Владимир Клавихо: Художнику нужна упругость воздуха и сопротивление. Сейчас такие времена, что я сопротивление хорошо чувствую

Сергей Николаевич: Здравствуйте. Это программа "Культурный обмен" на Общественном телевидении России. С вами Сергей Николаевич. Сегодня мы будем говорить об искусстве фотографии, о том, как оно меняется под влиянием современных технологий, где следует искать источники вдохновения и как сделать так, чтобы всю жизнь заниматься только тем, что любишь. Об этом и о многом другом мы поговорим с известным фотографом, мэтром отечественной художественной фотографии Владимиром Клавихо-Телепневым.

Владимир Клавихо – художник, фотограф. Родился в Москве. Окончил Московскую полиграфическую академию по специальности "художник-график". Сразу после окончания академии стал работать фоторепортером для ряда зарубежных изданий, а также принимал активное участие в столичной художественной жизни и выставках московских художников. С 1991 года – член Международной ассоциации художников ЮНЕСКО, с 1993 г. – член Международной ассоциации художников-графиков; с 2000 г. – член Союза фотохудожников России. С 1996 года занимается съемкой моды и рекламы, сотрудничал со множеством глянцевых журналов и рекламных агентств. С 2000 года преподает фотографию на факультете журналистики МГУ; с 2003 года – в Академии дизайна. В 2001 году открыл авторскую фотошколу. Обладатель многочисленных призов и премий. Признан экспертами Московского дома фотографии классиком российской художественной фотографии. По версии газеты "Коммерсант", является одним из двух лучших фотографов России.

С.Н.: Володя, привет.

Владимир Клавихо: Привет.

С.Н.: Очень рад, что ты к нам пришел. Столько самых разных тем, на самом деле, связанных с тобой, с твоей такой драматической, интересной жизнью. Я подумал, что я застал все-таки период, когда ты занимался гламурной фотографией, это расцвет глянца 1990-х гг. Но до того была еще отдельная жизнь, в общем, больше связанная с фоторепортажами, с какими-то горячими точками, и твой колумбийский паспорт давал возможность как-то разъезжать по миру и делать какие-то интересные фоторепортажи. Вот давай начнем с того момента, когда у тебя все-таки в руках появился этот фотоаппарат и ты понял, что ты хочешь снимать.

В.К.: Ну дело в том, что это произошло совершенно случайно. У нас в институте, где я учился (в полиграфическом), я должен был быть художником-графиком, иллюстратором, но предмет фотографии, который я не посещал, я вообще не собирался, и очень мне как-то не нравилось, как преподают. Я этим не собирался заниматься, и в какой-то момент я понял, что надо как-то зарабатывать, а так как мой отец репортер, он мне никогда не помогал так вот деньгами, но он решил мне помочь в другом. Он говорит: "Давай я тебе куплю самую простую камеру и познакомлю тебя с разными журналистами, а дальше ты сам". И он действительно мне купил маленький Pentax, я поставил такой значок "А" и так долго-долго снимал, пока мне Влад Локтев не сказал… Я его спросил: "Слушай, Влад, тут помимо "А" есть еще другие цифры – что это означает? " Он так на меня вылупил глаза и сказал: "Ты что, вообще ничего не знаешь?" Я говорю: "Нет, я как-то так научился". И вот так вот я проработал долго репортером, 10 лет.

С.Н.: А что ты снимал?

В.К.: Ну разваливался Союз, я снимал Абхазию, Грузию, Армению, Азербайджан.

С.Н.: О, то есть самые такие…

В.К.: Землетрясение Спитака, вывод войск из Афганистана, Прибалтику – все, что отделялось.

С.Н.: И ты ехал туда? И эти репортажи публиковались в западных изданиях, да, наверное?

В.К.: Да. Я знал, сколько времени мне от дома до Шереметьево, я быстро на машине, отдавал пленку туристам, там ее встречали, проявляли…

С.Н.: А тогда еще можно было что-то брать у посторонних?

В.К.: Ты знаешь, ну…

С.Н.: Никто не отказывался, да?

В.К.: Нет. Ну как-то почему-то они все брали.

С.Н.: То есть это доинтернетная эра, соответственно, все надо было вручную делать, да?

В.К.: Да. Были люди крупных агентств, которые использовали телефоны – такая машина, где медленно картинка качалась туда – но это было…

С.Н.: …мучительно и долго, да?

В.К.: Да. И потом я понял, что нужно снимать репортажи, которые не временные, а которые вне времени. И так как я все-таки художник, мне больше нравились репортажи – и я стал их делать – о Булгакове, просто по России что-то такое.

С.Н.: И это тоже покупалось, насколько я понимаю?

В.К.: А это как раз покупалось, но так как я работал на агентство, которое распространяло информацию еще на 26 стран, то я, отдав им этот материал, год еще жил на это, потому что там продалось, там продалось, и вот так вот… Это было очень здорово.

С.Н.: Скажи, вот чтобы немножко прояснить ситуацию: твой папа тоже журналист, да?

В.К.: Да. Он приехал сюда учиться, он был коммунист и должен был вернуться, но не вернулся. Он влюбился в мою маму, они его там чуть ли не преследовать собрались, и он остался здесь и стал журналистом, который передает по радио в прямой эфир.

С.Н.: А по линии мамы художники, я так понимаю?

В.К.: Это все художники, да. Дед как раз учился в Академии художеств (с Урусевским вместе, это был его друг), и потом он перевелся вместе с Урусевским тоже в… и учился у Фаворского. А бабушка здесь уже училась у Грабаря и Струмина.

С.Н.: То есть некая такая художественная традиция в семье была всегда очень сильна?

В.К.: Да, да.

С.Н.: И этот дом на Масловке, где ты родился – это тоже такой…

В.К.: …известный дом.

С.Н.: Известный дом художников.

В.К.: Да. Но самое удивительное все-таки для меня: я все время думал, что воспитание – это такая важная вещь, а вот видишь, я своего деда-фотографа не знал по маминой стороне (у него было свое ателье), а я стал фотографом.

С.Н.: То есть гены в какой-то момент сработали, да?

В.К.: Да, гены – это очень сильная вещь все-таки.

С.Н.: Вот этот период горячих точек, репортажей, передачи пленок с туристами, вылетающими из Москвы и так далее – в какой момент закончился?

В.К.: Он закончился после путча…

С.Н.: В 1991 году?

В.К.: Да, когда это было ужасно, потому что, во-первых, это расстрел Белого дома, потом путч уже…

С.Н.: …1993 года.

В.К.: Да, все вот эти путчи. И один из моментов: я помню, мы где-то лежали – все были иностранные репортеры – около Останкино; мы лежим, а в это время гуляют люди. И они говорят: "А что это вы тут лежите? Бегите отсюда быстрее, тут стреляют!" И короче кончилось тем… У нас были вспышки, и там инфракрасная такая лампочка загоралась. И пока мы лежали, у соседних репортеров (я не помню, с какой стороны) она тоже так загорелась, и прямо ему в лоб снайпер и шарахнул. И когда я это уже посмотрел как на…  Во-первых, то, что я делал… Я понимаю, политика страны существует, и что бы ты ни делал, какой бы ты ни был прекрасный репортер, этот материал выйдет только так, как нужно будет властям…

С.Н.: Редактору и издателю.

В.К.:  Да, глобально для страны. Поэтому ты практически ничего там не можешь изменить. И когда я это понял… Но мне очень хотелось, чтобы правильно все понимали, что здесь происходит, а они все время раскидывали, как им надо. И после этих путчей я уже ушел, был в жуткой депрессии. Потом познакомился с какими-то молодыми людьми-красавцами, которые оказались фотографами моды. Тогда моды не было, но фотографы…

С.Н.: Но как бы уже в воздухе мода чувствовалась.

В.К.: Да. И меня туда ввели, я немножко их был постарше, и какое-то время я снимал просто так.

С.Н.: У тебя ощущение… Это же такие 1990-е гг. – 1994, 1996 гг. – их как-то принято клясть и говорить, что это был такой ужасный период.

В.К.: Нет, очень симпатично.

С.Н.: Но вот как-то так все совпало, что у тебя начался новый период – ты начал снимать моду, начал снимать красивых людей, красивые обложки. И это была какая-то другая реальность, страшно контрастирующая с тем, что окружало нас в тот момент.

В.К.: Абсолютно. Потом, ты знаешь, когда я начал, это появился только первый "Cosmopolitan", больше ничего не было; потом потихоньку это все пошло. Поэтому мы переходили очень как бы плавно. И вообще я считаю, что мне, тьфу-тьфу-тьфу, везет, потому что я все время бросался в этот поезд, который вот только-только начинал ход. Эти модные журналы только-только пошли, нас всего было, помнишь, 3-4 человека.

С.Н.: Да, таких ведущих фотографов.

В.К.: Да. А сейчас очень много, и я знал, что появится много. И я знал, что фотографы будут учиться там, приезжать и так далее, уровень как бы будет другой, и долго нельзя задерживаться, потому что еще появилась такая тенденция кураторства над проектом, когда ты не фотограф, а ты уже как бы исполнитель, как оператор у режиссера, а режиссер – это кто-то другой. И мне это не очень понравилось, и я тоже соскочил. И как раз когда я соскочил, привезли Ньютона…

С.Н.: Хельмут Ньютон – первый приезд с выставкой, да?

В.К.: Да, первый приезд. И вдруг выставили цены – и народ обалдел, потому что 30 тысяч долларов…

С.Н.: Одна фотография.

В.К.: Одна фотография, да. И как раз я познакомился с какими-то людьми в ЦДХ и отдал туда свои работы (они стоили, по-моему, 100 долларов) – они взяли и приписали ноль. И вдруг все пошло, и вот так вот произошло. Даже была такая поговорка: "Мы можем купить Ньютона за 30…" Совершенно случайно, я вообще в этом никак не участвовал, это был как бы…

С.Н.: Пошел такой маркетинг, да?     

В.К.: Да. И так как я из журналов ушел и всем журналам объявил, что я только буду снимать черно-белое и только то, что мне нравится, естественно, они все тоже напряглись, и меня уже никуда не звали. И как раз, ты помнишь, мы с Наташей только поженились, родились дети, и я думал, что вообще будет ужасно. Но так как я все время делаю то, что мне хочется и то, о чем я всегда мечтаю, то так вдруг получилось, все пошло.

С.Н.: Все стало складываться не так уж и ужасно.

В.К.: Да. И за мной потом фотографы попытались тоже выскочить из этого всего круга, но оказалось, что это не так просто. Все-таки художественное образование и то, что я все-таки в первую очередь художник, а не фотограф, мне очень помогает.

С.Н.: А скажи, пожалуйста, вот то, что касается глянца. Все-таки если вспомнить того же Хельмута Ньютона и еще какие-то звонкие имена – я так полагаю, что несмотря на такое активное кураторство со стороны этих модных журналов, редакторов, стилистов (все-таки они определяют стиль той или иной съемки, того или иного портрета) – такой подход был ли возможен в нашей глянцевой индустрии?

В.К.: Вот если ты помнишь, все руководители были иностранцы тогда, и в российских это можно было как-то делать, а в иностранных это не очень. И у меня каждый раз, когда такой возможности не было (руководить съемкой), тут коса на камень находила, и так как я горячий, это все закончилось очень…

С.Н.: Плохо, да?

В.К.: Да. Когда это все начиналось, никто не знал, как это делать. Я помню, что бедную Ирину Розанову какая-то иностранка научила, что нужно надевать перчатки, нужно надевать бахилы и заходить на фон только так, и всем вот этим нюансам она ее научила. Это, конечно, всем помогло, но свободы не прибавило.

С.Н.: С тех пор, в общем, много чего поменялось в нашей жизни и в глянце тоже. Вот если таким сторонним уже взглядом ты обозреваешь это пространство, которое действительно меняется и трансформируется сейчас у нас на глазах, в каком направлении все это движется?

В.К.: Так нехорошо говорить, наверное, но вот когда я был студентом, на Никитской был антикварный магазин и продавали журналы, и я все время покупал – "MarieClaire" и так далее. И я смотрел, как делаются съемки…

С.Н.: "Vogue".

В.К.: И так далее. И вот недавно я их нашел: они точно такие же, как сейчас, вообще ничего не изменилось, только год. Поэтому ничего там не происходит, и самое ужасное, что на первых базарах(вообще первых) появились такие породистые люди, которые не были никакие ремесленники – это были такие бароны профессии, художники как Херст, Кениген... И это была другого рода фотография моды, то есть суперэлитарная: это фотография, которую можно выставлять и в журнале (журнал это только украсит) или отдельно как выставочные проекты. А сейчас такого нет. Ни одна журнальная съемка на выставке не висит, это просто невозможно, это будет смешно. Иногда, помнишь, мы один раз делали в Пушкинском музее, но что-то как-то это жалко смотрелось.

С.Н.: То есть коммерция как бы задавила всю художественную фотографию в этих глянцевых изданиях?

В.К.: Задавила, к сожалению. Один раз меня один старком, издатель позвал, когда уже прошло много времени, в журнал. Я говорю: "Ну как искусство это теперь можно делать?" Он говорит: "Да-да". Я вошел туда: ничего нельзя в этом делать, все равно то, что хотят они, то и делают. Искусства, к сожалению, там нет.

С.Н.: Где же ему теперь прибежище в таком случае, этому искусству?

В.К.: Слава богу, что появилась все-таки художественная фотография, и люди начинают потихоньку как-то на это существовать, хотя это очень сложно, потому что система раскрутки звезд, как когда-то правильно сказала Оля Свиблова, здесь вообще никак не работает, и никто не знает, как это делается. И если кто-то сам понимает и умеет это делать, у тех это получается, а так… С художниками всегда проблемы: они такие диковатые, нелюдимые аутисты…

С.Н.: Странноватые.

В.К.: Странноватые, и с этим очень сложно жить и общаться. Поэтому как-то вот у кого получилось, получилось, а не получилось – значит, нет.

С.Н.: А у тебя есть твой агент, который…

В.К.: Год уже нет. Но вот зато опыт журнальной фотографии, общения такого светского, понятие о том, что такое реклама вообще и… рекламный продукт в особенности. Это очень помогло. Быстрое мышление для репортажной фотографии (быстро думаю) – все это помогло. И я не могу сказать, что это зря проведенное время, хотя архив, который у меня собрался от моды, не считая наших (…я вообще не считаю как моду), я весь выбросил.

С.Н.: Да ты что?

В.К.: Да. Я посмотрел – оттуда ничего нельзя использовать.

С.Н.: То есть если бы ты стал печатать какую-то монографию или какой-то такой итоговый альбом… Я думаю об этом на самом деле с сожалением, там было много каких-то интересных и таких примечательных вещей.

В.К.: Ну вот это все только для нас, албанцев.

С.Н.: Да?

В.К.: Да. Какие-то воспоминания, которые по большому счету… Я, допустим, детям что-то рассказываю, а им непонятно, о чем я говорю. К сожалению, так происходит.

С.Н.: А вот эту новую технику, которую… Даже, наверное, не столько новую, а в принципе она как бы восходит к дагерротипам XIX века, которая называется "эгломизе" – это на стекле, с каким-то напылением…

В.К.: Да, это не совсем новая техника, эта техника известна с III века, я ее соединил…

С.Н.: Просто ты ее как бы соединил с фотографией?

В.К.: Мы живем в прекрасное время, потому что люди настолько необразованные, что какую-то вещь, которая давно забыта, поднимаешь, и все воспринимают как откровение, и этим многие пользуются. У меня так получилось случайно, но эта техника меня очень спасла, потому что это сусальное золото, это выглядит очень…

С.Н.: Это зеркала, да?

В.К.: Да, там несколько зеркал, и наносится… С обратной стороны на полузеркальной поверхности тоже есть изображение, и получается такой очень странный эффект дагерротипа, только гигантского. У меня даже был случай, когда один человек, который мне просто что-то заказывал, принес мне какую-то шкатулку, где были такие черные дагерротипы, просто черные от времени, вообще ничего не видно было. Он спросил меня: "Вы не можете что-нибудь попробовать сделать?" Я говорю: "Я вообще не специалист, не знаю". И мы вот с моим помощником… прекрасным попробовали как-то ее сканировать под углом, и отблеск такой вдруг раз! – и получилось изображение. А когда это на компьютере уже все почистили, я сделал это гигантского размера эгломизе.

И вдруг заходит – у меня тогда был сосед Саша Савинов, он специалист по миниатюре XVIII-XIX вв., друг Саши Васильева, он ко мне заходил. И он когда зашел, он сказал: "О, это же эгломизе ". Я говорю: "А что это такое?" И он мне показал, как выглядело настоящее эгломизе.

С.Н.: А там были силуэты?

В.К.: Нет, там было настоящее изображение. Так вот он говорит: "Это же Голицын, такой-то такой-то". Я говорю: как это возможно? Это был мужчина в эполетах, у него был такой орден какой-то. Он сказал, что эти ордена давали только троим: этот не этот, значит, это тот, такой-то гусарский корпус – он тут же определил, он специалист вот такого плана, все его используют очень часто как консультанта прекрасного. И когда я этим родственникам из такого черного выдал такое и еще сказал: "Слушайте, у вас Голицыны есть родственники?", они сказали: "Да, что-то такое". Я им рассказал, они были в полном шоке. Вот так вот вернулось это эгломизе в новое время.

С.Н.: То есть фактически ты возродил вот эту технику?

В.К.: Да, возродил.

С.Н.: С добавлением современной фотографии, как я понимаю?

В.К.: Да. Иногда меня спрашивают, когда смотрят: "Прекрасная техника, а фотографии-то чьи?" Они думают, что это старинные фотографии, которые я увеличиваю до…

С.Н.: Надо сказать, что когда я разглядывал твой альбом "Алиса в Стране чудес", у меня было абсолютное ощущение в какой-то момент, что это фотографии 1860-1870-х гг. – это стилизовано с такой тонкостью и точностью, даже выбор самих лиц, самой натуры… Мне кажется, таких девочек сейчас не делают. Как тебе это удалось? Я не задаюсь этим вопросом, но это требует очень большой концентрации, я думаю, и твоего художественного прошлого, мышления и вот этой техники, чтобы получились вот такие вещи.

В.К.: Вот с Алисой как раз это был такой долгий проект. Лина… сделала одежду, Юля Далакян тоже сделала одежду для кукол, как я думал, но оказалось, что кукольники – это очень сложные люди, такие же как художники и живописцы, скульпторы, но еще хуже, и проект затянулся на 9 лет. И сначала это была одна девочка, потом это была другая, и вот когда я уже отчаялся, ко мне зашла девушка из "Геликон-Оперы" и привела… Я сказал, что я снимаю детей; она вошла, и первый кадр, который я просто увидел, десять минут – я тоже перевернул картон, поставил чашки, скатерть и сделал первый кадр, и он тут же вошел в книгу. И я понял, что это та Алиса с таким большим лбом, такая викторианская.

С.Н.: С этим круглым лицом, викторианский абсолютно тип.

В.К.: Да-да, и вот так пошло. И с ней как-то потихоньку мы закончили этот проект. Он уже почти подходил к концу, опять что-то застопорилось из-за кукольников, и на показе моды Наташа Козлова: "Слушай, у тебя в телефоне есть эта твоя Алиса недоделанная?" – "Есть". – "Покажи вот людям". Я показываю. Мне говорят: "А что, какие проблемы?" Я говорю: "Я хочу этот проект отдать просто так – мне не надо денег, я хочу просто, чтобы была книжка". Они говорят: "Ну а что еще у вас есть просто так?" И мы познакомились, это оказалось издательство "Слово", мы сделали эту книгу. Я вспомнил еще, что должен выйти фильм Бертона, и так как у книг нет рекламы такой, как у кино, я думаю: я сейчас паровозом…

С.Н.: Под рекламную компанию.

В.К.: Да, паровозом, и мы прекрасно зашли, и вот так вот проект получился. Но делался он, правда, 9 лет.

С.Н.: То есть это 9 лет из жизни, на самом деле, да?

В.К.: Да.

С.Н.: Скажи, пожалуйста, а на основе его делалась выставка, ты перед кем-нибудь экспонируешь эту историю?

В.К.: Скажем так, было все очень сложно. Получилась книжка, выставки путешествовали, но самое обидное для меня было… Вообще до сих пор не могу простить своему одному товарищу, знакомому Боре Трофимову, который… вдруг показывает книгу "Все лучшие иллюстрации "Алисы в Стране чудес". Я говорю: "А как же…"

С.Н.: А как же я?

В.К.: А он говорит: "Володь, но ты же не иллюстратор". Я говорю: "Но у меня есть одна иллюстрация, и это Алиса, и мало того, еще и книга". Он говорит: "Ну нет, ты же этим не занимаешься профессионально…" В общем, короче, не взяли меня. Я был ужасно расстроен и вдруг получаю звонок из Оксфорда – говорят: "Вы знаете, мы делаем в Историческом музее к  юбилею лучших иллюстраторов в мире по "Алисе", и вас все выбрали. Вы хотели бы участвовать?" Я говорю: "Yes!", и я участвовал в этой выставке большой, потом путешествовал по миру