Художник Юрий Купер: Часто люди гордятся фактом «кем они стали», но невозможно кем-то стать, если вы кем-то не были...

Художник Юрий Купер: Часто люди гордятся фактом «кем они стали», но невозможно кем-то стать, если вы кем-то не были...
Писательница Людмила Улицкая: Я, хотя и написала много пьес, когда прихожу в театр, себя ощущаю человеком из публики. И это волнующее состояние
Актриса Татьяна Веденеева: Если я не чувствую, что я могу сделать что-то очень хорошо, я чаще всего отказываюсь
Актер Александр Галибин: Мне очень дорог любой из опытов, который у меня был - из каждого из них я выходил со следующим шагом и двигался дальше
Актриса Елена Санаева: В человеке намешано все, и недаром говорят, что поле битвы – это сердце человеческое
Актер Юрий Васильев: Грустно, что ушло то золотое время театра Сатиры, которое я застал
Вера Васильева: Я часто рисковала, потому что я понимала, что похожего в моем театре может и не сложиться. Для меня вот эти выбросы в другую сторону - была потребность моих мечтаний
Актер Андрей Бурковский: Если ты думаешь, что ты весь такой Артист, то обидеть тебя легко. Поэтому к себе надо относиться проще, чуть ироничней
Вадим Верник: Спектакль умирает вместе с окончанием своей жизни, остается только легенда
Актриса Наталья Благих: Часто поражение дает тебе гораздо больше, чем победа, с точки зрения опыта, профессии, и просто человеческого роста
Пианист Борис Березовский: Все любят джаз, кого ни спроси. Классику обязаны любить, а джаз – это другая степень эмоций
Гости
Юрий Купер
художник, поэт, литератор

Сергей Николаевич: Здравствуйте! Это программа «Культурный обмен» на Общественном телевидении России. С вами Сергей Николаевич.

Мой сегодняшний гость занимает особое место в художественном мире. При том, что он человек светский и совсем не социофоб, тем не менее он существует как бы вне арт-тусовки, модных тенденций, актуальных направлений. О себе он говорит, что он поэт обыденной жизни, но все его полотна, рисунки, картины проникнуты ощущением величия и красоты мира. Как достигается этот эффект? Об этом мы поговорим с замечательным художником Юрием Купером.

Здравствуйте, Юрий.

«Сестры тяжесть и нежность, одинаковы ваши приметы», – эти стихи Осипа Эмильевича Мандельштама из сборника двадцатого года «Тристий» стали названием одной из ваших выставок – «Тяжесть и нежность». Наверное, это ключ вообще к пониманию всей вашей эстетики, ваших картин, вашего творчества. Это так?

Юрий Купер: Насчет тяжести – я не знаю, что это имеется в виду. Ну да, есть такой элемент меланхолии или, скорее всего, памяти, в которой постепенно исчезают детали. Ну да, что-то ностальгическое, потому что…

Сергей Николаевич: И она всегда присутствовала в ваших работах, да?

Юрий Купер: Свое детство я провел в шикарной коммунальной квартире, которая по своей бедности и пыльности была просто феноменальной. Кстати, когда я был ребенком, я этого не понимал.

Сергей Николаевич: А тогда у всех было все более или менее одинаковое? Или все-таки некоторые социальные различия вы ощущали в детстве вашем – послевоенном, я так понимаю?

Юрий Купер: Честно говоря, мне не приходилось бывать…

Сергей Николаевич: В других домах?

Юрий Купер: Да, в других домах. Но тогда это меня завораживало. И я часто сидел в этом коридоре часами и смотрел на эти изможденные чуланы, стены, потолок в копоти. Но это было такое бессознательное созерцание, не художника.

Сергей Николаевич: Нет?

Юрий Купер: Нет. Но, уже будучи в сознании, то есть в возрасте, который называют становлением художника, очевидно, я вспомнил, вспоминал. Я помню, я приехал на Курильские острова, на Шикотан и был поражен вот этой дымкой тумана…

Сергей Николаевич: Сыроватого такого цвета, да?

Юрий Купер: …которая окутывала весь коридор. Ну, там пыль была.

Сергей Николаевич: Этот color в основном был.

Юрий Купер: Потом – вот эта лампочка, горящая в полнакала. Там, у меня дома, ремонт не делался со времен революции.

Сергей Николаевич: С семнадцатого года.

А скажите… У вас в вашем диске – мне очень нравится этот «Город водосточных труб»! – вы произносите фразу: «Не так важно, кем мы стали. Важно, кем мы были». А вот кем вы тогда были? Как вы вспоминаете свое детство, себя в этом детстве?

Юрий Купер: Хороший вопрос. Я не знаю, почему я это сказал. Видимо, потому, что часто люди гордятся тем, кем они стали. Мне кажется, невозможно кем-то стать, если вы кем-то не были. Я не знаю, насколько это аккуратно сказано.

В общем, что я имел в виду? Детская память и вообще память – я думаю, это одно из самых главных чувств, которое можно исследовать, в котором можно путешествовать в прошлое, в себя, постепенно открывать себя.

Сергей Николаевич: Тем, каким ты был. Очень трогательная и, наверное, одна из самых пронзительных песен на этом диске – это «Письма моего отца». Это реальный факт? Это вы нашли эти письма?

Юрий Купер: Реальный.

Сергей Николаевич: Да?

Юрий Купер: Это правда. У нас в этом коридоре почти у всех квартир были построены такие фанерные тамбуры, там держали они всякий хлам. И у нас с мамой тоже был такой тамбур рядом с нашей квартирой, с дверью. Так как она целыми днями была на работе, иногда я там разбирал эти всякие коробки. И однажды я на самом деле…

Сергей Николаевич: Нашли стопку писем папы, да?

Юрий Купер: …нашел письма, да. На самом деле часть строк была стерта.

Ну а потом – вот это детское любопытство по поводу человека, который твой отец и которого ты практически не помнишь. Мне хотелось как бы… Я часто маму расспрашивал. Она была не очень многословна. А вообще я думаю, что если бы он был жив, то я не был бы художником, а был бы музыкантом.

Сергей Николаевич: Почему?

Юрий Купер: Потому что он был…

Сергей Николаевич: Он был скрипач, да?

Юрий Купер: Он был скрипач. Лабух такой, диксиленд. Он играл в оркестре у Кнушевицкого. И они ездили по фронтам, кстати, когда началась война. У него была «бронь».

Но, как мне мама рассказывала, когда я родился… А он был такой еврейский папа, он очень любил меня. Нас эвакуировали в Уфу, а он за нами поехал туда – и у него «бронь» пропала. Он устроился в оркестр Башкирского оперного театра. Ну и потом в какой-то момент… В общем, его забрали в ополчение.

Сергей Николаевич: Забрали в армию, да?

Юрий Купер: И погиб он в сорок третьем году.

Сергей Николаевич: Какой вам запомнилась послевоенная все-таки, я так понимаю, Москва пятидесятых годов? Вот что это был за город?

Юрий Купер: Ну, первое мое воспоминание – послевоенное. Хотя у меня есть и воспоминания в эпоху даже эвакуации. Я помню интерьер нашей избы, где мы обитали.

Сергей Николаевич: А, то есть эвакуацию вы помните уже, да?

Юрий Купер: Ну так, смутно.

Сергей Николаевич: Смутно все-таки.

Юрий Купер: Помню девочку, которая стояла у калитки, напротив наших окон. Помню тигровую шапку, которая висела у братьев-татар за стеной. Я помню, их звали Хамид и Халид. И я боялся спать, потому что я помнил, что у них там эта шапка.

Сергей Николаевич: Тигровая шапка, да?

Юрий Купер: Мама под сомнение ставила, что я помнил это, потому что мне было два с половиной года или, возможно, три. Но я ей нарисовал план…

Сергей Николаевич: Этой избы, этого жилья вашего, да?

Юрий Купер: Да. Но первое воспоминание послевоенное – это День Победы. Он у меня описан в книге моей…

Сергей Николаевич: «Сфумато».

Юрий Купер: «Сфумато». Мы жили на первом этаже, кстати, в доме, на месте которого Слава Зайцев построил свой Дом моделей.

Сергей Николаевич: Это был проспект Мира, да?

Юрий Купер: А?

Сергей Николаевич: Это проспект Мира был, да?

Юрий Купер: Проспект Мира, угол проспекта Мира и улицы Дурова. Окна были открыты, колыхались занавески, пахло корицей. И я катался на трехколесном велосипеде.

Сергей Николаевич: Все-таки Москва пятидесятых, обаяние этого города незримым образом присутствует в ваших картинах, в этих ушедших забытых вещах, в цвете этих стен. Вот это исчезнувшая такая натура, да?

Юрий Купер: Сережа, это нормально, потому что… Известная писательница, она недавно издавала, ну год назад или два издала книгу, составленную из писем детских времен войны…

Сергей Николаевич: Это Людмила Улицкая.

Юрий Купер: Улицкая, совершенно верно. И там воспоминания прекрасные и счастливые. Поэтому то время тогда казалось нормой, все эти заплеванные парадники. Бродский где-то это называет «парадники Третьего Рима». Конечно, была в этом всем своя прелесть.

Пятидесятые, шестидесятые… Эти шестидесятники, которые… Существует этот миф по поводу шестидесятников.

Сергей Николаевич: Оттепель.

Юрий Купер: Да. На самом деле это в основном профессионально непригодные художники, которые потом устраивали выставки в Измайлово. Мне тогда это все казалось… это вызывало у меня такую грустную улыбку. Частично именно из-за этого мне хотелось уехать.

Сергей Николаевич: Скажите, вот то, что касается такой официально живописи того времени – ну я не знаю, Иогансон, Серов, Герасимов…

Юрий Купер: Мастера были.

Сергей Николаевич: Весь этот набор имен у вас вызывал больше энтузиазма?

Юрий Купер: Конечно.

Сергей Николаевич: Да?

Юрий Купер: Конечно. Например, Коржев…

Сергей Николаевич: Гелий Коржев.

Юрий Купер: Я считаю, что это один из талантливейших живописцев того времени. Иогансон – блестящая живопись! Кукрыниксы…

Сергей Николаевич: Ну, раннего все-таки периода, наверное.

Юрий Купер: Да, я не о карикатурах говорю, а о живописи. Там были мастера.

Сергей Николаевич: Но почему вы как бы к ним не примкнули, скажем, к академистам, к этим? Все-таки вы смотрели в какую-то совсем другую сторону.

Юрий Купер: Ну, возможно, у меня не хватало мастерства такого, как у них.

Сергей Николаевич: Просто мастерства, да?

Юрий Купер: Но я и не примкнул…

Сергей Николаевич: …к нонконформистам, скажем так.

Юрий Купер: Да.

Сергей Николаевич: То есть у вас какая-то такая особая диспозиция, особое положение оказалось.

Юрий Купер: Что, собственно, и сейчас. Я вообще считаю, что любая группа, направление – это всегда признак того, что ты являешься маньеристом, то есть ты работаешь в манере этой группы.

Сергей Николаевич: Группы или группировки, да.

Юрий Купер: При этом сознавая, что на самом деле у каждого ученого всегда были популяризаторы, потому что ученый всегда один, и он не может разговаривать с «лоходромом», то есть с толпой, они его не поймут. А когда появляется группа…

Допустим, кубисты. Что это такое – кубисты? Это маньеристы от Сезанна. То есть, усвоив этот мазок жесткой квадратной кистью, которая у Сезанна, если вы увеличите, то вы получите кубизм.

Сергей Николаевич: Это и есть кубизм.

Юрий Купер: Это манера. Импрессионизм – что это такое? Это писание точкой. Пуанталисты пошли еще дальше.

Сергей Николаевич: Еще больше этих точек, да.

Юрий Купер: И так практически каждое направление.

Сергей Николаевич: А вы хотели быть вне? Ну, имеется в виду…

Юрий Купер: Импрессионизм. Что такое импрессионизм? Это производный маньеризм Тернера, и ничего больше. Там трудно выделить одного художника, они все импрессионисты.

Что касается шестидесятников, то что их отличало? Это нежелание обращаться к реальности, то есть к реальному миру. Это был такой провинциальный сюрреализм, который уже в Европе как бы заканчивался. Ну и все что-то по этому поводу… Или знамя этого направления нонконформистского – Рабин, допустим.

Сергей Николаевич: Оскар Рабин, да.

Юрий Купер: Лианозово, эта группа. Ну что это? Это бренды русские: водка, селедка, газета «Правда». Я говорю о том, что он писал, допустим. И это как, что ли, память туриста о России, поэтому он пользовался вниманием журналистов иностранных и так далее. Здесь не было как бы… Мы не можем говорить здесь о живописных качествах. Это скорее бренд. Переехав в Париж, он выбрал Эйфелеву башню и камамбер, допустим.

Сережа, дело в том, что вообще в этом виде спорта главное – не что ты делаешь, не что ты пишешь, а как ты это делаешь.

Сергей Николаевич: Когда вы переехали в Париж в семьдесят третьем году – а это, так сказать, такая ранняя эмиграция…

Юрий Купер: В семьдесят втором.

Сергей Николаевич: В семьдесят втором, да. Вы быстро себя нашли? Все-таки там такой сложившийся художественный рынок, репутация. В общем, достаточно сложно входить.

Юрий Купер: Нет, не быстро, не быстро.

Сергей Николаевич: Не быстро, да?

Юрий Купер: Не быстро. Кроме того, когда я приехал именно в Париж, несмотря на то, что особенно никто из художников на меня не произвел такого впечатления, говоря о себе, я был испуган, потому что я понял, что я ничего не умею.

Но до этого я приехал в Израиль, там тоже я походил по галереям. Я помню даже фамилии всех этих местных художников: Зарицкий, Стемацкий, Йосл Бергнер… Они не произвели на меня никакого впечатления. Но в то же время, я говорю, от этого я не был счастлив, потому что сам я понимал, что я вообще ничего не могу. И мне надо заново было…

И мне помог, как ни странно… Я познакомился с фотографом Джоном Стюартом. Довольно хороший фотограф. Его можно найти в интернете. Правда, он умер уже. И мы с ним дружили, но он не видел моих работ. Мы ходили ужинать вместе. Я не помню, кто-то нас познакомил.

И однажды он мне сказал: «Слушай, мы уже знакомы несколько месяцев, но я не видел даже, что ты делаешь». Я ему показал. Он был в недоумении! Он мне сказал: «Я ничего не понимаю. Ты производишь впечатление неглупого человека, интеллигентного, а пишешь какие-то странные интерьеры, комнаты. Пиши то, что вокруг тебя. Что ты в Москве писал?» Ну, я ему показал фотографию – на ней был изображен старый стул, на фанере, с гвоздями. Он говорит: «Ну, это шикарная работа!» И я начал писать грязной кистью в мастерской. И у меня сразу появилось душевное спокойствие.

Сергей Николаевич: То есть вы нашли свою колею?

Юрий Купер: Вот так случайно простая фраза…

Сергей Николаевич: Когда в девяностые годы, ну, в нулевые я более или менее регулярно стал ездить в Париж, вы уже воспринимались как такая достопримечательность французской жизни. У вас был свой столик в «Палитре», в «Сен-Жермен». Вообще вся эта французская жизнь – вы были ее частью, и очень органичной частью. Вы совершенно вписывались во все эти интерьеры.

Юрий Купер: Я знал всех галерейщиков. Ну, там как деревня была.

Сергей Николаевич: Все друг друга знали, да. Считается, что вообще на Западе существуют два способа для выживания художника. Один – это какие-то крупные фонды, я не знаю, какие-то благотворительные организации, которые фактически содержат художника или делают какие-то заказы. Или это агент, который занимается твоей галереей, который занимается продажей твоих картин. То есть вот как бы два способа жизни.

Вы для себя избрали, я так понимаю, последний, да?

Юрий Купер: Да.

Сергей Николаевич: То есть у вас была галерея, даже несколько галерей.

Юрий Купер: У меня несколько галерей было. Раньше думали многие художники, которые эмигрировали, что они были нонконформистами… Я не помню всех фамилий. Жарких, еще кто-то. Но это было такое временное. Даже Целков – у него не было галереи, он никого там не интересовал из местных. Скорее это больше интересовало русских…

Сергей Николаевич: Коллекционеров?

Юрий Купер: Да. Как и Рабин. Чего нельзя сказать о Шемякине. Шемякин был более такой…

Сергей Николаевич: Космополитичный, да?

Юрий Купер: Да.

Сергей Николаевич: Ну, вы в какой-то момент, я так понимаю, осознали некоторую ограниченность этого европейского, французского рынка и переезжаете в Соединенные Штаты. Или там были какие-то другие причины?

Юрий Купер: В Америку я переехал потому, что я начал работать в Lyric Opera в Чикаго с Альтманом, отдел декораций к опере. Потом я познакомился с Сережей Сорокко, у него в Сан-Франциско…

Сергей Николаевич: Галерист известный, да.

Юрий Купер: И там у меня произошел роман с женщиной, довольно такой… И я перебрался туда.

Сергей Николаевич: За океан, да?

Юрий Купер: Но я продолжал в Париже…

Сергей Николаевич: То есть вы жили как бы на две страны в тот момент, да?

Юрий Купер: На две страны.

Сергей Николаевич: До того, как снова можно было вернуться в Россию.

Юрий Купер: Да.

Сергей Николаевич: Это существование как бы на двух континентах что-то вам давало? Это был как бы дополнительный драйв такой? Или просто так складывались обстоятельства, что вы были вынуждены так жить?

Юрий Купер: Так сложилось.

Сергей Николаевич: Да?

Юрий Купер: Так сложилось. Я не могу сказать, что… Если в Европе – в Париже, в Женеве или в Берлине – я делал и видел реакцию, такой энтузиазм, то в Нью-Йорке совершенно другое. Там сфумато, ностальгия европейская. Это скорее негатив.

Сергей Николаевич: Да?

Юрий Купер: Да. То есть они от этого кайфуют.

Сергей Николаевич: То есть вам пришлось как-то перестраиваться?

Юрий Купер: Нет. Просто я не могу работать с лучшими галереями там. Я работал с галереями, но такие, как, я не знаю, Мальборо или Пейс…

Сергей Николаевич: Они вас не брали, да?

Юрий Купер: Нет, Пейс – по поводу графики. У него же был отдел графический. Были разговоры. Но это не потому, что я и мои работы, а потому что он работал с печатником, с которым я работал в Париже, поэтому через него я мог попасть к нему, но опять же в том случае, если он откроет галерею. А он собирался открывать галерею в Париже.

Сергей Николаевич: Так что там своя сложная такая политика и отношения?

Юрий Купер: Да.

Сергей Николаевич: Я так понимаю, что в Нью-Йорке вы тоже были достаточно органичны. Я читал где-то, что у вас был свой столик в «Хелен», в этом ресторане, что вы были приняты…

Юрий Купер: «Русский самовар».

Сергей Николаевич: В общем, вы как-то тоже оказались там достаточно в своей среде.

Юрий Купер: Нет, у меня много было друзей-американцев. Ну, нормально. Впрочем, я везде себя чувствовал более или менее комфортно.

Сергей Николаевич: И все-таки вот сейчас где ваш дом?

Юрий Купер: Ну, здесь, я бы сказал.

Сергей Николаевич: Все-таки в Москве, да?

Юрий Купер: Да. У меня осталось ателье в Нормандии, но я туда редко езжу. В Америке у меня ничего не осталось, кроме земли. Так я там и не построил…

Сергей Николаевич: Вы собирались строить там дом, да?

Юрий Купер: Нет, я собирался. Сейчас я уже не собираюсь.

Сергей Николаевич: Мне еще интересно, что в восемьдесят шестом был у вас, мне кажется, очень поразительный такой театральный опыт, когда вы с Никитой Михалковым сделали этот спектакль по «Неоконченной пьесе» с Марчелло Мастроянни в главной роли. Что это был за спектакль? Просто там были и бабочки, и какие-то растения. Я читал просто описание у итальянцев – и оно совершенно феерическое! Что творилось на сцене?

Юрий Купер: Слушайте, это была фантастическая история, потому что… Когда мы начали работать, Никита попросил меня съездить в театр и узнать, что можно делать, потому что есть специальный список, что можно строить за пожарным занавесом, что нельзя. В общем, чтобы прикинуть, какого типа макет я должен сделать.

И я поехал. Это было летнее время. Я пришел в театр. Он был открыт, но совершенно пустой. Я ходил по коридорам, никого не было. Я встретил какого-то молодого человека, который представился мне художником по свету. А я хотел кого-то из директоров…

Сергей Николаевич: Начальство.

Юрий Купер: Но, так как, кроме него, я никого не встретил, я его спросил, я задавал ему вопросы. Он мне так сказал: «Все можешь делать!»

Ну, я приехал в Москву. И я сделал макет. Когда мы привезли этот макет туда, то администрация была в шоке, потому что они понимали, что это… Короче говоря, мы разорили театр полностью!

У нас там была действительно и река, в которой Марчелло ловил рыбу, в яме оркестровой, которая в первом акте была закрыта, по ней ходили, а во втором акте вот эта крышка поднималась, которую какие-то агрегаты, моторы поднимали, которые стоили безумных денег. И там была вода. А на обратной стороне крышки были набиты кустарники, они лежали в воде. И когда они поднимались, с них стекала вода.

Сергей Николаевич: С них стекала вода, да?

Юрий Купер: Там было четыре этажа, это дом генеральши. И голубятня.

Сергей Николаевич: С голубями?

Юрий Купер: С голубями, которые летали по залу и снова залетали обратно. Их тренировала пара, муж и жена. Там была очень глубокая сцена, но мы скупили почти все искусственные насаждения в этих цветочных магазинах, и через тюли я сделал такие занавесы.

И Никита в последний момент… А у нас тот дом стоял с верандой, вся эта парковая часть просматривалась только еле-еле через окна. И вдруг Никита мне говорит: «Слушай, а почему нам не раздвинуть этот дом?» Мы проверили эти карманы. Оказалось, что это возможно.

Сергей Николаевич: Можно раздвинуть.

Юрий Купер: И в финале этот дом разъезжался – и зритель оказывался в этом парке, который глубиной… Я не знаю, какое количество.

Сергей Николаевич: И еще там были бабочки.

Юрий Купер: Бабочки управляемые, да. Иногда мы приходили с Эдуардом Артемьевым, он был композитором. Когда не было репетиций, мы садились в зале, просили рабочих опустить декорации, включали музыку его…

Сергей Николаевич: И медитировали, да?

Юрий Купер: Сидели и кайфовали. И когда приходили актеры репетировать, мы уходили. Они нам мешали.

Сергей Николаевич: А как Марчелло Мастроянни? Каким он был?

Юрий Купер: Потрясающим!

Сергей Николаевич: Потрясающий актер, да?

Юрий Купер: Во-первых, пожалуй, если я на своем веку буду вспоминать феноменальных рассказчиков, кого я встретил, то он был номер один. Он необыкновенного обаяния! И конечно, актер от бога.

Я помню, в финале пьесы была сцена, когда он сидит и ждет… Я не помню, как героиню звали. Ольга, по-моему. Они договорились бежать: она – от мужа, а он – от жены. И он в последний момент… Хотя они договорились, что они утром встречаются, но он передумал, он испугался. Он сидит, ждет ее, когда она выходит из дома с роликовыми коньками, потому что Никита ее поставил на роликовые коньки почему-то.

Никита ему говорит: «Марчелло, ты пьяный. Понимаешь, пьяный. Ты нервничаешь». Он его спрашивает: «Ну что значит – пьяный? Какой пьяный? Немного пьяный? Сильно пьяный?» Тот говорит: «Сильно». И тогда он моментально преображается, начинает перестегивать пуговицу на плаще… Ну, он феноменальный!

Сергей Николаевич: Замечательный актер.

Сейчас конкретно в вашей мастерской, наверное, есть работа, которую вы должны закончить или еще не начали. Вот что это за работа?

Юрий Купер: Одна работа – пейзаж зимний, просто с травой. Трава, но только не летом, а зимой.

Что у меня еще там? Я очень много сейчас… Я вообще отношусь к живописи как ученый, то есть как к науке. Я изобретаю… не изобретаю, а открываю новые материалы, которые я когда-то открыл в бессознательном состоянии. Я сейчас пишу много на фанере грязной такой, изможденной, на ржавом железе.

Сергей Николаевич: А вы добиваетесь просто какого-то нового эффекта, нового качества? Или вас волнует эта фактура?

Юрий Купер: Трехмерность.

Сергей Николаевич: Трехмерность, да?

Юрий Купер: Я могу вам просто объяснить. Например, кисть грязная, которая завораживает меня в живописи, потому что она испачкана не мной, а случайностями всякими.

Сергей Николаевич: Ну, жизнью.

Юрий Купер: Да. Есть два важных элемента там – это волосы и железная накладка, которая держит. Каким бы ты ни был тонким и гениальным живописцем, нельзя передать вот этот испачканный металл и в то же время куски, которые поблескивают золотом, потому что бывают латунные. Или волосья – писать маленькой кисточкой. Это вызывает у меня… Ну, это абсурд.

Поэтому что я делаю? Я наклеиваю волосья эти, наклеиваю металл и уже пишу по нему, пачкаю там все. А все остальное остается, трехмерность. Ты видишь живой металл, но он настолько плоский, что ты не видишь, наклеен он или не наклеен. Живопись – это иллюзия.

Сергей Николаевич: Вы шикарный иллюзионист!

Юрий Купер: Да?

Сергей Николаевич: Я думаю, да. Спасибо большое, Юра.

Это был Юрий Купер – художник, поэт, литератор, исполнитель собственных песен. О таких людях всегда говорят: артист! – причем с интонацией удивления и восторга, потому что артист – это всегда редкость, всегда исключение, всегда кто-то из ряда вон. Именно таким артистом и является Юрий Купер.

Ну а я, Сергей Николаевич, прощаюсь с вами. Всего доброго! До новых встреч в программе «Культурный обмен» на Общественном телевидении России.

Авторизуйтесь, чтобы быстро и удобно комментировать
Авторизуйтесь, чтобы быстро и удобно комментировать
Комментарии (0)

Выпуски программы

  • Все видео
  • Полные выпуски