• Главная
  • Программы
  • Культурный обмен
  • Светлана Крючкова: Почти 30 лет – четыре роли. Можно было скурвиться, спиться, сойти с ума. Можно было сломаться, на что сильно надеялись. Не получилось

Светлана Крючкова: Почти 30 лет – четыре роли. Можно было скурвиться, спиться, сойти с ума. Можно было сломаться, на что сильно надеялись. Не получилось

Сергей Николаевич: Здравствуйте! Это программа Культурный обмен" на Общественном телевидении России. С вами Сергей Николаевич. Есть люди, о которых часто думаешь и встречи с которыми всегда ждешь. Наша гостья из тех актрис, чье появление на сцене или экране всегда становится событием, причем вне зависимости от масштаба роли или уровня режиссуры. Просто всегда перед тобой личность со своими мнениями, симпатиями, антипатиями, пристрастиями. Думаю, что так будет и в этот раз. Сегодня в гостях у "Культурного обмена" народная артистка России Светлана Крючкова.

Светлана Крючкова – актриса театра и кино, народная артистка России, дважды лауреат премии "Ника". Родилась в Кишиневе. Окончила Школу-студию МХАТ. Еще учась на последнем курсе, сыграла одну из главных ролей в фильме "Большая перемена". Сразу после окончания вуза была принята в труппу МХАТа, однако уже через два года вышла замуж за легендарного кинооператора Юрия Векслера и переехала в Ленинград. В октябре 1975 года Светлана Крючкова стала одной из ведущих актрис Большого драматического театра, в котором работает и по сей день. На ее актерском счету множество ярких театральных и киноработ, а также поэтические программы на стихи Евгения Баратынского, Александра Пушкина, Михаила Лермонтова, Федора Тютчева, Ивана Бунина, Иосифа Бродского, Давида Самойлова, Анны Ахматовой, Марины Цветаевой и других любимых поэтов.

Светлана Крючкова: Здравствуйте.

С.Н.: Здравствуйте, Светлана Николаевна. Так получилось, что буквально одна из первых моих программ была с вами. Я это запомнил хорошо. И запомнил ваше появление, потому что вы сразу ведете себя как хозяйка: "Свет должен быть такой. Соответственно – оператор, где стоят камеры". Ну, это логично. И я понял, что, во-первых, никаких мелочей и каких-то, я не знаю, второстепенностей для вас не существует, а есть такая… ну, я не знаю, проблема или, наоборот, добродетель, которая называется "проблема сверхконтроля". Вам нужно всегда контролировать ситуацию.

С.К.: В том, что касается работы – обязательно, потому что… Ну, во-первых, я была мастером курса. Следовательно, как бы от меня зависели и судьбы, и профессиональное развитие большого количества народу. Я поставила три спектакля в театре. А поставить спектакль в театре – для того чтобы это сделать, нужно обладать очень жестким, твердым и конкретным характером. И потом, вы знаете, роли сыгранные накладывают очень сильный отпечаток, очень. Я играла императрицу…

С.Н.: И не одну.

С.К.: И с тех пор удобнее всего мне сидеть в кресле, где ручки, как у трона. Это удобно. Самое удобное кресло для меня, допустим, вот сейчас. Мне хорошо так, удобно. Понимаете? Надев маску и потом сняв ее, отпечаток остается.

С.Н.: Прирастает, да?

С.К.: Она не вся прирастает, но какой-то отпечаток остается. Точно так же, как я играла Лени Рифеншталь – оператора и режиссера. Что есть режиссер? Ты режиссируешь жизнь, которая в кадре, и поэтому ты режиссируешь уже ту жизнь, которой ты живешь, и людей вокруг себя ты немножко строишь. Я на сцене собирала камеру "Арефлекс" совершенно разобранную, на глазах у изумленных зрителей я собирала камеру. Я командовала и так далее.

С.Н.: Вот когда вы… А вы и продолжаете, собственно говоря, играть в Большом драматическом театре, но вот в период Товстоногова вы были ведущей его актрисой. Ну, есть миф (может быть, это миф), что все службы в БДТ работали идеально и ничего контролировать не надо было.

С.К.: Нет, они работали идеально, потому что их контролировали. Георгий Александрович никогда не повышал голоса. У него была одна фраза, которой смертельно боялись все. Он мог сказать: "А что вы сегодня делали, Сережа? Я что-то вас не понял. Можете завтра на работу не приходить, на вашем месте уже другой человек". Артист вы или служба… Вот это "что-то я вас не понял" – это означало "ты остался без работы".

С.Н.: Без работы.

С.К.: Да. Работали… Питер Брук сказал: " Я таких служб, как в Большом драматическом театре, в мире не видел ни в одном театре". К моему великому сожалению, хуже, чем сейчас у нас работают службы, особенно световики, я тоже не видела. Вот что страшно.

С.Н.: Вот в те славные товстоноговские времена вы могли отпустить ситуацию и только сосредоточиться на своей роли?

С.К.: Сережа, я вообще ни о чем не думала. У меня не было командного голоса. Я просто верила ему не стопроцентно, а вот вся абсолютно. Я слушала, что он говорил. Он мог мне сказать: "Скажите эту фразочку, Светланочка, – он меня называл Светланочкой, – и засмейтесь". Я говорю: "Почему?" Он говорит: "Не спрашивайте – почему. Делайте то, что я вам говорю". И я говорила фразу: "Здравствуй. Ха-ха-ха!"

Он сам все знал, видел и выстраивал роль. Дал мне роль, противоположную мне, "голубую героиню". Я отказывалась. Я не ходила на репетиции в течение недели – у Товстоногова! То есть можно было так из театра вылететь бабочкой! Но он говорил: "Нет, это ваша роль, вы будете играть ее с удовольствием". Я ее с наслаждением играла. И именно за эту роль… Вот эта парадоксальность назначений у него была. И за эту роль он подал меня на заслуженную артистку, как на следующий раз за Клеопатру Львовну Мамаеву – на народную.

А мы все забыли формулировку, с которой дают звание заслуженного артиста и народного. На звание заслуженного артиста, там написано: "За большие заслуги в развитии театрального искусства", – это заслуженный. "За выдающиеся заслуги в развитии театрального искусства", – это народный. А это что означает? Это означает, что по твоей роли любой студент или молодой артист может научиться выстраивать роль.

Кому сейчас дают эти звания и за что их дают – это абсолютная для меня загадка. Я всегда говорю: "Вы народная артистка? Давайте так. Я одно отделение филармонии на 1 500 мест, а второе отделение – вы. Да еще в таком нашем зале петербургском, где все вот так вот. Там и ложа, сюда, туда. Огромнейшая сцена! Не можете? Какая же вы народная артистка, я прошу прощения?"

С.Н.: Очень не завидую той актрисе, с которой вы ведет подобный диалог. Вы знаете, а я помню ваше появление в БДТ, вот не поверите. Это были гастроли БДТ, большие гастроли в Москве. Это были "Фантазии Фарятьева" в Театре Пушкина. И была рыжая девица в мини-юбке…

С.К.: Форма школьная.

С.Н.: Форма, но она была очень короткая.

С.К.: Школьная форма, как положено.

С.Н.: Она была вся такая всклокоченная!

С.К.: Нет, просто длинные, чисто вымытые волосы. И ни капли грима, ни капли.

С.Н.: Да, ни капли грима. Были две актрисы знаменитые.

С.К.: Наташа Тенякова.

С.Н.: Да. И Зинаида Шарко. И Нина Алексеевна Ольхина. И конечно, Юрский. Это его второй спектакль в БДТ. Это были "Фантазии Фарятьева". И я помню этот финал: "Посмотрите на меня! Посмотрите на меня!"

С.К.: Это был удивительный спектакль.

С.Н.: Потрясающий был спектакль!

С.К.: Я говорила слова, которые он говорил до этого моей сестре. Я принимала ее позу в зеркале. А он уже засыпал практически от усталости, от потрясения. И я говорю: "Я люблю вас". – "Я очень устал. Я хочу спать". – "Я люблю вас так, как никто никогда никого не любил".

С.Н.: Я помню этот зал. Это был такой абсолютно театральный снобский московский зал. Это было такое… Ну, все ждали нового спектакля Юрского, да? Но это было и открытие абсолютно новой актрисы. Причем знали вашу историю, что вы ушли из МХАТа, что это была какая-то довольно…

С.К.: Да я поехала просто к мужчине, которого я любила. Юра Векслер, оператор.

С.Н.: Бросили и сожгли все мосты.

С.К.: Абсолютно. И я уехала ведь не в театр, а на улицу. Через два с половиной месяца меня пригласил Товстоногов. Опять же, я говорю, парадоксальное назначение. У Соколовой, автора пьесы, написано: "Входит худенькая шестнадцатилетняя девочка". И в "Современнике" ее играла блистательно актриса Марина Неелова. Но она и есть худенькая девочка. Она девочек играла, принцесс. А я играла всегда роковых женщин, любовниц или вообще женщин легкого поведения. Но я всегда была с широкими плечами. У меня могло быть меньше массы, но плечи широкие, руки большие, голос низкий, рост высокий. И когда Товстоногов мне сказал: "Я предлагаю вам попробовать себя в спектакле Юрского на экспериментальной сцене в роли школьницы", – я встала со стула и басом сказала ему: "Георгий Александрович, посмотрите на меня, пожалуйста. Я разве похожа на школьницу?" Товстоногов сказал: "Нет, не похожа. Но там такая нужна".

С.Н.: Считается, что человек формируется до пяти лет, а дальше набирается опыта, как-то более отчетливо появляется такая личностная структура. Вы помните себя в пять лет?

С.К.: Я в пять лет начала читать по газете. Я была таким никому не нужным ребенком. И в этом была какая-то правда, правильность. У меня была старшая сестра, которую любила бабушка, брат, которого любила мама, и папа, который работал в определенной структуре, папе было не до меня. Считалось, что меня любит папа. Ну, кто-то же должен был любить. Ну, это считалось. Я эту любовь не ощущала. Ну, я была такая одиночка.

С.Н.: Одинокая девочка.

С.К.: Да. Я вот сидела, до меня дела не было. И я научилась читать. Первый роман, который я прочитала в шесть лет, был Вилис Лацис, "Сын рыбака", в деревне на чердаке я нашла этот роман про любовь. А вообще у нас была библиотека, как положено в семье военного, только собрания сочинений: Чехов от первого тома до последнего и в обратную сторону; Куприн так же; Толстой так же. Были отдельные книжки: Стефан Цвейг, "Дорога уходит в даль…" Александра Бруштейна. Вот всякие такие книжки.

С.Н.: И вы все их прочитали?

С.К.: Да. Я ужасно любила читать.

С.Н.: Книгочей.

С.К.: Я книгочей, да. И я лежала под одеялом с фонариком, потому что папа не разрешал, и читала еще ночами. А если папа войдет, я все это уберу. Я была совершенно помешана на чтении.

С.Н.: И это вас сформировало?

С.К.: Думаю, что да. На самом деле я не верю в то, что человек формируется до пяти лет.

С.Н.: Нет?

С.К.: Нет, Сережа. Я, которая переехала в Петербург, вот в момент переезда в 75-м году это была не я, которая сидит сейчас перед вами. Я была совершенно другая. До рождения моего первого сына… Когда родился мой первый сын, прошло какое-то время, и я сказала: "Я ни в коем случае не желаю моему сыну такую жену, какой я была до его рождения". Но вот какой я стала потом – это уже совершенно другая история.

С.Н.: Это другое.

С.К.: А потом, человек, к которому я переехала, Юра Векслер – знаменитый оператор, снимавший "Шерлока Холмса", "Пацаны" и так далее. Ну, мало того, что он прекрасно знал мировую живопись и сам рисовал. Он учился в средней художественной школе знаменитой у Соломона Давидовича Левина. И весь его круг, все окружение его – и Митя Долинин (а Митя Долинин учился во ВГИКе), Паша Лебешев, Илья Александрович Авербах, с которым они вместе работали, Динара Асанова, Валера Федосов, Леша Герман со Светой – вот это были люди, которые сидели без конца за столом, потому что раньше было принято за столом сидеть. А куда еще? Во-первых, места нет, у всех квартиры маленькие. Все эти застолья… Я сидела, я была молчаливой девочкой. Я сидела, молчала и слушала их, слушала. И это тоже меня формировало. Понимаете?

С.Н.: То есть этот процесс – он долгий?

С.К.: Он очень долгий. И Юру я считаю своим духовным отцом, потому что его взгляд на мир, на кинематограф, на живопись, на взаимоотношения людей – во мне это очень крепко…

С.Н.: Наконец – все-таки Ленинград/Петербург.

С.К.: Конечно. Ну и я сильно изменилась в этом смысле. После любой из моих поэтических программ ко мне обязательно кто-нибудь подходит и говорит: "Все-таки петербуржцы очень отличаются". Хотя в Петербурге находятся люди довольно часто, которые говорят: "Вы когда приедете, обязательно к нам приходите". Я говорю: "Да-да, я к вам приеду с Фонтанки". А я живу на Фонтанке, 43 года уже живу в городе Петербурге. Как ни странно, уезжать оттуда не хочу. Хотя в Москве в профессии мне нашлось бы место. И меня зовут часто, и зовут играть. Но я как-то к этой неспешной жизни привыкла, Сережа. Вот река Фонтанка. И в связи с этой драматичной историей с ртутью я оказалась на чердаке, поэтому в пятиэтажном доме я живу на шестом, и оттуда видно небо, птицы.

С.Н.: Крыши.

С.К.: Да, крыши. И вот там я сижу и работаю. В детстве я не хотела быть артисткой, я хотела быть филологом. Я думала: я закончу университет, потом поступлю в аспирантуру, потом буду учить студентов и заниматься научной работой. Понимаете? Но так получилось, что я пошла в артистки, потому что меня понесло не столько куда, а сколько откуда. Я терпеть не могла точные науки, предметы все эти, и поэтому лучше пойти в самодеятельность, быстренько в актовый зал – тогда отпускают с уроков. И я с этих уроков сбегала в самодеятельность.

Но получилось… Смотрите, как замкнулся круг. Значит, когда умер Георгий Александрович Товстоногов, который занимал меня в каждом спектакле, кроме "Оптимистической трагедии"… Хотя, казалось бы, именно моя это роль. По парадоксу он сказал: "Нет-нет, Крючковой не будет". Малеванная у нас сыграла, Лариса Ивановна – замечательная, я ее очень люблю.

И вот он умер – и мне перестали давать вообще всякие роли. Это был 89-й год. Сначала сняли все мои спектакли на два месяца. А 1 сентября я пришла и сказала: "Извините, я жду ребенка, я играть не буду ничего, репетировать ничего не буду". И первое, что я сделала, когда ушел Товстоногов, – я родила ребенка и ушла из театра на три года. Потому что я поняла, что при Георгии Александровиче в театре не было никаких инсинуаций. Все эти разговоры про плохой характер, Сережа… Скажите, пожалуйста, Стржельчик, Борисов, Копелян, Луспекаев, Басилашвили, Лебедев, Медведев, Неведомский, Юра Демич – у кого был хороший характер? И какое отношение характер имеет к работе? Вы не умеете управлять артистами? Это другое дело. Я хочу закончить. Значит, с 89-го года по нынешнее время я сыграла три роли в БДТ… четыре

С.Н.: Почти 30 лет.

С.К.: Почти 30 лет – четыре роли. Можно было скурвиться. Можно было спиться. Можно было сойти с ума. Можно было потерять веру в себя. Можно было сломаться, на что сильно надеялись. Не получилось. Я стала заниматься… Я много могу сама. Вот я ставила спектакли, слава богу, снималась в кино.

С.Н.: Преподавали.

С.К.: Преподавала. Мне это было безумно интересно. А потом я стала делать очень направленно так свои программы, сольные программы.

С.Н.: Поэтические.

С.К.: И поэтические программы.

С.Н.: Обязательно поподробнее поговорим и про программы, и про то, как выстраивалась такая уже, я не знаю, вторая, третья часть жизни. Но вначале мне бы хотелось вот что понять. Просто в одном своем интервью вы сказали: "Меня в театре не любили".

С.К.: Да.

С.Н.: И это при том, что вы были ведущая актриса. А как вы думаете, с чем это связано?

С.К.: Мне Товстоногов ответил на этот вопрос. Он говорит: "Вы знаете, сколько у вас в театре врагов?" А я говорю: "Георгий Александрович, за что? Я даже с ними не пью, не сплю, не сплетничаю". Он говорит: "И поэтому тоже. А потом, что вы хотите? Вы получаете главные роли и прекрасно с ними справляетесь. Вы хотите, чтобы вас за это любили?" Это то, что сказал Товстоногов. Вот вам и ответ на вопрос. Ну, нас любят бедненьких, жалкеньких. Причем в несчастье меня готовы любить, а в успехе – нет.

С.Н.: А в успехе и удаче – никогда.

С.К.: Актер – это человек, которого слушает публика. Актер, который способен выйти на зал… Вот вышел на сцену, а в зале сидит до 2 тысяч человек – и сразу все на тебя смотрят. Это надо дострадаться до этого. Чем страшнее и тяжелее жизнь твоя, чем больше драматических моментов, таких сильно драматических и очень радостных (все должно быть гипер – и тут гипер, и тут гипер), тем лучше артист. Чем более расшатанная нервная система, тем лучше артист, который может и заплакать, и засмеяться в любой момент. Чем более сдержан…

У нас Товстоногов уволил за бездарность одну артистку, и наша завтруппы сказала: "Ну вот зря. Ну вот она такой хороший человек! И вообще у нее все внутри есть, просто у нее в роду немцы, и она сдержанная". Я без паузы сказала: "Тогда ей надо идти работать в разведку". И это абсолютная правда. Другие качества нужны.

Я никогда не считала, что была несправедливо за что-то наказана судьбой. Во-первых, я за все ответила и заплатила за все. Плата приходит. И вообще – что такое справедливость? Не проси у Бога справедливости – а вдруг он окажется не на твоей стороне. И никогда не задавала вопрос "За что?", а "Зачем?".

С.Н.: Но есть вещи, о которых вы желаете, что могли бы как-то повернуться иначе, и не надо было бы проходить какой-то мучительный и сложный путь?

С.К.: Я жалею только о том… Мне мама всегда говорила: "Светочка, береги здоровье". Я считала, что у меня это безграничный запас здоровья. У меня его хватило ровно… Вот 17 лет я жила в Молдавии, ела фрукты и овощи, ходила под солнцем. А наступил момент, когда этот запас закончился, и в мой организм вмешались доктора с ножами своими, да еще с неправильными диагнозами – и вот тут началось. Единственное, о чем я желаю – что надо было как-то все-таки внимательнее относиться к своему здоровью.

Потому что сейчас я счастливый человек. Я не могу жаловаться, у меня есть все, что должно быть у человека. У меня дети прекрасные, я их люблю. У меня два внука чудесные, девочка и мальчик, я их тоже очень люблю. У меня любимый мой кот, который мне спас жизнь. Мне не хватает только здоровья. Все. Я бы горы свернула! И все равно я работаю через какие-то боли, если что-то бывает такое, я все равно работаю. И буду работать долго. Не ждите, что я скоро…

С.Н.: "Если люблю, то насмерть! Но и зло никогда не прощаю", – это ваши слова.

С.К.: Это правда, люблю насмерть. Не то что я зло не прощаю… Не мое дело – прощать или не прощать. Я просто помню. У меня, как на дискету, все записывается – и хорошее, и плохое. "Просто отойди от меня и не подходи больше".

С.Н.: Кино в вашей жизни. В общем, если анализировать историю отечественного кинематографа, знаете, каждое десятилетие выдвигало какую-то свою актрису, и ее имя в это десятилетие называлось. Ну, не знаю, 30-е годы – это, конечно, эпоха Любови Орловой, да? 50-е, недолгая оттепель, и лицо оттепели – Татьяна Самойлова. Конец 60-х – безусловно, так сказать, доминировала Доронина. Ваше время – это 70–80-е годы, в общем, которые выдвинули двух актрис, скажем, близких по темпераменту, по складу…

С.К.: Наташа Гундарева?

С.Н.: Гундарева и вы. Я просто с удивлением, когда готовился к нашей встрече, понял, что какие-то роли ваши играла она, а какие-то доставались вам. Если вас не утверждали, то брали Гундареву. И так было бесконечно.

С.К.: Сережа, это было буквально.

С.Н.: Да?

С.К.: Да. Начиная с того времени, когда я была еще московской артисткой. Леонид Марягин снимал фильм "Вас ожидает гражданка Никанорова", он готовился. И он очень хотел, чтобы эту роль играла я. Меня накрасили, сделали кинопробу – художественный совет сказал: "Слишком красивая". Меня умыли, сделали кинопробу – художественный совет сказал: "Слишком страшная". Потом они сказали, что я слишком толстая, хотя я весила 67 килограмм при моем росте 1,71. Мне это так надоело, что когда Марягин позвал меня на четвертую пробу, я просто не поехала. И он сказал: "У меня нет артистки на эту роль, но тебя снимать я не буду". И взял Наташу Гундареву. Наташа в тот момент была гораздо полнее меня. Что хотел худсовет от меня – я не могу понять. Но самое главное не в этом. Я вообще считаю, что твои роли от тебя не убегут.

С.Н.: Да?

С.К.: Я не деревенская женщина, я в деревне была два раза, я про них ничего не знаю. Как мы про иностранцев не знаем и не понимаем, как они про нас не понимают. У меня невестка француженка, она в Париже родилась. Поверьте, там совершенно все другое, восприятие всего другое, себя с утра и своего ребенка, другое, чем у нас. Ну не понимаю я деревенских. Я просто очень городской человек. Я родилась на асфальте, жила среди асфальта. Мне тут комфортно. Ну не могу ездить на дачу со скворечником, я не отдыхаю там. Мне нужно, чтоб было комфортно.

А потом у нас с Наташей была еще одна история – это "О бедном гусаре замолвите слово". Значит, приехал Рязанов в Петербург. А у меня еще не было детей тогда. У меня вся жизнь делится на до рождения и после Митиного рождения. И мне Боря Криштул принес вдруг сценарий, директор рязановский, "О бедном гусаре замолвите слово". Он говорит: "Вот Эльдар Александрович попросил, чтобы ты сыграла вот эту Жужу". Или Зизи?

С.Н.: Ну, какой-то маленький эпизод.

С.К.: Ну, не один эпизод там, но очень яркий получился у Наташи. Я прочитала сценарий и говорю: "Скажи Эльдару Александровичу, что сценарий мне не понравился. Мне кажется, что сценарий плохой". А Криштул взял и передал именно так. Рязанов сказал: "Что?! Тоже мне народная артистка! – а я еще даже не заслуженная была. – Нам такая не нужна!" И Наташа сыграла. Наташа сыграла блистательно! Я бы так не сыграла. Но была роль, которую я сыграла вместо Наташи – в "Старых клячах".

С.Н.: А это была для нее роль?

С.К.: Он хотел, чтобы она снималась. Но условием для съемок этого фильма было присутствие в Москве на протяжении полутора месяцев безвыездно, а у нее были гастроли в Израиле. И он взял меня.

С.Н.: То есть вот так и сошлись наконец после всех обид, да? Ну, я имею в виду – с Рязановым.

С.К.: Нет, однажды мы с Наташей… С Рязановым мы на почве русской поэзии. Ну что вы? Мы как начали разговаривать… Он говорит: "Вот у нас песня на стихи…"

С.Н.: Марии Петровых, да?

С.К.: "Ваш композитор написал музыку, ленинградский". Я говорю: "А чьи стихи?" Он говорит: "Ряшенцева, мои и Марии Сергеевны Петровых". Я говорю: "Как Петровых?" Он говорит: "А вы знаете Петровых?" Я говорю: "Что значит "знаю"? У меня программа огромная". Он говорит: "Ну, вы читаете?" Я стала читать ему Петровых. Потом он мне стал читать. Потом я ему стала читать. И мы с ним стали уже читать классику и так далее.

С.Н.: И он вас простил, да?

С.К.: Он просто сказал: "Все! Я хочу, чтобы эта артистка была моей крепостной. Заключить с ней договор!" И с тех пор у нас началась дружба именно на почве поэзии. И все мои поэтические вечера, которые видит Москва и Интернет, – это все снято в киноцентре "Эльдар". Эльдару Александровичу огромное спасибо и поклон до земли.

Но у нас с Наташей был фильм, где мы снялись вместе, он называется "Курица", режиссер Хоменко. Там была Наташа главная, потом я была…

С.Н.: А вы Елизавету играли, да?

С.К.: Нет, "Курица".

С.Н.: "Курица"?

С.К.: "Курица". "Мы любим наш ДДТ", – что ли, она говорила. Какой-то драматический театр, который перекликается с БДТ. Она там главная артистка. А я жена главного режиссера, но на вторых ролях. И я все ее слушаю. Такие две дуры провинциальные. Ну, это комедия. Играл Мишенька Данилов, актер Большого драматического театра, светлая ему память. Играл Саша Пашутин. И играла Марьяна Полтева, которая сейчас уже в Германии живет, я виделась с ней в Берлине. Нас было очень мало, у нас такая была…

С.Н.: Небольшая…

С.К.: Команда небольшая. И мы с Наташей с удовольствием вместе работали.

С.Н.: Наконец сошлись вдвоем.

С.К.: Наташа мне немножко так… Она же не старше меня, не сильно старше (на год или на два), но она всегда меня опекала. Она всегда мне говорила: "Света, вот так не надо делать, так жить не надо. Ты артистка". Ну, она, конечно, работала за гранью просто уже человеческих сил.

Нет, мы еще раз встречались с ней. Она смешная. Она привела меня домой к себе. Мы подходим – на стоянке машины, машины. Она говорит: "Вот где машина Наташеньки? Угадай – какая?" Я показываю на самую такую роскошную. Она говорит: "Нет". Оказалось – самая незаметная. А тогда еще воровали сильно. Она говорит: "Вот эта должна быть. Света, у артистки должно быть пять шуб".

С.Н.: Она вас учила жизни, да?

С.К.: Она говорит: "Артистка должна себя вести не как мы с тобой, а как Женя Симонова. Она два раза в году по месяцу отдыхает в санатории. Гори огнем все вокруг! Вот так надо жить". Я слушала, кивала. Но Наташа так тоже не жила.

С.Н.: Вот эта саморастрата такая страшная, которой требует актерская профессия… Вы же, в общем, всегда рефлексируете, вы анализируете. Вам дано это – вот дистанцироваться немного?

С.К.: Это потом…

С.Н.: Да? А у вас не возникала мысль: "А зачем?"

С.К.: Это потом мы анализируем, когда мы со сцены уходим. А там происходят какие-то непонятные… Ни один врач еще не попытался понять, что происходит с артистом на сцене. Идет полное переключение, причем физиологическое переключение. Если Лебедев играл с почечной коликой "Историю лошади" – вам скажут, что это невозможно. Актер, да, может. Ермолова (известный случай) гвоздем пробила руку. Она выбросила гвоздь, сыграла роль, а потом уже упала в обморок. Что-то происходит на сцене! Там включаются какие-то механизмы подсознательные. И потом, когда ты видишь… Когда к тебе подходят, например, после вечера люди, которые хотят покончить с собой, послушав вас, понимают, что этого делать нельзя. Или подходят даже после программы "Отказываюсь быть", как она называлась…

С.Н.: Цветаевская, да?

С.К.: Да. Она как раз посвящена была годовщине гибели Цветаевой. "Жить хочется, Светлана Николаевна, после вас, жить хочется". Вот это важно. Но для этого надо отдать себя, конечно.

С.Н.: Тогда как бы мы плавно переходим к вашим поэтическим программам. Их много. И авторы очень разные, и поэты очень разные. Хотя, скажем, в моем сознании вы очень плотно ассоциируетесь с двумя поэтами – с Марией Петровых (просто вы открыли ее во многом для меня) и с Анной Андреевной Ахматовой, которую вы сыграли в кино дважды, два раза вы играли Ахматову. Вообще это же такая очень сложная химическая непонятная связь с поэтом, да?

С.К.: Да.

С.Н.: Вот как он возникает в твоей жизни, почему ты его читаешь, что-то слышишь при этом? Вот если говорить об Ахматовой, то как вы к ней пришли?

С.К.: Вы сейчас в своем вопросе сказали ответ – вы назвали слово "химическая связь". Вы знаете, что любовь – это химия, да? Вы подходите – и мне нравится ваш запах. Это химия. И начинают работать какие-то гормоны. Это химия. Вот точно так же и с поэтами. Почему этот поэт, а не тот? Ты открываешь, и у тебя… Я сейчас говорю – и у меня дрожь по телу. Вот дрожь по телу, и аж температура повышается. "Мое! Не надо ничего. Мое!" Понимаете?

У меня так было с Мариной Цветаевой. С Ахматовой было долго, за исключением "Реквиема" и поздних… К этому я долго-долго-долго шла. Мария Сергеевна Петровых – сразу мое! Но она поэтесса все-таки. Они поэты со своей гражданской мощнейшей лирикой. Марии Сергеевне в будущем году будет 110 лет, юбилей. Поэтов не выбирают, они сами выбирают нас. Вы сказали, что у меня много поэтов. Нет, у меня их мало. Удивительно! Смотрите – отдельно Ахматова, отдельно Петровых, отдельно Самойлов. А оказалось, что все это связано.

С.Н.: Один круг, да?

С.К.: Это все один круг, это все завязано. Понимаете? Они высоко ценили друг друга, у них какие-то есть факты общие биографии и так далее, и по обстоятельствам жизненным, и по восприятию жизненному. И Ахматова очень ценила Марию Сергеевну, она говорила: "Маруся не словами, а дыханием написала о разлуке, жизни и смерти". Понимаете?

Что касается Марины Цветаевой. Сейчас все хватаются за Марину Цветаеву, потому что ее юбилейный год. Выучил два стихотворения – и выходишь. Цветаева очень тяжело читается, у нее обрывается мысль. Надо соблюдать строчку в поэзии. Ты читаешь, чтобы звучала рифма. Ты должен четко оборвать строчку, чтобы прозвучала эта рифма и срифмовалась с другим словом. При этом не потерять мысль, чтобы не потерял мысль зритель. Она может оборвать на полуслове.

Не хватайте вы, пожалуйста, этого! Я к молодым артисткам. Ну сделайте вы Аллу Головину, Нину Берберову, Елизавету Дмитриеву (Черубину де Габриак). Ну, много… Зинаиду Гиппиус. Но почему надо обязательно Цветаеву и Ахматову? Или, если берете, берите соответственно вашему жизненному опыту! Ну что вы берете "Реквием" в 24 года? Вы же не понимаете ничего. Это же ужас! Чтобы понять, что такое Цветаева, могу вам прочесть одно стихотворение.

С.Н.: Давайте.

С.К.: Малоизвестное, но оно гражданское. Оно называется "Страна". В 30-х годах, когда она жила…

С.Н.: Во Франции?

С.К.: Да, во Франции. У них был большой разлад в семье: Эфрон хотел вернуться в Россию, а Марина не хотела. Она написала такое стихотворение:

С фонарем обшарьте
Весь подлунный свет!
Той страны – на карте
Нет, в пространстве – нет.

Выпита как с блюдца, –
Донышко блестит.
Можно ли вернуться
В дом, который – срыт?

Заново родися –
В новую страну!
Ну-ка, воротися
На спину коню

Сбросившему! Кости
Целы-то хотя?
Эдакому гостю
Булочник ломтя

Ломаного, плотник –
Гроба не продаст!
…Той ее – несчетных
Верст, небесных царств,

Той, где на монетах –
Молодость моя –
Той России – нету.
– Как и той меня.

Вы видите, насколько сложно, да? То есть тут еще работа, работа и работа, вот чисто техническая профессиональная работа.

С.Н.: Погружение в этот текст.

С.К.: Понимаете?

С.Н.: Вообще очень интересно, когда ты берешь поэта, поэт твой, ты чувствуешь с ним вот эту какую-то незримую связь – и что-то понимаешь про его жизнь тоже. Вот вам были какие-то даны такие прозрения, открытия в судьбе Ахматовой или Цветаевой, и через их стихи, через их судьбу вы вдруг понимали и про них что-то тоже?

С.К.: Только через чрево, вот только интуитивно. Вообще Марина – это чрево. Она называла себя "голая душа", говорила: "В моих жилах течет не кровь, а душа".

Вот год назад, в сентябре, мы попали в Чехию с крупнейшим специалистом по жизни и творчеству Цветаевой именно в Чехии, Галиной Ванечковой. Мы проехали, она нас провезла по всем Марининым местам, по всем! И срабатывала интуиция. Где бы я ни была – дом-музей того, дом-музей этого – вот я воспринимаю, как вы говорили, отстраненно. Я вижу, я понимаю, я анализирую. Когда это касается Марины или Анны Андреевны, я воспринимаю только… я прямо чувствую.

Мы приехали – стоит этот домик. А она жила все время в пригороде, потому что дешево, в Праге дорого было. Стоит домик, который разрушается, никому не нужен. Это домик, в котором жила Марина Цветаева. И идет такая тропинка, немного похожая… Вот эта земля похожа на "Московский дворик" поленовский: где-то там прогалины какие-то желтенькие, где-то травка такая примятая. Галина что-то говорит, водитель, мой сын и я. Я ступила ногой на эту тропинку – и у меня началась страшная истерика. В один раз так – а-а-а! – и я слова не могу сказать. Я закрыла рот вот так, чтобы громко не было. Я так рыдала! А Галя мне говорит: "Она здесь узнала, что она ждет своего сына Мура". Вот почему именно это так пробрало? Я не знаю.

И мы смотрели, были везде, где она была ходок. Она гуляла по двадцать километров в день, ну, по десять-то точно. Она лазала по скалам. Она же была худая. Ахматова сказала, что она "сухая, как стрекоза", то есть вот это шуршание ножек о крылья, настолько сухая. И мы ползали с Ванечкой (это надо было видеть картинку) до самого верха, чтобы глазами Марины посмотреть, оглядеть окрестности. Потом мой сын не знал, кого из бабушек ловить первую, когда мы спускались, потому что спускаться всегда сложнее. В Праге мы обошли все места, все, где в "Поэме конца", и набережная последняя…

С.Н.: И гора, да?

С.К.: Гора, дом на горе, на Шведской улице. Там, где чумной столб, там было кафе, в котором она сидела с Родзевичем. Она называла его "моя единственная земная любовь", потому что ей Бог дал испытать эту настоящую любовь уже в таком возрасте, когда понимаешь, что происходит, потому что она была не нянька, не кормилица, не медсестра, а женщина рядом с ним. И вот эти две жемчужины в ее поэзии – "Поэма горы" и "Поэма конца" – это все Родзевич. И вот они сидели у этого окна. "Серебряной зазубриной в окне – звезда мальтийская". И мы туда… Все равно Ванечкова переборола всех, и мы туда ворвались, и нас пустили, потому что там был ремонт. Мы посмотрели…

С.Н.: Этот вид.

С.К.: Да, мы на эту серебряную звезду… И рядом Брунцвик, рыцарь известный, на Карловом мосту.

С.Н.: Ну да, знаменитый, на Карловом мосту.

С.К.: Она сидела в кафе и смотрела на него.

"С рокового мосту
Вниз — отважься!"
Я тебе по росту,
Рыцарь пражский.

Мы все обошли места. Ванечкова подарила чашку, которую держал Родзевич, моему сыну, из которой Родзевич пил. Я говорю: "Сашка, ты через рукопожатие от Марины Цветаевой…" И в этом году юбилейном мы эту чашку отвезли в Тарусу и подарили музею. Это Калужская область, у них музей бедный, гораздо беднее, чем Болшево, потому что Болшево – это Московская область. Но это музей семьи Цветаевой. Сейчас они восстанавливают дом, в котором останавливались Сережа и Марина, хотя Марина и маленькая там была. В общем, мы опять были летом там.

С.Н.: А в Елабуге были?

С.К.: Обязательно, конечно, были. Только, к сожалению, была не с сыном, не получилось. Я держала в руках эту сковородку, на которой Марина жарила рыбу.

С.Н.: Жарила последнюю рыбу.

С.К.: Я видела этот топчан (она была невысокая – Марина), на котором она спала. Ну нищая жизнь! И очень скупо. Мебель только, чтобы спать, чтобы сесть. Мечтала о столе письменном. "Вас положат на обеденный, а меня на письменный". Но не получилось.

Была в Литературном музее, держала "Царь-девицу" настоящую, когда еще здесь, в Советском Союзе, была. И дали они мне даже, доверили подержать прядь волос Марининых. Но назвать это прядью – это неправильно. Ведь в 49 лет ее не стало. Это сухие, старушечьи, седые, отдельные волосы. Я, конечно, расплакалась.

Золото моих волос
Тихо переходит в седость.
– Не жалейте! Все сбылось,
Все внутри слилось и спелось.

Спелось — как вся жизнь слилась
В стонущей трубе окраины.
Господи! Душа сбылась:
Умысел твой самый тайный.

Для тех, кто читает "Поэму горы" и "Поэму конца" и думает, что Родзевич от нее ушел, я хочу сказать абсолютно достоверно от людей, которые жизнь посвятили этому: это она ушла. Она ушла из дома на две недели. И она четко себе сказала: "Сергей Яковлевич, муж мой, и моя дочь без меня умрут". И вернулась. Вот "Поэма конца" и "Поэма горы". Это ее было волевое решение. Родзевич женился только через два года. И когда его спрашивали… Вот он удивительно себя повел. Сколько бы человек его ни спрашивали о Марине, он никогда ничего не рассказывал и говорил: "Пусть стихи и поэмы Цветаевой говорят сами за себя".

С.Н.: Я подумал, как бы получился такой сюжет, да? Вот девочка, которая так любила читать книжки. И вот спустя столько лет…

С.К.: Форма "рондо".

С.Н.: Да, форма "рондо".

С.К.: Я хотела заниматься филологией. А чем я занялась?

С.Н.: Занялась филологией. И после этой актерской потрясающей карьеры, после всех ролей…

С.К.: Все равно вернулась к этому.

С.Н.: Все равно вернулись, да.

С.К.: Сережа, в прошлом году я единственная из всех актеров сделала программу к 125-летию Мандельштама в двух отделениях. А в этом году тоже одна сделала в двух отделениях – Геннадию Федоровича Шпаликову 80 лет! Там 10 песен, много стихов. Я с баянистом и гитаристом, которые сидят рядом со мной, замечательные ребята. Баянист чудесный, 25 лет. Молодые, они молодые. Он лауреат международных конкурсов. Я это делаю. Я каждый год делаю программы – юбиляры нынешнего года.

В этом году Северянин, Маршак… Зал со мной читает стихи! "Это он, это он…" И зал громко говорит: "Ленинградский почтальон!" Понимаете? Это наша культура родная, это наш родной язык. И мы должны напоминать. Конечно, читать переводы Бернса. Ну, то, что Сергей Юрьевич читает – божественно. Я считаю вообще его и Козакова учителями своими. Это про бедняка у Бернса. И конечно, сонеты Шекспира не очень известные в переводах Маршака. И Белле Ахмадулиной 80 лет в этом году. Ну, Марине. Волошину 140 лет в этом году. А из режиссеров…

С.Н.: И ведь это все ваши спутники такие получаются, да?

С.К.: Да, это мой ближний круг.

С.Н.: Ваш ближний круг.

С.К.: А следующий год – это уже будет Державин и Тютчев.

С.Н.: А ваша книжка называется "Разное счастье нам выпадает". Если бы я вас сейчас спросил: а что для вас сегодня счастье?

С.К.: Для меня счастье, что я могу сама ходить, сама себя обслуживать. Я могу сидеть и готовить свои программы, могу выходить к зрителям. Я могу звонить моим детям, писать им. Я могу разговаривать со своими внуками. Хотя живу я сейчас, мой круг… Вот я 40 лет была замужем в общей сложности. Теперь я живу одна, я и мой кот, мои дети, внуки и друзья.

С.Н.: Это была Светлана Крючкова…

С.К.: Почему "была"? Я есть и буду!

С.Н.: Это Светлана Крючкова в программе "Культурный обмен" на Общественном телевидении России. А я, Сергей Николаевич, прощаюсь с вами. Всего доброго! До свидания.


Подписаться на ОТР в Яндекс Дзене

Народная артистка России

Комментарии

  • Все выпуски
  • Полные выпуски
  • Яркие фрагменты