Зоя Богуславская: Я считала позорным делать семейный альбом из поэта, который принадлежит России, миру

Гости
Зоя Богуславская
драматург

Сергей Николаевич: Здравствуйте. Это программа "Культурный обмен" на Общественном телевидении России. С вами Сергей Николаевич. Тему сегодняшней нашей программы я бы сформировал так: "Память культуры". Кто-то мне возразит, что беспамятной культура не бывает, и будет прав. Культура жива, пока мы помним, пока любим, пока готовы бороться за то, что нам дорого, спасая культуру под натиском неумолимого времени и враждебных сил. Я счастлив, что сегодня в студии "Культурного обмена" я могу приветствовать женщину, которой я бесконечно восхищаюсь, литератора, которого очень чту, председателя независимого благотворительного фонда имени поэта Андрея Вознесенского, писателя Зою Богуславскую.

Зоя Богуславская – прозаик, эссеист, драматург, автор крупных культурных проектов в России и за рубежом. Родилась в Москве. Окончила театроведческий факультет ГИТИСа имени А.В. Луначарского, а затем аспирантуру Института истории искусства Академии наук СССР. После защиты диссертации работала редактором в издательстве "Советский писатель", читала лекции в Московском высшем театральном училище, заведовала отделом литературы в Комитете по Ленинским и Государственным премиям. Начав свой творческий путь как театральный и кинокритик, впоследствии Зоя Богуславская получила широкую известность как писатель новой волны. В 1960-е гг. она создала Ассоциацию женщин-писательниц в Советском Союзе, а затем и Международную ассоциацию женщин-писательниц в Париже. Является членом Исполкома Русского Пен-центра, членом редколлегии ряда журналов. По проекту Зои Богуславской была учреждена первая в России независимая премия "Триумф". 1 февраля 2013 года в память о своем муже, поэте Андрее Вознесенском, и к 80-летию со дня его рождения Зоя Богуславская вместе с сыном Леонидом учредила премию "Парабола", одноименную с первым сборником стихов Вознесенского, опубликованного в 1960 году.

С.Н.: Здравствуйте, Зоя Борисовна.

Зоя Богуславская: Спасибо, много про себя узнала. Здравствуйте.

С.Н.: Здравствуйте. Ужасно рад, что вы к нам пришли, что наконец вы выбрались в эту нашу студию.

Так получилось, что после смерти Андрея Андреевича большинство ваших интервью и выступлений так или иначе были посвящены ему, связаны с ним. И невольно ваша собственная жизнь как-то оказалась отодвинутой немного в тень. А мне бы хотелось начать с начала и вспомнить студентку театроведческого факультета ГИТИСа и вообще поговорить об этой немножко другой жизни, может быть, до Вознесенского или параллельно с Вознесенским, которая всегда была, потому что вы, в общем, такой человек, существующий достаточно автономно от всех и от всех обстоятельств. Мне кажется, это тема для сегодняшнего разговора, но, естественно, мы будем говорить и о том, о чем вы тоже захотите.

Поэтому если вернуться в те 1940-е гг. – а вы принадлежите к тому поколению вот этих знаменитых театроведов, театральных критиков (Майя Туровская, Наталья Крымова, Инна Соловьева, которые учились вместе с вами)…

З.Б.: И Нея Зоркая.

С.Н.: Нея Зоркая – блистательные вот эти девочки, опаленные войной, так сказать, война была совсем близко. И вы вступили в эту жизнь как театровед…

З.Б.: Сталинская стипендиатка.

С.Н.: Сталинская стипендиатка. Вот что это было за время и как вы его сейчас вспоминаете?

З.Б.: Я уже не раз думала о том, почему люди, воевавшие неважно на Великой Отечественной, Афганской, меченые. Забыть войну, вытолкнуть ее из памяти невозможно, вот чем-то они отличаются. Понимаете, когда на твоих глазах может разорвать на куски человека, который только что с тобой пил чай, обнимался и все, то это есть тот шок, от которого уйти нельзя. Поскольку у меня много связано было и с военными поэтами (Наровчатов, Слуцкий, Винокуров), со всеми ними я дружила, я была из них самая младшая. Но меня опалила война один раз и навсегда, потому что я пошла… Нас не пустили на войну; мы все были патриотки настоящие, поэтому мы рванулись проситься на фронт. Мне было еще 16 лет. В общем, не взяли никого. И я поехала с мамой моей, которая была заведующей отделом эвакогоспиталя тяжелораненых. То есть в этом госпитале были обрубки сплошные – те, кого не могли вернуть на фронт обратно, они уже были недееспособны. И вот эта прививка разговоров ночных… Я была самая маленькая, все просили: "А Зоечка когда придет дежурить?" Я была Шахерезада военного времени, очень молоденькая. Параллельно кончила и курсы, и параллельно доучивалась в последних классах.

У меня был один парень необыкновенно красивый, без рук и без ног. Его главная задача была уговорить меня, чтобы я его подвела к подоконнику и он сумел покончить с собой. Он мне все время рассказывал, что у него есть семья, она дома, он никогда не даст знать, что он жив, потому что его жена беременна двойней, и поэтому лечь ей на плечи еще безрукому и безногому, он этого никогда не сделает. И вот он половину ночей, которые я дежурила, исповедовался, рассказывал. Умный, талантливый человек, который не может дойти ни до подоконника, ни взять лекарства, ничего, он был обречен. Я искала выход из положения. И однажды я решила: я поработаю Шерлоком Холмсом или Пуаро и попробую найти его адрес. Я нашла его адрес…

С.Н.: Адрес его семьи, да?

З.Б.: Он жил в Тбилиси. Я нашла его жену и дала ей знать, что ее муж жив, он не хочет этой встречи, он очень боится, дело обстоит так-то и так-то. Был ее выбор: хочешь – бери его такого, а хочешь не бери. В общем, что вам говорить? Сама примчалась, целовала его культи, рыдала, и она его увезла.

С.Н.: Увезла.

З.Б.: Это военные впечатления. Но эта пора очень, как вам сказать… Вот как они меченые на войне, так я оказалась меченной вот этим опытом разговора с людьми, которые это пережили, еще девчонкой.

С.Н.: Ваша мама была известный врач, вот этот ваш опыт работы с тяжелоранеными – почему вы пошли в театроведы, а не во врачи?

З.Б.: Сейчас скажу. Это потрясающе. Я вообще по своему характеру авантюристка, очень озорная была и так далее. Недаром у Андрея Андреевича есть такие стишки: "Пусть хоть ей будет счастье, этой дуре рисковой, От утра ли до вечера в шумном счастье заверчена. От утра по утру ли, За секунду от пули". Это его "Оза", где есть такая "Матерь Владимировская, я умоляю" и так далее.

Значит, у меня бывали очень часто совершенно неожиданные порывы испробовать что-то, чего не было – отсюда Ванга, Мессинг, Джуна, все эти мои рассказы. Это подлинные рассказы, которые сейчас беспрерывно меня тягают, снятся в фильме о Ванге, с этого же просто года не хочу. Я шла однажды мимо Малого театра и увидела объявление: "Принимаются в комсостав (или какой там он был)"…

С.Н.: Помсостав.

З.Б.: "…в помсостав принимаются актеры, показ с такого-то по такое-то". Я пошла, прочитала басню и забыла. На другой день кто-то из подруг прошел мимо и сказал: "Ты вывешена в списке среди первых". И мой первый порыв был рвануться в театр…

С.Н.: В актрисы.

З.Б.: Это еще никакого… не было. Потом я подумала – и это мое свойство, эти раздумья есть суть моя: я не склонна к повторению вообще ни в чем. Почему я креативный человек? Я должна придумать и забыть, я никогда не пиарюсь. Когда-нибудь вы видели в моих интервью про фонд, про центр? – никогда. Я это сделала, и это ушло. И поэтому здесь я подумала: "Боже мой, это же каждый вечер ты будешь играть "Извольте покушать"…

С.Н.: Может быть, были бы роли посерьезнее.

З.Б.: Какой бы ни был репертуарный театр, он подразумевает терпеть это. Я в Томске, где был наш госпиталь, где я ночами дежурила, я бы в нем от Москвы все этапы – это была и Казань, и бог весть что, наконец Томск. И вот поскольку их не брали обратно на фронт, они очень далеко были сосланы. Однажды я иду и вдруг узнаю, что Министерство культуры и Ленинградский театральный институт эвакуированы в Томск, и Министерство культуры там было. И мы идем с моими подружками мимо, мороз дикий, и вдруг я вижу громадное объявление: "Ленинградский театральный институт временно существует здесь, прием делает на какой-то 1 курс". Сзади меня возникает бархатный голос; я оборачиваюсь – необыкновенно красивый мужчина говорит: "Девушка, что вы читаете? Вас примут сразу". А я говорю: "Да? Попробую". И вот так же авантюрно, как впоследствии с этим, я написала заявление. Я попала к очень знаменитому человеку, который был тогда ректором – Стефан Стефанович Мокульский.

С.Н.: Мокульский – знаменитый театровед, да.

З.Б.: Не только театровед, он был директором Ленинградского. Он был столь особенен и индивидуален, что его перевели в ГИТИС также главным человеком. И поэтому я из Ленинградского института тут же была позвана, когда вернулась в Москву, меня взяли в ГИТИС.

С.Н.: А все-таки ваша вот эта такая театроведческо-театральная карьера. Я не имею в виду пьесы, которые вы написали позже.

З.Б.: И это вы знаете?

С.Н.: Да, я все помню. Но как-то вы не стали заниматься рецензированием, вы не стали таким активным театральным критиком: вы время от времени писали о каких-то своих впечатлениях или о каких-то спектаклях, но не пошли как бы по пути такого профессионального театроведа. Вы стали редактором все-таки, нет?

З.Б.: Нет. Я с первой секунды была опубликована в "Советском искусстве", и моя рецензия была на пьесу Бориса Полевого (я забыла), и у меня был очень смешной эпизод. Со мной отец из-за того, что я пошла в ГИТИС, не разговаривал полгода…

С.Н.: А он не хотел, чтобы вы учились?

З.Б.: Он не знал об этом. И когда я пришла и сказала, что бросаю какой-то один курс, отличницей была в технологическом институте в том же Томске, а тут по этому объявлению я пошла и дома заявила… Мама всегда была лояльна, а он всегда был против. Поэтому… И однажды к нему пришел его сослуживец. А у меня отец был в 25 лет не директором, а, как это называется, главным ученым завода Орджоникидзе, мама была у меня выдающийся врач. Они были очень малые годы очень талантливыми и очень востребованными. К нему подошел сослуживец и сказал: "Это не ваша ли дочка Зоя Богуславская написала эту...?" Тогда печатное слово это было что-то: газета – это высшее, да еще "Культура". Отец сказал: "Первый раз слышу". – "Вот, это она?" А был портрет. Отец вернулся домой, открыл так объятия и говорит: "Я думал, что ты идешь в проститутки, а ты, оказывается, хочешь иметь другую специальность".

С.Н.: В одном своем интервью вы сказали: "Я люблю тех, кому нужна". А кто нужен был вам?

З.Б.: Мне нужна была "понимаемость", любовь, верность в дружбе, и собственно нарушение вот этих моих постулатов создавало тот круг, который… Созданием "Триумфа". Конечно, вокруг меня вырос настолько широко… И поскольку мое свойство помогать действительно заложено и в том, о чем мы говорили, то я всегда в разной мере… Никогда я не то что не требовала благодарности, а я не принимала. И вот когда-то Меньшиков сказал: "Зоя Борисовна, вы почему тост не можете про себя выслушать?" Я правда не могу – я не могу, чтобы при мне меня хвалили. Я говорю: "Я выйду, вы между собой поговорите обо мне хорошо". Я не люблю, когда меня хвалят, тем более прилюдно и при мне. Это фальшь, я считаю. Поговорить, когда я выйду, между собой – не злословьте, поговорите, что я неплохая. Поэтому у меня действительно так. И поскольку я оказалась нужна многим из-за того, что я могла очень многое. Почему я могла?  Потому что ко мне, как это ни странно, то ли из-за моего доброжелательства, то ли из-за того, что я абсолютно неамбициозна, нетщеславна, нечестолюбива.  

С.Н.: Вообще мне показалось очень интересным, что как бы вся ваша жизнь так или иначе была связана с раздачей премий. Вы работали в Комитете по Ленинским премиям в отделе литературы. Потом был "Триумф". Сейчас премия благотворительного фонда имени Вознесенского. То есть вам все время надо кого-то награждать, все время оказывался список людей, которые, как по-вашему, были достойны этих наград. Мне кажется, в этом есть какой-то знак судьбы.

З.Б.: Значит так, начнем с того, что не всю. Я начала с редактора "Советского писателя", и там у меня был ослепительный, очень повысивший мой рейтинг, и оттуда мне пригласили быть завотделом литературы Комитета по Ленинским премиям, и я не отказалась. Когда я пришла – этого никто не знает – была великая писательница Галина Евгеньевна.

С.Н.: Да, Николаева.

З.Б.: "Битва в пути", сериалы и все. Я когда пришла туда молоденьким редактором после ГИТИСа, то мне сунули этот роман. Я ходила вот так, выпятивши грудь: великая писательница, и мне ее дали. После чего я увидела перешушукивание, и какая-то добросердечная другая редактор сказала: "Ты думаешь, тебе повезло? Она всех спускает с лестницы. Мы все побывали ее редактором, это невозможно". – "Меня она не спустит", – сказала я уверенно. Я исчиркала весь этот роман, если он имел приличный вид…  Нет, он был очень сильный, но я из него исключила все пошлости ("голубоглазая тина"), и поэтому это была не просто поправка. И я сделала, поскольку меня учили, действительно психологически очень большой дар – я очень точно прочитываю людей, не наступая на электропровод. Я пришла и сказала: "Галина Евгеньевна, вот ваша рукопись. Я ее всю поправила. Но если вы не согласитесь ни с чем, я его сегодня подпишу в печать (обязан был редактор)".

С.Н.: Так, как она есть, да?

З.Б.: Да, так, как она есть. Она на другое утро позвонила мне и сказала: "Я не понимаю, что происходит. Я беру все ваши поправки".

С.Н.: Все правки, да?

З.Б.: И я прославилась как редактор – не как редактор, а как характер, который не был спущен с лестницы Галиной Евгеньевной.

С.Н.: Редактор, который не был спущен с лестницы.

З.Б.: Да. Оттуда, поскольку я уже много книг (например, Колядина), к которым серьезно…

С.Н.: …вы приложили руку редакторства.

З.Б.: Нет, я его не прикладывала, его "Кладбище" было написано блестяще.

С.Н.: Но вы пробивали его?

З.Б.: Я ничего не проверяла, я была штатным редактором, старший редактор издательства.

С.Н.: Я имею в виду пробивали и делали возможным публикацию его, нет?

З.Б.: Нет-нет, у него я почти не поправила, просто мы очень подружились с ним, все.

С.Н.: Но мне интересно еще…

З.Б.: Подождите, я про премию должна ответить. Значит, после "Советского писателя" я долго работала преподавателем в высшем учебном заведении – не в ГИТИСе, а второе было высшее театральное училище. Я вырастила очень знаменитых актеров. И да, еще в "Ленкоме" вот эта дуга последствий сошлась с "Юноной и Авось". Я была там, у них было свое училище, и очень многих знаменитых людей… Потом, когда они меня видели в качестве супруги Андрея Андреевича, на "Юноне и Авось" все… Они говорили: "Боже, это та самая Зоя, которая у нас преподавала советскую литературу". Так что я прошла какой-то путь.

А премия у меня была Ленинская, которую у меня увела из журнала "Октябрь", где я работала редактором и где я… У меня очень хороший эпизод про Беллу Ахмадулину, как пришел ко мне Женя Винокуров, не пришел туда, а мы с ним обедали вместе: он заведовал прозой, я критикой в журнале при Храпченко, мы не были... И сказал: "Зойка, слушай, такая тетрадка у меня. Интересно, что ты скажешь". И я, когда выступаю про Беллу, очень много про нее писала, я начинаю с этого, что я знала Беллу, когда никто другой.

С.Н.: То есть была тетрадка.

З.Б.: Да, вот эта. Она была ученицей его или по "ЗИЛ", или по заводу Лихачева, я забыла.

С.Н.: Кружок литературный, поэтический.

З.Б.: Да, поэтому он и дал. Когда я прочитала, я захлебнулась от восторга. Я сказала, что это супер.

С.Н.: Потрясающе, что столько судеб как бы прошло через вас, так или иначе вы их коснулись. Вы говорили о том, что первые премии "Триумфа" были…

З.Б.: …опальным.

С.Н.: …отданы тем, кто были или в опале, или кто недореализовался, "недонагражден" был, скажем так, и вы хотели таким образом как-то реализовать какую-то справедливость.

З.Б.: Нет, у нас было жюри.

С.Н.: Да, было жюри.

З.Б.: Жюри, состоящее все из немножко инакомыслящих в искусстве. Я называла… Когда Андрея говорили, я ему говорила: "Андрей не диссидент – он человек художественного инакомыслия, это другое". Понимаете, все эти выставки и все. И здесь это были они. Ну поперечисляем немножко: Спиваков, Башмет, Чурикова, Демидова, Аксенов, Вознесенский были члены моего жюри, Битов, Жванецкий. Может, я, конечно… Много там было, двадцать человек. И потом мы ввели трех более молодых, которые были лауреатами… Это же по-моему, я же все положения, весь проект написала. Там было, что нельзя быть лауреатом и быть членом жюри. Но когда он уже получил и это независимо, но три человека-лауреата (Чурикова, Меньшиков и Боровский) вошли, в жюри мы их добавили. Они были молодые тогда.

С.Н.: Я хотел спросить вот еще о чем. Вы упомянули, что в вас есть этот дар как бы провидения и знания. Вот то, что касается вашей встречи с Андреем Андреевичем и его такого очень интенсивного ухаживания и так далее – у вас было чувство, что вот этот человек навсегда? Это же был уже ваш третий брак, да? То есть вы…

З.Б.: Не только не было, а у меня было такое отторжение от него. Рассказываю один эпизод. Я с Леней поехала, "Волго-Балт" был у нас, на теплоходе, это есть в книжке и в фильме. И Леня сидит на парапете, 14 лет. И я приезжаю в Петрозаводск: в каждом из остановок – "О, Зоя Богуславская, леди Богуславская, Зоя, леди", громадные букеты и корзины цветов. Я уже его прокляла, потому что вся радиорубка на теплоходе, на котором мы плыли по "Волго-Балту", только тем и занималась, что она искала меня, чтобы я получила… Весь теплоход уже знал, что едет какая-то странная… Как эта пьеса называется, когда приехал в свой город мстить?

С.Н.: Это "Визит старой дамы", но вы тогда были вполне себе молодая дама.

З.Б.: И они носили, они уже устали. И я ходила в радиорубку и сказала: "Я вам умоляю, уберите это". Поэтому когда я пришла, с Леней мы сошли, два часа или сколько было на осмотр Петрозаводска, мы идем по парапету, жуткая жара. И в конце я вижу Андрея Андреевича Вознесенского. Ярости моей просто не было конца – я орала: "Зачем ты меня преследуешь? Ну когда я от тебя избавлюсь?" Какой там "мой человек навсегда"! И он, побелев (он простоял сутки, ожидая этот теплоход, пока он доберется), сказал мне: "Я больше тебя никогда не буду преследовать, до свидания" и ушел. То есть он был настолько горд. И вот сев обратно в теплоход, что мне очень свойственно, за… полюбила. Я вдруг подумала: "Какая я сволочь, боже мой. Человек столько проделал – ну что-нибудь скажи хорошее!" Я действительно была… Мало того, что он меня терроризировал всю дорогу. Я не только… Ни в одном глазу я не думала о том, что это может быть мой мужчина. Я любила его стихи, я очень дружила с Евтушенко, который впоследствии мне не простил это замужество, с Робертом…

С.Н.: …Рождественским.

З.Б.: Да, с Аксеновым. Нет, я как-то была единственной женщиной в дружбе…, я никогда не посягаю, поэтому все жены меня терпели. Так что нет.

С.Н.: Этого не было, да, ощущения судьбы?

З.Б.: Нет, вообще не было. У меня было восхищение его… Поэтому я настолько свободный человек: как только он стал переходить грань "понимателя", "восхихителя" его поэзии, так он перестал вообще быть. Ну что, субтильный, тощий парень моложе меня, и с этой самоуверенностью…

Первый эпизод рассказываю. Мы в Дубне, он позвонил мне и сказал: "Я еду в Дубну и очень хотел бы, чтобы ты делала вступительное слово". А почему он хотел? – потому что с чего началось? Я понятия не имела. Был пленум Союза писателей, и вдруг на этом пленуме ни с того ни с сего выступает Вознесенский и говорит: "Мы хотели бы иметь таких критиков, как Зоя Богуславская, которая написала статью "Да, мальчики" по повести Балтера "До свидания, мальчики!". А Грибачев только что написал "Нет, мальчики!", а я написала "Да, мальчики".

С.Н.: Вы вступили в полемику.

З.Б.: Я не вступила, я просто написала другое мнение. Он это вдруг говорит. Меня никто никогда не упоминал, я скромный человек, любящий людей, я в зале этого пленума. И вдруг он называет критиков, как я. Так что я была уже критиком, вот. Тут какая-то была у меня несостыковка: ни отношений, ни того, почему он единственную фамилию… Пленум – это же международное… Я была очень удивлена. И он мне через какое-то время звонит и говорит: "Я еду в Дубну, если хочешь, скажи вступительное слово к моему авторскому вечеру". И у меня винтик появился. Потому что первая моя проза, которая тоже родилась не без влияния Вознесенского: когда он прочитал мою "Панову", он вот так вот… Знаете, у него есть это выражение какого-то снобизма или презрения, он говорит: "Зачем ты тратишь свой талант на критику и пишешь о Пановой, когда ты пишешь лучше?", я сказала: "Ты с ума сошел". У меня какие-то рассказики были. И он как-то так на меня поднажал, что у меня появилась повесть "…и завтра"…

С.Н.: "…и завтра", да, я помню.

З.Б.: …про физиков Дубны. И я зацепилась за него и говорю: "Ладно, я поеду, но с одним условием, что они меня пустят на этот синхрофазотрон (который потом в прозе возникает)". И я приехала. И вот вам первая сцена, которую, я надеюсь, вы исключите. У нас номера были рядом. Андрей Андреевич, который никогда не разделял постель, ухаживание, дружбу, у него была женщина, в которую он влюбился. И он мне говорит (а у нас рядом номера): "Я тебя очень попрошу не закрывать дверь, не запирать изнутри". Я сказала: "Что?" Это надо было знать меня, которая вообще из другого теста. Я сказала: "Значит, знай: я дверь всегда запираю изнутри, и вообще если ты не хочешь, чтобы мы поссорились, этих глупостей чтобы не было". Он был очень изумлен. Он настолько был уверен в себе, что вот стоит поманить, и здесь он думал: "Ну уже в Дубну съездим вместе".

Ничего этого очень долго не было, хотя во многих книжках написано, что нас поженила Дубна – она нас не только не поженила, а все произошло следующим образом лучше (это потом вычеркните). В большом зале консерватории прочитана "Оза". Рихтер, Гауз, весь цвет музыкальный там. А он сказал моей подруге Ире: "Сядьте с ней рядом, Ира, потому что я сегодня читаю мою новую поэму, и с ней может быть шок". И он читает "Озу", никогда мне не прочитавши, ничего я не знала. "Знаешь, Зоя, теперь – без трепа. Разбегаются наши тропы…" Какие тропы? Никаких троп, не было ничего этого. Я была в ужасе и в такой же ярости: "Матерь Владимирская, я умоляю, стань нашей посредницей, неумолимы зрачки ее…" И тогда я уехала в Ялту писать эту повесть. И в Ялте в доме творчества возник на соседней улице, преследуя меня (на улице Чехов, если она есть в Ялте), он там снял квартиру. А я была в доме творчества, он только гулять меня подлавливал. И в это время мой дорогой муж…

С.Н.: Отец Леонида.

З.Б.: Отец Леонида, он мужем был прекрасным. Он звонит и говорит: "Все Москва говорит, что ты уехала с Вознесенским. Ты с ним немедленно возвращайся, иначе забудь мое имя". Вот давление на меня, как вы заметили…

С.Н.: …невозможно.

З.Б.: Он мог меня уговорить: "Я переживаю, я ревную", и я бы тут же вернулась. Но если ты говоришь "Либо забудь мое имя", я сказала: "Забуду".

С.Н.: Вы решительная женщина.

З.Б.: А у нас ребенок. И тогда я набрала в Ялте телефон Андрея Андреевича в этой квартире и сказала: "Ты можешь приехать. Нет, в Москву ты можешь приехать". Он приехал, снял квартиру. И вот там, в нашем любимом Крыму…

С.Н.: …все и началось.

З.Б.: …это произошло. Но вернулись мы… Меня заставил Андрюшка написать заявление от моего имени "В связи с тем, что у меня образовалась новая семья, прошу меня развести". И пока я не написала, он сказал: "Если ты вернешься домой, я сделаю бог весть что с собой", поэтому было трудно. А Борис, который меня встречал из Ялты…

С.Н.: Ваш второй муж.

З.Б.: Вместе с моими мамой и папой, я сказала: "Я никогда уже не вернусь домой". Он мне сказал: "Ты что, с ума сошла?" – "Ты же сказал "забудь имя". – "Мало ли, что я сказал".

С.Н.: Никогда об этом не жалели?

З.Б.: Нет. Я даже сделала так… Это тоже я не пишу, потому что у него была семья, сейчас осталась его вдова новая, он умер в прошлом году, отец Лени. И тогда я ему сказала: "Если ты так тяжело переживаешь, Боря…" Мы обедали, и он предложил через год, но она очень обиделась, когда я это сказала в своем фильме. "Давай на этом месте в ленинградском ресторане ленинградской гостиницы я тебя спрошу, ты счастлива или нет, я тебе дарю год. И если ты спрячешься в свою гордость и самолюбие, что нет, тогда мы будешь жить, как будто не было этого эпизода в твоей жизни. Но через год... Я уверен, что ты с ума сошла. За кого ты вышла?" Не случилось.

С.Н.: Не случилось.

Вот я хотел как-то говорить только о вас, а все равно невозможно, все равно все время возвращаемся к Андрею Андреевичу. И я понимаю, что вот то, что является сейчас содержанием вашей жизни – во многом это фонд его имени, это центр, это премия, которую фонд присуждает.

З.Б.: Премия "Триумф" и "Парабола" – то ленинская…

С.Н.: Да, премия "Парабола", конечно, уже третья премия в вашей жизни, которая как бы продолжается, его жизнь продолжается в этих ваших деяниях и проектах. Скажите, что они сейчас для вас значат? Что это такое?

З.Б.: Я вам скажу: вот это идиотское желание помогать, вытаскивать тех, кто обижен судьбой, поскольку перекрыто предназначение человека, моя верность чужому таланту заставила меня, когда меня пригласили в Ленинский комитет, я заведовала отделом литературы. Я там влияния никакого не имела. Я имела один эпизод, который показал мой характер. Я никогда не давала кричать на себя, никому, я власти не боялась. Там был замминистра культуры, который после выдвижения Солженицына на Ленинскую премию был Хрущевым как бы уже отодвинут, и кончилось все, "Один день Ивана Денисовича" закончился, опала. А я писала обзоры на выдвинутых в буклете таком толстом. И у меня было написано по всей прессе ни одного злого слова. Это был восторженный шквал, после тем более его Твардовского посещения, Хрущева и все. И он выступил, вызвал меня на ковер при всем Ленинском комитете, где было, я не знаю, от Твардовского до Улановой, и сказал… Нет, он не вызвал, он спросил: "Кто писал этот обзор на Солженицына?" И мой начальник, который был председателем Ленинского комитета, поэт Николай Тихонов сказал: "Зоя Борисовна Богуславская".

Он меня поднял и сказал: "Все, да как же вы смели", как-то он поорал. Я очень спокойно сказала, себе удивилась. Недаром behavioring до сих пор неизученное явление науки, почему себя человек ведет так или иначе, почему один выпрыгивает из машины, видя мальчика, а другой наоборот гонит быстрее – это до сих пор никто не может изучить, до сих пор не изучено, называется по-английски behavioring. Я совершенно спокойно сказала: "Вы можете меня, товарищ такой-то, уволить, но кричать я на себя не позволю", и вот так начала разворачиваться. И вы знаете, я там поняла, что один в поле воин, и я была очень часто.

С.Н.: Я хотел вас спросить. Вот когда умер Андрей Андреевич, я читал об этом, вы в течение нескольких недель писали. Вы писали ему, вспоминая, может быть, вашу жизнь. Вы собираетесь это напечатать, или это останется?

З.Б.: А я никогда про него не писала. Вообще не писала. И вы знаете, что я вам скажу, что получилось? Из-за того, что я считала позорным делать семейный альбом из поэта, который принадлежит России, миру, он академик девяти академий мира, никто даже близко не стоит. Мало того, вот сейчас, когда начался бум его памяти, пятое собрание сочинений Вознесенского идет сейчас срочно. Объясните, ни у одного из шестидесятников нет трех, а у Андрея Андреевича сейчас уже пятый, то есть интерес к нему и затребованность сейчас возросла. То ли эти строчки подходили, то ли вот как все-таки он в будущее входил своими этими… Не только все, но и лирические все его стихи. Но меня поражает, что сейчас, к моменту его 85-летия я не могу отстреливаться от количества предложений: собрание сочинений, фонд сделала я, центр в основном с Леонидом Борисовичем Богуславским, который председатель попечительского совета, а я там художественным руководителем как бы осталась. Но я создала проекты и того, и другого. Мало того, и это здание, я нашла особняк, где вы, я надеюсь, побываете, 12 мая будущего года в юбилей.

С.Н.: Это в Замоскворечье, да?

З.Б.: Будет открытие центра. Это называется Культурный центр имени – Ордынка, 46. Я нашла этот особняк, все сделал дальше Леонид Борисович, который вложил деньги и который тем самым, он захотел быть председателем попечительского совета. И я вам скажу больше: количество интервью про него, количество востребованности, чтобы о нем сказать, год как бы делает, меня поразило. Театры ставят новые спектакли, это… Не буду вам перечислять, потому что это неважно, но сейчас, только что прошел замечательный вечер Марины Брусникиной в Доме актера. Но поскольку я не была там, но я знаю, что он замечательный, поскольку я видела его в качестве спектакля МХАТа. Тогда Табаков, они делали первые чтения поэтические…

С.Н.: Да, я знаю, поэтические спектакли были как раз на стихи...

З.Б.: Да-да, Брусникиной. И сейчас меня не было, но я знаю, что было битком набито, и я считаю, что у нее очень интересные совпадения со смыслом поэзии сегодня: он выбирает именно то, у нее, по-моему, много будет (и Бродский, может быть, даже и было уже). Это прошло только что. Я там не была, но была моя сотрудница.

С.Н.: А то, что касается вашей книги, вашей книги воспоминаний, которую вы писали или собирались закончить?

З.Б.: Вы знаете, вот я вам скажу. К сожалению, у меня восьмой год лежит рукопись книги. В ней есть те главы, которые, вы не поверите, про Бориса Абрамовича, про смерть, кто повесился, убили…

С.Н.: Березовского, да.

З.Б.: Да, поскольку я с ним говорила за три дня до этого, когда он вышел из нервной клиники. Там у меня очень интересные вещи, есть и очень интересные: почему так себя вел Горбачев, когда он вернулся из Фороса, только я это знаю. Но я вам говорить не буду, потому что вы телевизор, это не надо говорить. Я знаю, почему он так говорил, когда он с трапа самолета спускался, какую-то нес ерунду о социализме и так далее. И я его жутко не одобряла, в какой-то связи были, потому что Андрей ему единственному деятелю написал письмо про необходимость музея Пастернака – он отбил, он написал, я это все видела. И он единственный получил резолюцию, у меня есть эта копия. Он написал: "Обратите внимание…" Он написал не про музей, про музей это даже я больше, а он написал о необходимости в Большом театре сделать вечер Пастернака. И по его письму Горбачев написал прислушаться, и был вечер памяти, который вел Губенко, по-моему, и мы там были. И поэтому…

С.Н.: Но вот эта книга, вернемся к книге. Почему вы ее не можете напечатать? Почему вы ее не можете закончить?

З.Б.: Я скажу. У меня происходит… Я никогда не понимала, почему люди медлят, знаменитый писатель Маканин не может, сейчас умерший, и так далее; почему Нилин написал – почему они не могут писать, если они такие талантливые? У меня происходит немножко другое: время уходит, и мне уже не нравится написанное, я уже его прочитываю по-другому, не с той наивностью. Я понимаю, что нужно сделать сноску, что это написано 8 лет назад, когда еще правил тот и тот. Но для этого надо иметь год, ну полгода, и у меня мой редактор Кочетов в издательстве "ПРОЗАиК", который каждый божий день звонит: "Зоя, вы будете сдавать?", потому что они взяли редактора, отредактировали, мне не понравилась эта редактура, когда я говорю: "На хрен мне это надо?", а мне говорят: "Мне это очень ненужно, это не я", понимаете? Она причесанная, как телеграфный… Я дала слово, что за это лето я издам, потому что там есть потрясающие главы и есть очень плохо написанные. Я начинаю опять про то самое… Так что после меня они все равно издадут.

С.Н.: Давайте при вас, и бог даст, чтобы эта книга состоялась.

З.Б.: Она готова, эта рукопись, но я сделала сейчас последний раздел, который мне очень хочется напечатать без книги – называется "Вспышки". Я сделала следующую методику: я рисую картинку, эпизод, а потом я пишу, что это, понимаете? Такая книга словесных фотографий, сделанных к реальному документальному эпизоду. И вот я про Меньшикова сейчас сделала вспышку под названием "Валенки". Но он меня, наверное, будет ругать, поэтому я не расскажу. Это потрясающее.

С.Н.: Будем надеяться, что у него будет возможность все это прочитать.

Это была Зоя Богуславская в программе "Культурный обмен" на Общественном телевидении России. А я, Сергей Николаевич, прощаюсь с вами. Всего доброго, до свидания.

 

 

 


Подписаться на ОТР в Яндекс Дзене

О выборе профессии, памяти культуры и Андрее Вознесенском

Комментарии

  • Все выпуски
  • Полные выпуски
  • Яркие фрагменты