

Сергей Николаевич: Две, да?

Евгения Крюкова: Да, «Ключ от спальни» и «Андерсен. Жизнь без любви». Когда я снималась у Сергея Александровича Соловьева, я сижу в гримерной, мне говорят: «Там тебя спрашивают». Я выхожу в коридор в дурацком костюме, с животом беременным, какие-то цветочки у меня в волосах, и стоит Эльдар Александрович Рязанов с ассистентом и говорит: «Здравствуйте, я Элик, пришел вас звать в свое кино».

Сергей Николаевич: Вот прямо так пришел к вам сам?

Евгения Крюкова: Да, вот я как бы с этого начинаю, потому что вот такой он был человек. Он не позвал меня, молодую артистку, он не позвал меня. Он знает, что я на Мосфильме, он спустился, ему несложно было преодолеть какой-то маршрут и прийти ко мне, вот так унизиться, вот так унизиться, чтобы прийти и сказать: «Здравствуйте, я Элик». И, конечно, были пробы, он пробует всегда и всех, это он продлевает себе, продлевал…

Сергей Николаевич: …киносъемочный процесс.

Евгения Крюкова: Да, абсолютно, это он уже снимал кино, уже все, поэтому пробовались все и всегда. Но, мне кажется, он для себя уже все всегда знал, что и как, по крайней мере открыто всегда говорил об этом очень. И в тот момент, когда я так совершенно ошарашенная пришла обратно, Александр Гаврилович Абдулов, Таня Друбич и Соловьев Сергей Александрович: «Женя, он такой самодур, не надо! Он такой самодур! У него такой вздорный характер! Даже не вздумай! Это просто будет испорченное время жизни». И я думаю: «Ну как бы отказаться, как бы так отказаться, чтобы потом я…» – такой у меня диалог с собой. – «Евгения Владиславовна, где… (Сознание же есть.) К вам пришел великий человек».

Сергей Николаевич: Рязанов.

Евгения Крюкова: Не знаю, даже не великий человек, Рязанов просто, он пришел и позвал. «И вы о чем-то думаете?» Естественно, никаких размышлений не было.

Сергей Николаевич: Не было, да?

Евгения Крюкова: Знаете, так меня пугали, и в какой-то момент я даже ждала: Эльдар Александрович, ну повысьте голос хоть раз, чтобы как-то это… Один раз уже на картине «Андерсон» это случилось, но все мы там, кто были рядом, думали: «Почему так поздно?» – потому что уже ситуация дошла до такого момента, что действительно нужно было, наверное, только… Но я не видела более творческого человека, более такого по-детски волшебника, который был готов воплотить любую нашу какую-то сумасбродную идею. И мы начали пробы с того, что он говорит: «Я люблю, когда артисты импровизируют». Мы все зажались, потому что вот стоит Рязанов, а мы должны импровизировать. Никто не умеет импровизировать, нас научили: «Так, прочитал текст? Давайте разбираться». Это долго. Потом как-то попробовали: «Нет». А он научил бросаться, бросаться в это.

Сергей Николаевич: Как в воду в текст, да?

Евгения Крюкова: Абсолютно. И вот мы брали сцену и начинали ее сочинять, он оставлял только участников сцены, и Немоляев ходил, оператор наш прекрасный, ходил и смотрел, как мы это все сочиним. И мы как дети: «А давайте вот так? А давайте вот так сейчас? Нет, так не будет, давайте вот так». Это было абсолютно по-детски, мы сочиняли какую-то сцену, это было так здорово! Это вот когда быстрее бы утро, завтра снова на работу. Это просто было невероятно, невероятный праздник, все время, все…

Сергей Николаевич: …что связано с этими фильмами.

Евгения Крюкова: …что связано с ним. И когда подходили к нему, он сидит на Финском заливе в песочке на маленьком стульчике без спинки, большой человек за монитором подходит: «Эльдар Александрович, смена закончилась». Он говорит: «Как закончилась?» – «Ну закончилась». Он был готов снимать…

Сергей Николаевич: Кино было его жизнью.

Евгения Крюкова: Да. И он… Причем первый, кто поздравлял с днем рождения, был Эльдар Александрович, который помнил, как зовут детей, который помнил все проблемы, который всегда пытался пошутить. Он умел дружить, он так вкусно это делал. Вот волшебник.

Сергей Николаевич: То есть бог дал вам такую встречу.

Евгения Крюкова: Бог дал, это счастье, это просто счастье, что вот действительно можно было быть рядом. А потом когда я услышала где-то сказанную фразу, что одна из любимых актрис… Я просто не знала, что с этим…

Сергей Николаевич: Все не напрасно, да?

Евгения Крюкова: Как с этим даже… Это счастье.

Сергей Николаевич: Хорошо, что мы его вспомнили.

Скажите, а что касается Сергея Соловьева? Ведь, в общем, с ним тоже у вас связана вот эта история «О любви», кажется, так назывался фильм.

Евгения Крюкова: Да.

Сергей Николаевич: Он такой открыватель, первооткрыватель красивых актрис на самом деле, разных актрис. Но в общем, я так понимаю, у вас до него тоже были фильмы, но он как-то тоже, так сказать, позвал вас в этот фильм, это было, наверное, тоже какое-то знаковое для вас.

Евгения Крюкова: Да. Они совсем разные, они совсем разные с Эльдаром Александровичем. Сергей Александрович художник, он абсолютно пишет картину. Снимая кино, он знает, как: какие-то сцены он, например, отдавал нам на откуп полностью, потому что для него было важно так; какие-то он выстраивал до взглядов, до мелочей. И это было тоже очень интересно, потому что, например, мы сидим, у нас сцена, Збруев Александр Викторович, Абдулов и я, мы смотрим проектор, и мальчик в качалке спит, рассказ «Доктор». Он говорит: «Делайте, что я вам говорю сейчас. Саша, посмотри на Женю». Александр Гаврилович смотрит на меня. «Женя, опусти глаза». Я опускаю глаза. «Александр Викторович, скоси глаз налево». Значит, скашивает глаз налево. «Саша, встань, выйди из кадра», – то есть вот так.

Сергей Николаевич: Не объясняя ничего, что происходит.

Евгения Крюкова: Нет. Мы смотрим сцену, и все понятно, что происходит. А были сцены, когда огромная сцена, огромная, и он приходит и говорит: «Ты понимаешь, вот он ее берет за горло… Ее все все время душат, ее все все время хватают за горло». Он дал такие интересные задачи… Он говорит: «Я хочу снять кино про скамейку. Я был на выставке и увидел фотографию, старая-старая фотография старой скамейки, на которой… Я вижу, что это скамейка, на которой уже никого нет, и фотографа уже нет, и тех, кто сидел на этой скамейке… Я хочу про эту скамейку снять фильм». Ну хорошо, ладно, а я про что? «А она женщина…, а картина о любви». Ну хорошо, это все, это все задачи, которые были поставлены. И вот ты ходишь и думаешь: «Так, кино про скамейку, я женщина…, фильм о любви».

Но все равно при этом какие-то огромные сцены, которые мы начинаем играть, и вдруг он не говорит «стоп», он не говорит, а она огромная, психологическая, драматическая сцена, но он не говорит «стоп». И мы доигрываем до конца, и так недоуменно, а он говорит: «Все, снято».

Сергей Николаевич: Без дублей?

Евгения Крюкова: Без дублей. Мы говорим: «Как снято?» – «Все, вы все сыграли». Смена закончилась через два часа, и вот как-то так… Но при этом это были такой красоты декорации, такой красоты декорации! Ему было важно, чтобы создать ощущение, атмосферу в кадре, что это рассказ «Доктор», мальчик болеет, для него было важно, чтобы было ощущение удушья в доме, когда это лето, когда много цветов, ароматов цветов, закрыты ставни, влажность на этих цветах, лужицы вокруг цветов, нечем дышать, летний запах вот этого такого вот… Он это создавал просто…

Сергей Николаевич: Просто в кадре, в объеме кадра.

Евгения Крюкова: В кадре, в объеме кадра. Это очень здорово.

Сергей Николаевич: У вас же еще с ним была работа в «Анне Карениной», вы же были Бетси Тверская.

Евгения Крюкова: Да.

Сергей Николаевич: Я так понимаю, что это был самый мучительный проект в вашей жизни, нет? Он длился, длился и длился.

Евгения Крюкова: У меня он длился недолго. Я три раза отказывалась, честно, потому что отказывалась.

Сергей Николаевич: А почему отказывались?

Евгения Крюкова: Ну не знаю, мне почему-то казалось… У меня в тот момент была «Каренина» в театре, почему-то мне не хотелось. И мне позвонил Сергей Александрович, он три раза мне объяснял, как для него это важно, именно вот… Он говорит: «Понимаешь, как для Зархи было важно, чтобы была Плисецкая, вот мне важно, что ты там». И я делала всяческие попытки отказаться, отвертеться. Но позвонил Сергей Александрович, говорит: «Я знаю, что у тебя выходной 25-го числа. Костюм готов, поэтому 25-го числа у тебя в 10 утра съемка».

Сергей Николаевич: «Будь так добра».

Евгения Крюкова: Ну знаете, есть люди, с которыми ты не можешь спорить до какого-то момента, поэтому я в 10 утра была на съемках. Сняли достаточно быстро. И я на самом деле тоже очень рада, что это состоялось, потому что это опять же были прекрасные партнеры, это была красивая история…

Сергей Николаевич: Так трагически быстро они ушли сразу после этого фильма, да?

Евгения Крюкова: Да, это…

Сергей Николаевич: Даже Саша, кажется, не дожил до премьеры?

Евгения Крюкова: Да, он не дожил, и Олег Иванович буквально после премьеры сразу…

Сергей Николаевич: Да, ушел.

Евгения Крюкова: Он показывал в Ханты-Мансийске картину. Я помню, как он вышел на сцену, Соловьев, и сказал: «Я вчера разговаривал с Янковским, он говорит: «Я приеду, я что-нибудь съем, каких-нибудь наемся таблеток, но приеду». И вот он не приехал, в общем, тоже все это, к сожалению… Но это было.

Сергей Николаевич: Но кино осталось.

Евгения Крюкова: Кино осталось, это было, и это счастье.

Сергей Николаевич: Давайте я вам задам несколько вопросов, такая типа игры что ли, не знаю, надо как-то развлечь наших зрителей. Вы просто продолжите фразу, которую я начинаю. Я думаю, что у меня лучше всего получается… Что?

Евгения Крюкова: Ах… Я очень люблю готовить.

Сергей Николаевич: Но почему вы смеетесь? Это замечательно.

Евгения Крюкова: И у меня это неплохо получается.

Сергей Николаевич: Я думаю, что хуже всего у меня получается…

Евгения Крюкова: Хуже всего у меня получается… Так… Я не могу быстро отвечать.

Сергей Николаевич: Ну хорошо, у нас есть время.

Евгения Крюкова: Ах… Что у меня получается хуже всего… Наверное, воспитывать детей. Я даю поблажки.

Сергей Николаевич: Близкие друзья считают, что я…

Евгения Крюкова: …излишне доверчива.

Сергей Николаевич: Посторонние думают, что я…

Евгения Крюкова: …очень строга и холодна.

Сергей Николаевич: И только я знаю про себя, что я…

Евгения Крюкова: …что я оставляю корону на вешалке около входа в дом.

Сергей Николаевич: Учитель, которому я больше всего благодарна?

Евгения Крюкова: Я назову нескольких человек. Это Павел Осипович Хомский, это Марк Вайль, это Эльдар Александрович Рязанов, Сергей Соловьев и Георгий Эмильевич Юнгвальд-Хилькевич.

Сергей Николаевич: Лучший совет, который я получила в своей жизни?

Евгения Крюкова: Наверное, Марк Вайль в свое время мне сказал: «Не жди прощения от человека, который виноват. Просто прими».

Сергей Николаевич: Самая большая экстравагантность, которую я себе позволила?

Евгения Крюкова: На третьем месяце беременности учиться кататься на сноуборде.

Сергей Николаевич: Если сформулировать мое кредо, мой девиз, как он звучит?

Евгения Крюкова: Не врать, наверное. Если делать, то делать хорошо.

Сергей Николаевич: Это была Евгения Крюкова в программе «Культурный обмен» на Общественном телевидении России. А я, Сергей Николаевич, прощаюсь с вами. Всего доброго, до свидания.


Подписаться на ОТР в Яндекс Дзене

Комментарии

  • Все выпуски
  • Полные выпуски
  • Яркие фрагменты