• Главная
  • Программы
  • Культурный обмен
  • Ольга Дроздова: Мой муж мечтает, чтобы я заболела звездной болезнью, слегка заразилась пофигизмом, легкомыслием и более серьезным отношением к себе

Ольга Дроздова: Мой муж мечтает, чтобы я заболела звездной болезнью, слегка заразилась пофигизмом, легкомыслием и более серьезным отношением к себе

Гости
Ольга Дроздова
актриса театра и кино, народная артистка России

Сергей Николаевич: Здравствуйте. Это программа "Культурный обмен" на Общественном телевидении России. С вами Сергей Николаевич. Сегодня мы будем говорить о красоте, о том, как за нее приходится бороться и почему народная пословица гласит "не родись красивой". Сегодня об этом мы поговорим с одной из самых красивых женщин нашего театра и кино, народной артисткой России Ольгой Дроздовой.

Ольга Дроздова. Актриса театра и кино, режиссер, народная артистка России. Родилась в Находке. Училась во Владивостокском институте культуры. Затем поступила в Свердловский театральный институт на курс Дмитрия Астрахана. Переехав в Москву, окончила Театральное училище имени Щепкина (мастерская Владимира Сафронова). Сразу после окончания института была принята в труппу театра "Современник", где работает по сей день.

В 2013 году Ольга Дроздова и ее супруг актер Дмитрий Певцов набрали собственный актерский курс, став художественными руководителями и преподавателями кафедры актерского мастерства в Институте современного искусства. В 2016 году творческая пара основала новый московский репертуарный театр под названием "Студия "ПЕВЦОВЪтеатр"".

С.Н.: Оля, здравствуйте.

Ольга Дроздова: Здравствуйте.

С.Н.: Практически во всех ваших интервью так или иначе упоминается то, что в вас течет цыганская кровь.

О.Д.: Это вы упоминаете. Я об этом ни разу упоминала.

С.Н.: Журналисты всегда начинают с этого. Или не начинают, но так или иначе смотрят: "Ну вы же цыганка". Мама цыганка.

О.Д.: По маме – да.

С.Н.: А это значит некий талант, свойство дар предсказывать судьбу, читать по руке.

О.Д.: Перестаньте. Стоп. Не надо. Ну что вы! Какой предсказывать судьбу? Я же воцерковленный человек или пытаюсь этим человеком стать. Какие там… Мне мама даже в детстве сказала: "Прикоснешься к картам - получишь". Я к ним не прикасалась. Я хулиганила в институте. Я делала вид, что я все знаю. Я тогда еще не крещенный человек была. Но я думаю, что в институте никого ничто не останавливает в этот молодежный период. Поэтому, естественно, я брала карты, ничего не понимая в них абсолютно. Главное – сбывалось.

С.Н.: А вот есть то, что называется "чувство судьбы"?

О.Д.: Я не знаю. Мы сейчас запутаемся в понятиях. Ведь судьбой мы уж совсем по-другому называем… Это когда мы безбожники были, мы все судьбой, кармой и прочими глупостями. Есть бог. Что там – неведомо. Так же и судьбу нельзя было разгадать, если уж брать с этой стороны и с атеистических подходов. Весь мой путь – это просто везло на хороших людей, которые почему-то куда-то меня толкали и говорили: "Иди туда, тебе надо".

С.Н.: Но вы девочка из Находки.

О.Д.: Из Находки.

С.Н.: Это же такая даль. Вообще с каким чувством вы сейчас вспоминаете этот период?

О.Д.: Когда мне говорят "Не хотели бы вы вернуться в детство? Как хорошо бы сейчас оказаться молодым". Это так трудно. Что вы! Прыщи… Кошмар. Эти мальчики, которые не обращают на меня внимания.

С.Н.: Не обращают?

О.Д.: Нет. Категорические запреты на каждом шагу от мамы. Сейчас мы поменялись ролями. Сейчас как раз она звонит. И очередная выволочка, как себя вести. Что главное – заниматься здоровьем, а не бежать на работу. И поэтому нет такого. Столько в школе было трудностей.

С.Н.: Я с удивлением узнал, что вы очень такая были библиотечная душа. У вас в доме была библиотека. Вы все время ходили и читали книжки. Такая книжная девочка.

О.Д.: Потому что папа в море или заканчивается очередной институт, уже третий. Мама учится и работает, и в командировках где-нибудь в тайге, выискивая какое-нибудь очередное… Так как она агроном и все зеленое в городе было в ее ведении. Какую-нибудь особенную ель, которая будет стоять именно в этом месте. Должна быть по ее чертежам именно в этом месте. И приезжала с мешками шишек, которые мы потом грызли. А что мне оставалось делать? Я воспитывалась.

С.Н.: А вы помните книжки, которые произвели какое-то впечатление, как-то на вас повлияли, вы возвращались мыслями к ним?

О.Д.: Конечно. Мы вообще поколение, по-моему, выросшее из "Трех мушкетеров".

С.Н.: "Три мушкетера"?

О.Д.: Конечно. Все девчонки. Мы даже придумывали себе имена. Это уже позже. Как-то по созвучию, по характеру себе искали мы… Я пошла заниматься фехтованием вместе с подругой. Причем, это все разыгрывали с подругой, не с мальчишками. Мальчишки вообще не читали. Они говорили-то с трудом. Они и сейчас такие же.

У нас преподавали английский. Так получилось, что у нас английский без выбора. Мы стали учить французский, мы стали говорить на нем. Потом все-таки решили: "Ладно, с французским не очень, самим трудно". И мы говорили на английском. Шли из школы и говорили только на английском. Мы выбирали, какую шпагу… Это было безумное увлечение. Это был очень хороший воспитательный момент. Тем более, что начинать учиться дружбе… Я с этим постулатом так и осталась. Во взаимоотношениях с людьми у меня дружба побеждает любые другие взаимоотношения.

С.Н.: Вы выбирали для себя… Вы были Миледи.

О.Д.: Я была несчастная… брошенная государем.

С.Н.: Это эпизодическая небольшая роль.

О.Д.: На большие мы не претендовали.

С.Н.: А что касается красоты, когда вы поняли, что вы производите впечатление? Перед зеркалом ли, в глазах ли какого-то влюбленного мальчика? Как это было?

О.Д.: Сейчас с другой стороны немножко зайду, если вы хотите поговорить об этом. "Предупреждение малым кораблям". Приехал режиссер Ричард Корли (бродвейский). Ему предложили меня как актрису. Он говорит: "Да нет. Она же красавица. А там нужна какая-то такая, немножко потертая женщина легкого поведения. Она должна быть внешне уже потерзанная. Не нужна мне красавица". На что Галина Борисовна Волчек сказала: "Кто красавица? Дроздова красавица? Да вы что! Она умеет быть красивой. А все остальное она вам сделает. Надо быть красавицей – будет красавицей". Она права. Потому что я никогда не была красавицей. Если надо, конечно – вот, 1.5 часа… Это не кокетство. Это восприятие людей.

С.Н.: Себя?

О.Д.: Конечно. У меня была в очереди история. Стою. Какая-то женщина решила (видимо, у нее трудный был период) повздорить со мной, кто впереди стоял. Я ей уступаю место. Она все равно продолжает. Я понимаю: человеку нужен конфликт. А я говорю: "Нет, что вы! Я вам уступлю. Вы замечательная. Как вы хорошо выглядите. Посмотрите". Потом же бывают у нас, артистов, такие глупости, когда говоришь: "Вот я, Оля Дроздова, артистка вам говорю, что вы правда прекрасно сегодня выглядите". - "Оля Дроздова?". - "Да". Думаю, сейчас начнется… Она говорит: "А вы мне никогда не нравились". С тех пор я не называюсь в очереди, кто я.

С.Н.: Сейчас вы сами преподаете в театральном вузе. Когда вы выбираете будущих студентов, абитуриентов, что для вас важно, когда появляется молодое создание? Мальчик, девочка. Что важно? Внешность, заразительность? Какие…

О.Д.: У Станиславского там написаны три ипостаси, которые должны определяться при поступлении. Они до сих пор работают. Это и заразительность, и обаяние, и энергия. Внешность, естественно, входит. Но сейчас немножко другое время. Сейчас я обращаю внимание на нестандартных, которые запомнились. У меня были ребята… В комиссии же много было человек. Тем более, были старшие товарищи, которым я очень доверяла. Потому что 1 курс, и было страшновато ошибиться. Но некоторых я оставила, потому что я говорю: "Я это лицо не забуду". Вот даже если он появится где-то… А в театре и особенно в кино именно такие у меня сейчас все и пошли после выпуска. И как раз они устроены, потому что у них нестандартная внешность. А так все равно вся учеба потом продолжается в театре, уже с определенным режиссером. В кино тоже это все под режиссера. Это вообще режиссерское нынче, продюсерское кино. Необычная какая-то внешность.

С.Н.: Индивидуальность такая, да.

О.Д.: Внутреннюю еще поди раскопай. Это уже следующие 4 года ты пытаешься подступиться.

С.Н.: А так вы фиксируетесь просто на какой-то необычной внешности.

О.Д.: Да. Необычной манере. Просто были гиперстеснительны. Просто когда видно, что зажим. И этот зажим так прекрасен, что уже его можно снимать в кино, это уже роль.

С.Н.: Через какое-то время зажим должен уйти.

О.Д.: Иногда уходил, и, кроме него, ничего не было.

С.Н.: Не оставалось.

О.Д.: Бывало и такое, да.

С.Н.: Вообще вы сейчас находитесь в таком педагогическом процессе. Интересно, вот эти нынешние дети, абитуриенты, студенты отличаются от вашего поколения, когда вы шли в театр, когда вы хотели быть актрисой? Или, в общем, тот же инстинкт и желание быть на сцене, быть в центре внимания, он все равно остается, и ничего с этим не сделаешь?

О.Д.: Они такие же. Я даже не скажу, что они взрослее. Они немножко младше. Более инфантильны. Для театра это прекрасно. Я помню, что чуть взрослее не брали… 20 лет – уже подозрительно смотрели на девочек, которые поступали.

С.Н.: Поздновато, да?

О.Д.: До 21 года. А сейчас бери 25-летнюю – ей лет 15 по развитию. Делай из нее все, что хочешь, лепи. Ну, мальчишки – совсем малыши. Почти все. Взрослых мальчишек, даже 25-27-летних, нет. Они все дети.

С.Н.: Они все еще дети?

О.Д.: Да. Они после 30 начинают… Это уже, конечно, и от родителей. И я не знаю, что. Что-то, видимо, изменилось в мире, что такой перекос прошел. Наверное, приоритеты еще немножечко другие. Они сейчас более смело общаются с педагогами. Меня это устраивает. Потому что я помню себя. Я еще воспитана так. Потому что взрослый человек до сих пор… Иногда мне это не то, что мешает, а меня закрывает. Потому что чуть-чуть человек старше меня – у меня уже совершенно другое отношение. Так воспитывали в семье, так воспитывали моих родителей. Поэтому это не выбить. И это мешало мне иногда открываться. И до сих пор еще мешает.

С.Н.: Когда вы со взрослыми.

О.Д.: Да. Именно в репетициях, в спорах. Слава богу, мне сейчас повезло… Только сейчас это начинает происходить, когда я поступила в магистратуру учиться, чтобы как-то соответствовать все-таки званию профессора, хоть как-то. Потому что неловко, что у меня эта учеба была так давно. Да и то мне кажется, что все института, которые я прошла, я, по-моему, там больше влюблялась ,чем училась.

И мне очень помогли мои профессора, которые меня учили. Они разрешили мне быть с ними на равных.

С.Н.: И быть собой, да?

О.Д.: Потом жалели периодически, что я в пух и прах разносила какие-то постулаты.

С.Н.: Ваш переезд уже из Свердловска в Москву. Для вас это был важный этап, важная акция – вырваться в столицу.

О.Д.: Нет. Я же говорю. То ли ума недостаточно было, для того чтобы так серьезно относиться ко всему. Даже не ума. Скорее всего, даже в голову не приходило. Амбиций не было. Их и сейчас маловато. Сейчас даже катастрофически мало этого здорового тщеславия. Потому что много дано, и надо отдавать. А все страх, "да нет, я не смогу", "там такие, а я…".

С.Н.: Вы даже где-то сказали, что вы до сих пор чувствуете себя провинциалкой. Я подумал – это кокетство…

О.Д.: Конечно. Я абсолютно из Находки. Я горжусь этим.

С.Н.: Правда?

О.Д.: Да. Вы бы побывали в Находке – поняли бы. У нас там люди другие. Может быть, потому что океан. Не знаю. Может, оттого, что в лесу растут пионы, виноград, лилии. И все немножко другое. И деревья ниже. И холмы, холмы. Для того, чтобы что-то построить, нужно холм сначала снести. Я когда первый раз увидела равнину, я испугалась: "Боже, сколько же здесь навзрывали то. Сколько нужно было прочистить!". У нас холмы, море, скалы.

С.Н.: То есть совсем другой пейзаж и совсем другие…

О.Д.: Конечно. У нас трава по пояс. Потому что у нас растительность, влажность.

С.Н.: Вы скучали по этим местам? По этому виду, по простору.

О.Д.: Было время ностальгии. Но сейчас я в любой свободный момент бегу на любое море. И это восполняет…

С.Н.: Дима Певцов рассказывал о том, что лучший подарок вам – это поездка на море.

О.Д.: Мы договорились, что мне никаких ни бриллиантов, ничего… Новый год, день рождения – значит, два раза на море.

С.Н.: Причем, самые разные моря, я так понимаю?

О.Д.: Да. Честно говоря, мне все остальное уже не так важно.

С.Н.: В конце концов, вы думаете о том, чтобы когда-нибудь на море поселиться?

О.Д.: Я думаю, что, скорее, море выйдет наружу, то самое мифическое море, которое под Москвой существует. Не дай бог, конечно. Меня это немножко успокоило, когда сказали, что Москва стоит на подземном море. Это меня немножко утешило.

С.Н.: Как-то утешило и воодушевило.

О.Д.: Примирило с Москвой.

С.Н.: А первые какие-то ощущения от Москвы, от людей, от новой какой-то индустрии, частью которой вы сразу стали? Это конец 1980-х – начало 1990-х годов. Уже начали довольно активно сниматься. А вы думали о какой-то карьере кинозвезды? Ее надо как-то выстраивать.

О.Д.: Мы тогда об этом вообще не думали. За нас думали прекрасные люди, которые нас находили и передавали из рук в руки. Тогда интернета не было. Тогда сарафанное радио срабатывало. Появился слух, что на Москве в театре "Современник" появилась молодая артистка. И на нее стали ходить. И это все передавалось из уст в уста. А также пришли ассистенты по актерам. И давай терзать. Кинокарьера… Я шла в эту профессию, во-первых, работать артисткой. И это абсолютно искренне. Я думала: "Я буду работать артисткой. Звезды все равно из меня не получится. У для этого не такие голубые глаза, не такие белые волосы". Сейчас я изменила, я ближе уже к своему идеалу, который себе нарисовала в детстве.

Я всегда видела на фотографиях, что у меня немножечко за рамки выходит лицо. Оно всегда у меня было какое-то одуванчиком… У меня такой тоненький стебелек и такие большие щеки. Это с детства страдание было. Поэтому я считала, что я просто не буду влезать в экран. Я широкоформатная слишком. Нет, серьезно. Это все не кокетство.

С.Н.: Так оно все и было.

О.Д.: Да. Мой муж мечтает, чтоб я заболела звездной болезнью, слегка заразилась пофигизмом, большим легкомыслием и более серьезным отношением к себе.

С.Н.: Я так понял, что у вас был какой-то период, когда вы снимались за границей или снимались во Франции. У вас был так называемый швейцарский период. То есть это какие-то варианты судьбы могли быть самые разные.

О.Д.: Да. Мы в Швейцарии снимали… Началось с того, что я безумно благодарна Сергею Николаевичу Колосову. Это такая глыба телевидения. Это человек, который первый телевизионный фильм снял. И он для меня был первым учителем в кино. И, конечно, благодарна Владимиру Ленину, благодаря которому я в роли Капитолины Бауман объездила всю Европу.

С.Н.: Вы как-то так примеряли для себя ту, другую, жизнь? Все-таки это были 1990-е годы, довольно все было тревожно и страшно в России. Может быть, хотелось большей стабильности.

О.Д.: Нет, господи. Мы тогда были такие абсолютно не одетые, нищие студенты. Какие там смыслы, какая политическая ситуация здесь, там? Мы слов таких не знали и такими категориями не мыслили. Мысль о том, что там солнце, красиво, еды много вкусной, красивые тряпочки, красивый мужчина (не шибко красивый, но талантливый режиссер). Это же все романтика, и не более того. Влюбленность, романтика. А то, что рассмотреть свое проживание на этой территории и будущую карьеру. Какое? Карьера там бы закончилась через год проживания. Потому что в Швейцарии нет цыган. Их нет. Когда я это узнала, боже мой, это стерильность… Меня бы оттуда, наверное, депортировали.

С.Н.: И все-таки известность вам принес, конечно, сериал "Бандитский Петербург". "Она проснулась знаменитой"…

О.Д.: Это так и было. Причем, Бортко мне предсказывал. Я не верила.

С.Н.: Я знаю, что вы как-то не очень хотели сниматься.

О.Д.: Да. Вы не читали книги. Во-первых, они написаны с ненормативной лексикой. Но так как я читала запоем все… У меня была такая привычка – читать все, что попадается. Но это была хорошая литература. Если убрать… Наверное, слов из этой песни нельзя было выкинуть. Но насквозь это была замечательная история. Детективов я читала очень много. И главное, что история была настоящая, написана от имени человека, который внутри этой ситуации побывал.

С.Н.: То есть она была правдивая, да?

О.Д.: Да, основана на реальных событиях. Это чувствовалось. И об этом все время говорилось в аннотации. Поэтому я влюбилась скорее в автора сначала. Но потом, когда предложили, я просто не видела себя в этой роли. Мне казалось, что я пожизненно рождена играть Чехова. И вдруг какая-то бандитка… Владимир Владимирович нашел очень точное слово, сказал: "Мы будем снимать кино про любовь".

С.Н.: И на это вы купились.

О.Д.: Да. Это была основная мотивация.

С.Н.: А почему вы называли его "режиссером в законе"?

О.Д.: Потому что он человек как режиссер строгий.

С.Н.: Жесткий.

О.Д.: Не знаю. Для меня он не был никогда жестким. Он обидится, наверное, если услышит. Я его никогда не боялась. Потому что мне после театральных режиссеров… Театральному актеру бояться режиссера кино – это смешно. Мы через все это проходим и считаем это вообще нормальным и должным. Я делала вид, что я боялась, конечно. Он был уверен. Хотя не знаю. У меня иногда ощущение, что кто кого больше боялся в этой истории.

С.Н.: Но все-таки он пытался держать вас в строгости, да?

О.Д.: Он всех держит в строгости. Я его очень люблю. Может, он еще не потерял, но в свое время, когда разорвались отношения… Зря. Потому что я абсолютно его актриса. Это и по фильму видно, и по тому, как я его понимала просто с полуслова.

С.Н.: А почему вы порвали?

О.Д.: Потому что я не захотела сниматься в продолжении "Бандитского Петербурга". Потому что первая же следующая сцена – это я оказываюсь в постели… Ну, представьте. Финал фильма – я сижу беременная, рыдаю, ожидаю своих мальчишек. И вдруг следующий кадр – я лежу в постели с Домогаровым. Ну, меня заклевали бы бабки на лавочках. Конечно, и то, что не он сам снимал – это тоже… В общем, я была такая антагонист. Тогда вообще столькими фильмами раскидалась.

С.Н.: Жалеете сейчас о том, что довольно часто говорили "нет"? Все-таки театр был главным, да? И под него надо было каким-то образом подстраиваться.

О.Д.: Конечно. Я не жалею нисколько. Я выбрала театр между кино и театром. Это чаще всего так и было. Потом мне даже перестали предлагать, потому что "Ну, она так занята в театре". Но выбор был принципиальный иногда по сценарию, по какой-то… Сейчас, может быть, я с собой молодой поспорила бы, потому что ты актриса, ты должна какие-то роли играть, в которых ты можешь доказать и обратное. Но что было, то было.

С.Н.: Сложилось, как сложилось.

О.Д.: Сожалеть о прошлом…

С.Н.: И тот фильм, в котором вы уже встретились как партнеры с Дмитрием Певцовым тоже, вы в какой-то момент засомневались, надо ли вам в этом участвовать, потому что вы там должны были быть обнаженной, лысой…

О.Д.: А, это в "Прогулке по эшафоту" Исаака Фридберга. Нет, я там не сомневалась. Я была влюблена в литературу Фридберга. Он потрясающий писатель. Замечательные пьесы. И когда я узнала, что он еще и кино снимает, конечно…

С.Н.: Уже были согласны на все.

О.Д.: Нет, на это я не была согласна. Это они придумали по ходу съемок на Валдае, где мне даже сбежать некуда было. Поэтому я сбежала тогда в Париж на съемки. Но они успели надругаться надо мной вместе с Певцовым, сговорившись. Все-таки запечатлели это. Мама, бедная, со мной не разговаривала полгода, потому что она сказала: "Никогда не смей прикасаться к волосам. Никогда не режь. У тебя волосы должны быть длинные. Не ты их растила, не тебе их резать".

С.Н.: То есть она больше всего обиделась на то, что вы…

О.Д.: А я там голая и лысая. И со змеей… Змей она не переносит даже по телевизору. Когда она видит змей, ей становится плохо. Там все было в порядке. Когда она увидела эту фотографию в "Советском экране"… Я там на развороте. Это вообще для "Советского экрана" было о-о-о…

С.Н.: Вот ваш дуэт, он сложился, вы довольно много снимались. Хотя в театре, кажется, играли не так часто с Дмитрием. Мне кажется, что таких эталонных пар в нашем кино и вообще в нашем искусстве не так много. И тех возможностей, которые вам бог дал, мне кажется, вы не очень использовали. Потому что такой огромный репертуар: Антоний и Клеопатра, леди Гамильтон, и так далее. Весь этот набор, мне кажется, только по лени и нелюбопытству наших режиссеров нельзя было с вами реализовать. Вы не думали о том, чтобы сделать какие-то проекты самостоятельно?

О.Д.: Не думала. То ли это трусость… Знаете, я человек трусливый в этом смысле. Но оправдания всегда найдутся. Для этого мне женского ума достаточно. Сами поймите, сколько пар, которые доходили до самых глубин и выворачивали наизнанку уже себя настолько друг перед другом и перед зрителем, и впускали в свою жизнь и в свои мозги, и в свои чувства. Это добром не заканчивается.

Я поэтому подумала, что, может, оно так слава богу. Потому что с удовольствием мы сыграем брата с сестрой. Я скоро уже маму могу сыграть. Это слишком интимно.

С.Н.: Скажите, вы вообще свою жизнь, жизнь своей пары, семьи, отделяете от театра, кино, от всего того, что существует как бы отдельно от вас? Потому что есть уже некий миф, есть уже некий образ: Певцова и Дроздова – такая идеальная пара. И жизнь. Есть то, что остается за кадром, то, что вы закрываете за собой дверь и остаетесь… Для вас это разные какие-то персонажи? Или то, что предстает на картинке, то, что предстает на всех этих обложках – это вы?

О.Д.: Это мы.

С.Н.: Это все-таки вы?

О.Д.: Это мы. Нет, у нас, конечно, есть пара-троечка скелетиков в шкафах.

С.Н.: Которые вы храните, да?

О.Д.: Чистим, периодически вынимаем, обратно ставим. Они уже такие родные. Тем более, нам столько скелетов понаставляли журналисты вокруг, что мы и этих приняли. Нет, конечно, мы – это мы. Это большая роскошь – быть собой. Тем более, что пытаешься немножечко счищать все прошлые глупости. Поэтому уже можешь выходить более откровенно.

С.Н.: И говорить более откровенно о себе.

О.Д.: Тем более, что пришло время… Мы все время об этом говорим. Это громкая фраза. Но это то, что происходит сейчас с нами. Пришло время отдавать. И я думаю, что надо это было начать раньше, еще лет 10 назад. Но я занималась сыном. Хотя уже тогда этот момент настал. И мы даже ходили, были в правительстве Москвы. И в Кремле были, когда мы хотели заниматься нашими артистами-стариками. И, слава богу, потом эту эстафету подхватили другие ребята, этим сейчас успешно занимаются. Но вот тогда уже назрел момент, когда уже мало, уже то ли перенакоплено… Поэтому, может быть, возник и институт, поэтому, может быть, возникли ученики, поэтому возникла учеба режиссуре, постановки спектаклей. Потому что постановка спектакля как режиссер – это мощнейшая отдача. Вообще рекомендую каждому артисту хоть что-нибудь поставить.

С.Н.: Один раз попробовать сделать это все самому.

О.Д.: Да. Переворачивается совершенно все с ногу на голову. Ты становишься на другую сторону. Ты понимаешь наконец… Ты слушаешь режиссера, открыв рот. Ты готов все делать, ни с чем не спорить, только выполнять.

С.Н.: А что вы поставили, расскажите.

О.Д.: Я в институте на курсе. Я же пока только учусь, у меня 3 курс магистратуры, еще учиться год. Это раз. А, во-вторых, я поставила три спектакля. Там были отрывки. Это то, что делают все педагоги. Но я не ожидала… Хотя ожидала. Мне уже давно говорили, что есть к этому… Хотя я всегда настаиваю, что женская режиссура – это нонсенс. И Галина Борисовна Волчек – это просто абсолютное подтверждение исключения из правила, на мой взгляд. Потому что все-таки это мужская профессия. Может быть, я не совсем девочка тогда уже. Потому что мозги мыслят у меня не по-женски.

Самое любопытное, что, мне кажется, произошло – я поставила спектакль "Нечувствие". Это по Чехову "Три сестры". Но как раз то, что происходит за. "Три сестры" – это самый гениальный спектакль в "Современнике", потому что это, казалось бы, классический спектакль, соблюдены все классические формы, начиная от Станиславского, МХАТа, Ефремова, Волчек. Но при этом это дико современный спектакль, на котором сейчас полный зал молодежи. Но я хотела поставить, потому что я так люблю этот спектакль. То, что там за, то, что не выдают герои. И главная тема моего спектакля – это "Кто виноват в убийстве Эйзенбаха?".

С.Н.: Расследование проводите?

О.Д.: Да, спектакль-расследование. Я и диссертацию пишу на эту тему. По всем чеховским… Поэтому это расследование, постепенно, от первой сцены все идет к этому убийству. Потому что так называется "Нечувствие". Один из самых больших грехов… Он даже старше стоит, чем убийство. Это равнодушие и нечувствие. Это по Евангелию.

С.Н.: А что касается драматургии, кто написал эту пьесу?

О.Д.: Там я не изменила ни одного чеховского слова. Просто я немножечко развернула смысл. У меня Дмитрий Анатольевич – Чебутыкин, такой настоящий мужик, военный, прошедший войну солдат, несмотря на то, что он доктор. Но при этом он солдат. У меня Иван Агапов – это Вершинин. Это самый трогательный и точный Вершинин, на мой взгляд, из тех, кого я знаю. И в этом есть правда. Потому что ему 43 года, а девочкам по 20… Взрослый дядька. Серьезную семью… И там девчонка. Поэтому сейчас это читается.

Я могу бесконечно говорить о теме нечувствия, о теме равнодушия, о том, насколько равнодушны друг к другу и сестры, и как они проворонили… И у меня Наташа – совершенно другой человек. Как они проворонили друг друга и свои судьбы. И только Наташа – единственная живая. Мало того, если брать великие греческие трагедии, женщина, которая рожает, которая несет жизнь, она не может быть отрицательным персонажем.

С.Н.: Это же новая транскрипция и интерпретация тех…

О.Д.: Она у меня доказана. Я же еще сдаю контрольные работы, диссертации. Там такие чеховеды по мне прошлись.

С.Н.: Вас сподвиг на это спектакль Галины Борисовны, в котором вы много лет играете? Причем, вы играли Ольгу, вы играли Машу.

О.Д.: Да, и поступала с Ириной.

С.Н.: Поступали с Ириной. Это такая судьбоносная пьеса в вашей жизни.

О.Д.: Да. Потом будет Анфиса.

С.Н.: Еще нескоро, я полагаю.

О.Д.: Там очередь стоит передо мной такая из 20-летних, чтобы играть эту роль. Я что-то упускаю. Я все на маму готовилась. Смотрю – девчонки младше меня на 25 лет уже мам и бабушек играют. Я все жду, когда же мне дадут хоть что-то по возрасту. Была очень простая причина: у нас искали в очередной раз новую Ирину. И я привела Галине Борисовне наших девочек. Причем, у нас уходила в декрет девочка-артистка… "Дайте ей наперед, пусть попробует. Потом, когда выйдет, вы ее уберете". Но Галине Борисовне не глянулась. Девчонка была в истерике. А их там было трое. Я их не могла успокоить. Они так мечтали. Я говорю: "Ну, матушки, все мечтают в "Современнике" поработать". И я им тогда дала обещание: "У нас будут свои "Три сестры". Вы сыграете эти роли. Я вам обещаю". Потом думаю: "Боже, хоть бы они не вспомнили". И они меня полгода мучали: "Когда? Когда?". Я думаю: "Господи, зачем я это сказала?".

А потом вдруг я села, подумала. Я хотела вообще сделать историю… Не то, что на сцене происходит, а что происходит за кулисами. И начала даже писать в эту сторону, когда персонажи выходят… Была такая мысль – поставить наш спектакль, идущий там…

С.Н.: То есть где-то идут эти голоса, а здесь уже…

О.Д.: А выходят другие молодые девчонки. И как они ведут себя за кулисами. Так что была такая… Но примерно так и получилось. Получилось за кулисами души.

С.Н.: А где вы играете этот спектакль?

О.Д.: Сейчас у нас постстуденческий театр. Мы еще не знаем, как себя определить. Но называется "Студия "ПЕВЦОВътеатр"".

С.Н.: Ага! Вы все-таки назвали его в честь Димы.

О.Д.: А как же? Мы хотели назвать "Певцов и др…". Друзья, драматургия и все, что угодно. Мы один раз играли на Бродвее спектакль "Современника", который получил "Dramadesk" тогда. Роскошные были гастроли. По-моему, единственный иностранный театр, который получил эту премию "Dramadesk". И у Марины Станиславовны Нееловой гримерная…

С.Н.: Это когда вы с "Эшелоном" приезжали?

О.Д.: "Крутой маршрут". И была гримерная у Марины Станиславовны. Такая огромная, с ванной, с окнами, такими огромными. И там еще висела табличка "Лайза Миннелли". Играла какой-то спектакль. И потом табличку убрали. "Не успела ее спереть". И повесили "Неелова Марина Станиславовна". Мне дали сыграть дневной спектакль там же. Я взяла помаду и написала "и др…".

С.Н.: Рядом с "Нееловой"?

О.Д.: Потом табличку убрали, а "др…" стереть не смогли. Помада была проявляющаяся.

С.Н.: От "др…" в названии вашего театра отказались.

О.Д.: Потому что звучит как-то… Нас дразнить стали…

С.Н.: То есть "ДРОЗДОВътеатр"?

О.Д.: "ПЕВЦОВътеатр". Спасибо, я запомню. Ну кто ж пойдет? Это же женщина. "Ой, нет, не надо". "ПЕВЦОВътеатр" еще звучит, потому что туда ходят и к Диме на концерты. Мы, кстати, выпустили все-таки спектакль со студентами. Я так сопротивлялась. И режиссер Дмитрий Акриш, наш иностранный европейский режиссер, которого мы заманили… Я специально его заманила, чтобы привнести еще немножечко европейского театра, чтобы они успели поучиться этому. Я их брала в институт. И он сказал: "Да, я поставлю спектакль с вами в главной роли". Не удалось мне утечь в режиссуру. И поэтому поставили ему Машу Кураш. Я думаю, что это выдающееся событие. Там заняты 22 человека наших студентов. Они играют гениально. Там такая энергия. Это очень честный спектакль, очень интересный. Не буду говорить, сколько мы денег потратили. Мы разорились на этот спектакль. Потому что мы не коммерсанты и никогда ими не были. Зарабатывать и таскать спонсоров под спектакль – это мы не умеем. У нас были они.

Подошел человек и сказал: "Я хочу, чтоб у вас был театр". - "Да ладно? Куда этих театров на досках, на карачках? Их столько сейчас. Зачем? Глупость это все" (никого не хотела обидеть про карачки). - "Нет! Мы поможем". И чего? Продали машину. Сначала номер от машины, потом – машину. Ну, и на костюмы потратились. Костюмы там богатые.

И, конечно, у нас есть замечательный спектакль по Арбузову "В этом старом милом доме", то, что поставил Ваня Агапов, сейчас играем в "Доме музыки". Ни одного билета нет, все продано. И на Страстном.

С.Н.: То есть совершенно какой-то новый сюжет в жизни стал развиваться?

О.Д.: Как-то так. Хотя, знаете, я его хотела тормознуть, потому что после выпуска курса у меня началась чудовищная депрессия. Потому что когда я увидела, что они нигде не устраиваются, никому не нужны. И у меня дилемма. У нас в театре такие молодые замечательные артисты, их так много. И я возьму, притащу еще своих туда в "Современник". Это получается я предаю своих любимых молодых артистов и притащу, опять же, своих любимых студентов.

То же самое у Димы. Театры переполнены. Никому не нужны. А сейчас набирать новый курс. Я с ужасом думаю: "А как же потом с ними быть?". Мы устроили какие-то…

С.Н.: Показы.

О.Д.: Да все было. А некоторые просто не захотели никуда. Говорят: "Мы с вами, и все".

С.Н.: Таким образом родился новый театр.

О.Д.: Он пока…

С.Н.: Оформляется.

О.Д.: Еще там, в пузике.

С.Н.: Оль, вопрос, который я часто задаю. Но в вашем случае мне бы хотелось услышать такой честный ответ. Что бы сейчас вас могло больше всего обрадовать?

О.Д.: Обрадовать? Театр для моих студентов. Даже пусть без меня. Бывших студентов. Это бы меня очень обрадовало. Потому что у меня камень на сердце лежит. Я как их родитель.

С.Н.: А для себя?

О.Д.: А это и будет для меня.

С.Н.: Это была Ольга Дроздова в программе "Культурный обмен" на Общественном телевидении России. А я, Сергей Николаевич, прощаюсь с вами. Всего доброго. До свидания.


Подписаться на ОТР в Яндекс Дзене

Почему за красоту приходится бороться и права ли пословица «не родись красивой»

Комментарии

  • Все выпуски
  • Полные выпуски
  • Яркие фрагменты