Худрук «Современника» Виктор Рыжаков: Парадокс театра в том, что, переживая боль, ты вдруг обретаешь счастье

Худрук «Современника» Виктор Рыжаков: Парадокс театра в том, что, переживая боль, ты вдруг обретаешь счастье | Программы | ОТР

театр Современник, искусство, сцена, современник. театральная школа, традиции, год Волчек, спектакли

2020-09-20T11:10:00+03:00
Худрук «Современника» Виктор Рыжаков: Парадокс театра в том, что, переживая боль, ты вдруг обретаешь счастье
Кирилл Крок: Сегодня ни один государственный театр не может себя сам содержать. Даже с нашими доходами мы не сможем сами, не выживем без государственной поддержки
Актриса Анна Дубровская: Когда есть люди, которые готовы указать что-то неправильное в тебе, через сцену, разумеется, это вызывает только благодарность
Наталья Петрожицкая: Моя главная задача – это то, что я не певица, я – актриса музыкального театра
Игорь Ясулович: Актерам теоретизировать не надо, а надо выйти на площадку и действовать, видеть, слышать, откликаться - это главное
Дирижёр Феликс Коробов: Все самое искреннее в оперном театре – это от сердца к сердцу
Актриса Ольга Красько: Я принимаю ситуацию такой, какая она есть, но стараюсь максимально отдавать себя моменту
Яна Сексте: Я не могу не выходить на сцену. Это есть жизнь, веселая, наполненная, настоящая. И это, конечно, от Табакова
Владимир Машков: Когда люди начинают понимать мир, они боятся неприятностей, болезней, смерти. Вся жизнь – борьба со страхами
Актриса Светлана Иванова: Мне всегда очень нравится то, что предлагает судьба. У меня никогда не было желания это преломить, может мне просто везло…
Актер Шамиль Хаматов: Условный театр - это когда ты так веришь, тому, что происходит; и на сцене нет практически ничего, ты, как актер, себя погружаешь в это состояние
Гости
Виктор Рыжаков
режиссёр, художественный руководитель театра «Современник»

Сергей Николаевич: Здравствуйте! Это программа «Культурный обмен» на Общественном телевидении России. С вами Сергей Николаевич.

Мы продолжаем наше знакомство с московским театром «Современник». И сегодня моим собеседником станет новый художественный руководитель театра – Виктор Рыжаков. Признаюсь, я давно слежу за работами Виктора Рыжакова на самых разных сценах и в разных театрах. Это блестящий мастер со своим почерком, со своим стилем. У него множество замечательных учеников. И тем не менее приглашение в театр «Современник» – это особая ответственность и особе испытание. Сегодня мы об этом и поговорим с героем «Культурного обмена».

Виктор, здравствуйте.

Виктор Рыжаков: Здравствуйте.

Сергей Николаевич: Я думаю, что все, кто были в прошлом году на церемонии присуждения премии «Золотая маска», запомнили эпизод, финал этой церемонии, когда вам вручали этот приз, и вы вместо благодарственной речи предложили всем присутствующим закрыть глаза, кажется, и подумать о самом прекрасном, что было или есть в их жизни. Я помню, как зал так немножко напрягся, все стали мучительно вспоминать, а что же прекрасного в их жизни было. И мне тогда хотелось спросить вас: а о чем подумали вы?

Виктор Рыжаков: Ну, я скорректирую…

Сергей Николаевич: Давайте.

Виктор Рыжаков: …потому что на самом деле не о самом прекрасном я говорил, а о важном. У каждого есть что-то очень важное в этой жизни, о чем он сейчас может подумать. И я предложил просто такую минуту тишины.

Мы много говорим, много произносим слов. А есть какие-то вещи внутри каждого человека, вот самое важное, о чем он забывает. У многих это мечты о каком-то идеальном мире. У кого-то это близкие люди, которые для них настолько важны, что они могут с ними в этот момент соединиться. У каждого есть какое-то идеальное пространство внутри, которое отвечает за какую-то духовную составляющую.

И мне хотелось в этот момент как-то разделить со всеми вместе то пространство, в которое мы редко попадаем, когда захлестывает нас тщеславие, какая-то особенная гордость по отношению к самому себе или желание что-то кому-то доказать. А на самом деле самое важное в жизни – это очень простые вещи: любовь к какому-то близкому человеку, которого ты способен сделать счастливым хоть на один миг, потому что ты о нем думаешь, или твоя жизнь требует такого существования; ну или мечты, которые об идеальном мире, как я говорю, которых в театральном сообществе всегда очень много, потому что это художники – люди, которые хотят изменять этот мир.

И мне казалось, что в этот момент, такой непростой вообще для всех нас, который мы переживаем… Потому что контекст, в котором мы живем, мир вообще, он требует секунды тишины такой совместной.

Сергей Николаевич: Я думаю, даже в самых смелых своих мечтах вы не могли предположить, что эта пауза может так затянуться с начала весны, с начала марта, когда все мы оказались в этом режим паузы. Как вы провели это время?

Виктор Рыжаков: Ну, у меня как-то не получилось паузы.

Сергей Николаевич: У вас не получилось паузы?

Виктор Рыжаков: Да. Я завидовал тем людям, которые говорят: «О, какое счастье! Можно заняться домашними делами, перебрать архивы или еще что-нибудь, какие-то бумаги или прочитать то, что ты не успел прочитать», – потому что накопилось большое количество литературы, которую просто не успеваешь читать. Хочется же, как в 25 лет, успевать все и следить за литературой, поэзией, живописью, потому что выходит новое. Но у меня не получилось. Работа, подготовка новых проектов…

Сергей Николаевич: Я хотел бы немножко, может быть, вернуться назад. Я читал ваши интервью и понял, что мы с вами смотрели практически одновременно одни и те же спектакли в юности, потому что вы называете и «Мещане», и «Дальше – тишина…» с Раневской и Пляттом, и грузинские эти великие спектакли – «Ричард III» и «Кавказский меловой круг» Роберта Стуруа. То есть, я думаю, если не на одних спектаклях, то в одно и то же время мы их смотрели.

Хочу понять: в этом театральном мире, где, я так понимаю, вашим гидом была ваша мама, которая была театралка, какое место занимал театр «Современник»?

Виктор Рыжаков: Был спектакль «Спешите делать добро», который я видел, с Мариной Нееловой. Я был тогда в нее влюблен, потому что она не могла не покорить мое сердце в тот момент. И сейчас во время репетиций новой работы, в которой занята Марина Мстиславовна, я вспоминаю и думаю: наверное, все в этой жизни не случайно. То есть эта встреча должна была произойти. Та энергия, которую я получал из зрительного зала, именно от этой актрисы, и то желание мое, мальчика, который на все это смотрел, и вот та любовь, которая рождалась…

Сергей Николаевич: От ее присутствия?

Виктор Рыжаков: …от ее присутствия в моем сердце… Ну, как бы ее персонажа. Конечно же, я влюблен был… Я не знал, какая она артистка. Я был влюблен в персонажа. Мне казалось, что и артистка она такая, в жизни она такая и есть. Что-то мне подсказывало. И конечно, сейчас я понимаю, что все не случайно. Я счастлив и встрече этой, и возможности работать.

Сергей Николаевич: А как вам кажется, все-таки из театра, из этого великого театра 70-х годов, где было целое созвездие прекрасных имен, кто на вас повлиял больше всего? И импульс какого спектакля заставил подумать о режиссуре, о приходе в театр?

Виктор Рыжаков: Ну, я не знаю… Наверное, тут какая-то совокупность. Я понимаю, сегодня уже осознаю, что театр – это искусство коллективное. На меня влияли какие-то флюиды и актерские, и режиссерские, и личность Ефремова, и, я не знаю, товстоноговская вот эта основательность, которая в «Мещанах» была (как бы он этот мир вертит во время спектакля со своими героями, говоря о чем-то самом важном). Эта полученная энергия и стала, наверное, каким-то…

Я никогда не думал, я не хотел заниматься театром. Я летал, я был летчик. Мне казалось, что я и буду… Я заканчивал курсы ДОСААФ. Вот прыгать с парашютом – это для меня… Я занимался прыжками в воду, прыгал. И для меня это было важнее – лететь. А театр – это просто случайность какая-то.

Сергей Николаевич: То есть это случайность все-таки?

Виктор Рыжаков: Да-да-да. Ну, это какое-то очарование…

Сергей Николаевич: У вас не было какой-то идеи маньяка: «Вот я должен быть актером! Я должен быть режиссером!»?

Виктор Рыжаков: Нет-нет-нет.

Сергей Николаевич: Этого не было?

Виктор Рыжаков: Я вообще не думал про это.

Сергей Николаевич: А как же это все произошло?

Виктор Рыжаков: И никогда не был уверен в том, что я к этому вообще…

Сергей Николаевич: Подходите?

Виктор Рыжаков: Мне казалось, что это великие люди, что этим могут заниматься какие-то особенные люди с каким-то особенным талантом. А я был обычным, никаких талантов особенных у меня не было. Ну, спорт, которым я мог заниматься и любил это всегда.

Ну, компания друзей… Вот так за компанию я и поехал по этой дорожке. За компанию. И все потом каким-то образом стало складываться, ну, все само собой, как бы естественно. Я просто жил в окружении людей, с которыми я хотел общаться, на которых хотелось ориентироваться. Я смотрел и читал то, что мне хотелось. Мне просто везло с людьми.

И когда говорят об учителях, я говорю: «У меня их много». Я могу говорить о серьезных таких школах, которые я получил от Генриетты Яновской и Камы Гинкаса, проведя с ними большое количество времени. Я просто был влюблен в Генриетту Наумовну. И вообще вся моя жизнь – это влюбленность.

Сергей Николаевич: Я хотел еще немножко тут остановиться, если это возможно, на этих женщинах. Вы называете женские имена, которые влияли на вас, вы в них влюблялись, они вас каким-то образом вели в театр. И в одном из интервью я прочитал про Галину Федоровну Бакшееву, вашего педагога.

Виктор Рыжаков: Это великая женщина (дай Бог ей здоровья на многие годы), которая общалась с людьми, и со мной в том числе… Я не знаю, благодаря чему ко мне было тоже ее внимание обращено, потому что мне казалось, что я не заслуживаю внимания. Ну, она просто делилась. Она общалась как с равным человеком, делилась какими-то очень ценными вещами, которые не в словах передаются, а в ее любви к поэзии, в ее культуре общения с этим миром, с людьми, в уважении колоссальном, внимании к человеку.

Наверное, это… Я всегда называю это… Ну, любовь, которая у нее есть, к людям, к человечеству. Потом уже, в какой-то период дальний своей жизни, я сформулировал, что театр – это искусство любить людей. И это настолько сложная задача! Но я понял, что я этим заражен именно от таких людей. Вот Галина Федоровна – это тот человек, который как будто бы меня подтолкнул к этому.

Сергей Николаевич: А она актриса?

Виктор Рыжаков: Нет, она педагог.

Сергей Николаевич: Педагог?

Виктор Рыжаков: Да. И педагог настоящий, тот, который… Вот для нее это прежде всего общение с человеком через профессию или через какие-то… через поэзию. Вот она человек, который… Она сама поэт. Я имею в виду – не пишущий стихи, а вот так она живет.

Сергей Николаевич: То есть некая ролевая модель вам была явлена, да?

Виктор Рыжаков: Да.

Сергей Николаевич: «Вот так можно жить на самом деле». Потому что большое место в вашей жизни занимает педагогика, насколько я понимаю.

Виктор Рыжаков: Ну, это она виновата.

Сергей Николаевич: В этом, да?

Виктор Рыжаков: Да. Я понимал, что… В какой-то период мне хотелось даже с кем-то делиться как будто бы. Ну, я понимал секрет как будто бы интуитивно – что не это главное. Не научиться чему-то, какому-то механизму, а получить навык общения. Ну, на этом же и строится театр, когда высекаются эти коммуникационные искры, когда ты научаешься устанавливать этот контакт.

Я не забуду никогда, как Константин Райкин – тоже один из дорогих в моей жизни людей – как он рассказывал, когда он стоит перед залом и чувствует его, этот зал, вот просто, и понимает, что сейчас, в эту секунду, все смотрят на него, затаив дыхание; и он понимает: «Я могу сейчас этим как будто бы даже управлять».

Сергей Николаевич: Интересно! Смотрите, мы уже назвали как минимум три имени, так или иначе связанных с этим театром, связанных с «Современником»…

Виктор Рыжаков: Понимаете, это какая-то тайна. Табаков, который стал частью жизни. 18 лет моего служения в Художественном театре и в Школе-студии МХАТ рядом с Олегом Павловичем Табаковым. И никогда у меня мысли не было, что все так соединиться.

И сегодня в какие-то моменты я понимаю… Я даже говорю: «Знаете, я табаковец». Ну, просто те вещи, с которыми я спорил, которые мне могли не нравиться даже в Олеге Павловиче, я мог не понимать, наверное… Сегодня я осознаю и понимаю, что, конечно, он был невероятным. Это какая-то современниковская закваска. Вот они тогда что-то вместе поняли. Вот тогда вместе эти молодые – двадцативосьмилетние, двадцатисемилетние, двадцатипятилетние – люди, собравшись вместе, они что-то такое другое поняли. Они вместе обрели какое-то… Ну, это как союз какой-то. Знаете, как «Общество мертвых поэтов». Вы знаете?

Сергей Николаевич: Да-да.

Виктор Рыжаков: Я все время вспоминаю этот замечательный фильм. Вот как будто они были посвящены во что-то такое. И конечно же, это передавалось. Ефремов, я не знаю, он мне напоминал всех важных мужчин, родственников старших...

Сергей Николаевич: Вашей семьи?

Виктор Рыжаков: …моей семьи. Мне казалось, что он – олицетворение. Когда не стало моего отца, я все время понимал, что он на него очень похож. А когда я стал общаться с Табаковым, он мне напоминал отца. Я думаю: «Господи, почему эти люди как бы мне…» Причем, опять же я говорю, это не умильное такое, а наоборот: это спор, это всегда такое…

Сергей Николаевич: Конфликт какой-то?

Виктор Рыжаков: Ну, не конфликт, а какое-то противоречие отцов и детей. Мне всегда хотелось и отцу доказать свою самостоятельность, и то же самое происходило здесь.

Сергей Николаевич: Он же ученый был, ваш отец, да?

Виктор Рыжаков: Да. Он мелиоратор, занимался…

Сергей Николаевич: Землей?

Виктор Рыжаков: Да, землей. Это была действительно наука, в общем.

Сергей Николаевич: А как он относился к тому, что вы стали режиссером, что вы занялись…

Виктор Рыжаков: Ужасно.

Сергей Николаевич: …ну, наверное, с точки зрения ученого, очень несерьезным делом?

Виктор Рыжаков: Ужасно.

Сергей Николаевич: Ужасно, да?

Виктор Рыжаков: Да. Ну, я говорю… Такая фраза: «У меня два сына: один – поп, а другой – артист».

Сергей Николаевич: Ваш брат – священник.

Виктор Рыжаков: Ну, иронично, естественно, он говорил, не зло совершенно. И мне казалось, что что-то мы с Андреем сделали, наверное, не так, как-то мы подвели отца. Но мы же были честны, мы очень искренне хотели.

Я помню, в какой-то момент отец посмотрел какую-то работу мою и сказал: «Ну хорошо. По-моему, ты серьезным делом занимаешься». А мне уже было, я не знаю, 32 или 33 года, то есть я уже был не мальчик.

Сергей Николаевич: Но все-таки он признал и принял, да?

Виктор Рыжаков: Да, принял. И для меня это было очень важно, потому что все время мой диалог с отцом… Он как бы продолжается и сейчас, потому что он был очень серьезным… ну, не могу сказать, что идеальным, наверное, но идеальным с точки зрения честности, труда. Он был человек, который 24 часа работал.

Сергей Николаевич: Был очень предан работе, да?

Виктор Рыжаков: И для него это было главное. Причем при этом он успевал все. Он такой многозадачный был человек. Он и учил языки, и был… Ну, для него это все было очень важно.

Сергей Николаевич: Мне кажется, вообще очень интересно то, о чем мы с вами стали говорить, – это поколение отцов, к которому, собственно говоря, принадлежит и Ефремов, и Галина Волчек. Вообще это поколение «Современника». Это поколение наших родителей с их идеалами, с их иллюзиями, с их трудоспособностью, с их надеждой что-то изменить в этой жизни. И то, что одним из ключевых слов в вашем лексиконе театральном стало слово «оттепель», еще задолго до прихода в «Современник», – это тоже, наверное, какой-то знак судьбы.

Виктор Рыжаков: И про это я тоже думал. Как будто все не случайно. Ну не знаю, почему так связано, вот почему так все сложилось. Не знаю. И это время, о котором мы думали и говорили с молодыми уже моими коллегами.

Ну, это Володин, которого я имел честь в своей жизни знать. Я провел в течение месяц почти ежедневное с ним общение, которое на многие годы обеспечило мою жизнь какой-то силой совершенно другой, ну, какой-то верой другой, что ли.

Ну и потом, фестиваль его памяти, который родился в Петербурге, тоже дает мне возможность такую не отлучаться от этого нашего с ним диалога. На самом деле фестиваль – это не праздное мероприятие, а это как бы продолжение этого диалога, который у меня с ним был. И мне кажется, что он должен продолжаться у большого количества людей, которые приезжают на этот фестиваль: артисты, художники, композиторы, молодые режиссеры, драматурги. Вот это получается, диалог этот продолжается. И для меня это очень важно.

Сергей Николаевич: Ну, еще очень важно сказать, что Александр Моисеевич был все-таки одним из главных авторов «Современника».

Виктор Рыжаков: Ну, я говорю, это только потом понимаешь, как это совпадает вдруг случайно. Конечно же, для меня это ответственность какая-то невероятная. Кроме ответственности, я пока ничего не чувствую. Она меня придавливает.

Сергей Николаевич: Вы знаете, говоря о Володине и вообще об этом фестивале, к которому я отношусь с большим почтением (а я был на нескольких фестивалях, которыми вы руководите вместе с Мариной Дмитревской), меня заинтересовало там прежде всего то, что это возможность не только помянуть Александра Моисеевича и поколение это, но это, может быть, один из немногих таких драматургических фестивалей, куда привозят пьесы современных авторов.

И я помню свое впечатление от спектакля по пьесе Натальи Ворожбит «Саша, вынеси мусор». Я его не видел в Москве, я его посмотрел там. И мне показалось, что это открытие потрясающего имени и какого-то совершенно другого театра, которому, может быть, на больших сценах и не было места. Но там вы ее открыли. И это было попадание в очень болевую точку нынешней нашей жизни. Причем это как бы и на языке эстетическом, и на театральном, и на смысловом.

Как вам кажется… Театр «Современник» во многом все-таки основывался на драматургии того времени: это и Розов, это и Володин, это и Рощин. Современное слово, театр текста. Вы предполагаете продолжить эту линию здесь сейчас?

Виктор Рыжаков: А я больше ничего и не умею.

Сергей Николаевич: Ха-ха-ха! Вы много чего еще умеете. Мы об этом тоже поговорим.

Виктор Рыжаков: Мне кажется, что это важно, ведь, занимаясь драматургией, мы как будто бы возвращаемся к основе. То есть в основе драматического театра лежит драма – драма, написанная автором, сочиненная, ну или компанией каких-то людей, временем, документом, но это все равно драма.

Поэтому мне кажется, что XX век – такой тоталитарный век режиссуры. Ну, она появилась как профессия в XX веке, раскрыла весь свой потенциал мощнейший, дала театру большое количество удивительных режиссеров, имен, начиная со студии Станиславского, Мейерхольда, Вахтангова… Весь XX век – это целая школа режиссерская. Но вместе с тем она каким-то образом сумела автора задвинуть куда-то…

Сергей Николаевич: И вообще слово это уходит с подмостков, мне кажется.

Виктор Рыжаков: Режиссер стал главным человеком в театре. И даже было такое название «главный режиссер» – что меня всегда пугало. Вообще слово «главный» меня пугает. Если главный, то… А почему главный? Кто это определил – главный или не главный? Есть само понятие «режиссер». Их может быть десять, двадцать. Какая разница? Так же, как и артистов.

И вообще театр – это такое сообщество людей, творцов, которые вместе. Мы забываем этот принцип Станиславского, алгоритм, определивший на многие годы жизнь театров, именно его настоящих учеников: театр – это искусство коллективное. И коллективное не в смысле, что это ансамбль артистов, «вот мы должны быть коллективчиком, а все нас должны обслуживать», а театр как механизм. И поэтому, конечно же, если кому-то и отдавать пальму какого-то первенства, то это, конечно, драматург.

Сергей Николаевич: Слово. Драматург.

Виктор Рыжаков: И уважение к этому слову, и сотрудничество с ним.

Так сложилось в моей жизни, что и Михаил Угаров, и Елена Гремина… А это люди, которые очень серьезно занимались собиранием талантливых людей со всей страны и ближайших стран, именно молодых людей, занимающихся словом, драматургов. И эта лаборатория, которая… С Михаилом Юрьевичем я тоже имел честь работать, он сделал мне предложение совместно проводить, в какой-то момент я его там заменял. Я учился у него, безусловно, какому-то обнулению, с точки зрения театра, ну, каким-то первенствам. И тогда родилось для меня понятие горизонтальных отношений в театре.

Ну, должны быть именно отношения построены. Ты не должен быть главным, с точки зрения должности, социальной роли какой-то. Это условно. Если это даже и есть, то это условно. Понятно, есть какие-то лидерские качества, которые всегда в компании кому-то делегируют. Ну, знаете, стол. «Ну, веди ты, у тебя лучше получается».

Как и в нашей компании всегда, мы не обходимся… Игорь Золотовицкий – это не просто душа нашей компании, а он лидер любого мероприятия, где собираются люди, потому что: а) он умеет генерировать энергию радости; б) у него чувство юмора; и в) он никогда никого не забудет. Он умеет вести, просто быть человеком…

Сергей Николаевич: Во главе столе?

Виктор Рыжаков: …во главе стола, причем не занимая собою места. Ну, как бы: «Вот я – Игорь Золотовицкий». Он умеет, наоборот, сделать всех важными в этой компании. Рядом с ним всегда чувствуешь себя… ну, забываешь, что мир делится на каких-то людей. Это такая как бы данность в этой профессии.

И я вдруг понял, что горизонтальность – это умение построить взаимоотношения между людьми так, что все участвуют в этом процессе, всем интересно. Я всегда своим коллегам, младшим режиссерам, говорю: «Одно из важнейших определений слова «режиссер» – это «организатор». Вот вы должны с этого начать. Вы можете организовывать процесс». Причем нужно его организовать так незаметно, чтобы никто не подумал, что…

Сергей Николаевич: …он второстепенный или не очень важным.

Виктор Рыжаков: Именно организовать. А дальше уже вступает в силу этот механизм творчества, который начинает проявлять большое количество других людей.

Сергей Николаевич: Но первоначально это все-таки драматург, это все равно писатель, это все равно автор. И вы, в общем, этих авторов находите. И ваше сотрудничество, сотворчество с Иваном Вырыпаевым на протяжении многих лет – это прямо такая уже страница в истории отечественного театра. Предполагаете ли вы еще и в «Современнике» открывать новых авторов или привлечь тех, с кем вы уже работали?

Виктор Рыжаков: Ну слушайте, мы с этого и начали. С 1 по 7 августа прошла лаборатория впервые. Как только было позволено нам встречаться всем вместе и соединиться в пространстве рабочем коллективу театра, мы открыли лабораторию режиссерско-драматургическую. В ней участвовало десять молодых драматургов. Ну, я употребляю слово «молодой» ко всем, кто моложе меня. Ну, то есть для меня это люди с большим количеством энергии, действительно молодые люди. Десять молодых режиссеров и труппа театра, и стажерская группа, которая влилась из выпускников Школы-студии МХАТ.

И опять это совпадение. Со Школы-студии МХАТ когда-то началась история «Современника». И сейчас мы ее пытаемся продолжить. Хотя в театре очень много выпускников…

Сергей Николаевич: Других?

Виктор Рыжаков: …других вузов, но все равно Школа-студия здесь как бы так превалирует – и не из-за того, что мы тут главные или еще что-то, а так сложилось. Потому что Олег Николаевич и компания, которая сюда пришла изначально, – это были выпускники школы. Конечно, Олег Павлович, как бы связь с Художественным театром, связь, которая родилась именно в идее «Современника».

Ведь Олег Николаевич своим старшим коллегам, артистам Художественного театра, противопоставил свою идею, он сказал: «Вы не можете так». Ну, Художественный театр был не про это, он был задуман про другое. «Вы стали бронзовыми». И он придумывает свой план реализации спасения театра. И «Современник» – это, как мне кажется, была именно эта звенящая идея обнулиться, прийти к тому, с чего начинал Константин Сергеевич. Он нам завещал какое-то такое возвращение к истокам.

Сергей Николаевич: А вот то, что касается… Опять я хочу вернуться к теме драматургии. Я знаю, что вы сейчас репетируете новую пьесу Евгения Гришковца. И это тоже некое продолжение как бы сюжета. При том, что раньше вы никогда его творчеством не занимались. Это приход современного драматурга в театр. О чем это произведение? Вот о чем это «Собрание сочинений» (так называется эта пьеса)?

Виктор Рыжаков: Вы знаете, тут важно само творчество Гришковца. Потому что услышать, наверное, эту пьесу можно… Ну понятно, что Женя изменил пространство театра, он принес в него то, чего раньше в нем не было. И я все время мог с восхищением только наблюдать, как в этом художнике соединяются и драматург, и автор, и исполнитель, и художник. Ну, он такой универсальный человек. И конечно же, «Собрание сочинений» – для меня это все то, о чем мы сегодня с вами говорим. Все мои идолы…

Сергей Николаевич: Они все собрались?

Виктор Рыжаков: Точно так же. Это образ такого собрания сочинений. Для того чтобы сделать какой-то шаг в жизни, от него нужно освободиться. Не в смысле – забыть, предать забвению, а расстаться. То есть взять на себя ответственность в отношении своей жизни. Не апеллировать к каким-то именам…

Сергей Николаевич: Авторитетам.

Виктор Рыжаков: …авторитетам, а жить, быть сегодня. И про это, наверное, эта пьеса. Замечательный текст Евгения Гришковца, такой легкий, в котором он может сам существовать, конечно, для меня недосягаем. Я хочу, чтобы это было легко, так, как он исполняет. Как этого достичь? Невозможно. Я понимаю, что нужно набраться храбрости, смелости и, оттолкнувшись от этой пьесы, забыть, ну и о нем (в этом смысле тоже), как бы не ориентироваться, а иметь перед собой написанную партитуру автора.

Сергей Николаевич: И в этом смысле Евгений вам доверяет?

Виктор Рыжаков: Я знаю просто Женю настолько давно, знаю его уникальный театр «Ложа», который он создавал, где наше знакомство и произошло в 90-м году, в конце 89-го, не помню уже точно. Я встретился с его театром. И там Женя был не один, а он был именно режиссер, который все это придумывал. Это потрясающие артисты, которые… Женя Сытый, который играет сегодня на сцене Художественного театра. Ну, Саша Белкин, Костя Галдаев. Талантливейшие артисты, которых воспитал Евгений Гришковец.

И только потом начался как бы его период какой-то такой самореализации как человека театра. Но он строился именно на какой-то такой простой, казалось бы, художественной идее, но которая противопоставляла себя тому театру, который существовал. То есть он смело делал шаг в другую сторону, вот по-другому – и не из-за того, что хотел выпендриться, а потому, что он понимал, что это все неживое.

И Гришковец своей искренностью присутствия на сцене покоряет именно тем, что он разрушает представление о театре – что можно говорить только громко, натужно. Он начинает вести диалог.

И в этом смысле Олег Николаевич, который тоже говорил о простых вещах, о простом человеке простым, не специальным голосом, в простой манере. На самом деле это очень сложно, потому что это не форма. Это и есть содержание. Это и есть та искренность, которая позволяла этим людям говорить об очень важных вещах.

И когда я читаю о первых годах жизни «Современника»… Или Алексей Вадимович Бартошевич вспоминает, как они висели на потолке, как они пытались попасть на спектакли. И для них это было ну каким-то счастьем. Я понимаю, что это было действительно какое-то невероятное событие в жизни театра, невероятное! И то, как артисты вспоминают сегодня тех, кто стоял у истоков, – я понимаю, что это какое-то лучшее время в их жизни.

Сергей Николаевич: Я помню ваше заявление о том, что этот сезон вы хотели посвятить памяти Галины Борисовны Волчек.

Виктор Рыжаков: Это не я, это театр…

Сергей Николаевич: Это театр, да?

Виктор Рыжаков: Ну конечно же.

Сергей Николаевич: То есть это в любом случае…

Виктор Рыжаков: Это очень естественно. Ну, мы всегда говорим: «Год без Галины Борисовны». Он и есть, он продолжается – год памяти человека, который 48 лет отдал этому театру. И действительно отдал, потому что она жила театром, это была ее жизнь полностью. Она вся соткана была из этого театра, из этих людей, за которых она несла ответственность, которых она любила и переделывала, как ей казалось, и спорила, и вступала в противоречия. Она сильный человек, сильный.

Поэтому этот год, конечно же… Вот мы всегда говорим: год. Я надеюсь, что память эта будет не исчисляться какими-то датами и временем. Она есть, потому что это как бы плоть этого дома, этого театра. Это год, который… Ну, наверное, есть какие-то традиции. Мы все равно чуть-чуть себя подчиняем этому событию – уходу человека из этой жизни. И очень хочется что-то сохранить то, что, казалось бы, невозможно просто так сохранить. А это не слова, это не просто записи какие-то…

Сергей Николаевич: Это не ее спектакли даже?

Виктор Рыжаков: …и даже не ее спектакли, а вот эта интонация, ее желание и потребность, чтобы в этом доме было счастье, чтобы люди здесь были счастливыми – причем не только сотрудники этого театра, а люди, которые приходили бы сюда, получали это счастье. Как бережно она относилась и к зрителям, и к людям, которые были вокруг театра! И дети, которые рождались у сотрудников театра, которых она обожала. Как будто бы ей до всего было дело, она пыталась собрать здесь.

Поэтому, мне кажется, конечно, это очень сложная задача, но очень хочется, чтобы это получилось. И я знаю, что очень большое количество людей верит в то, что здесь возможно сохранить именно эту энергию любви, в которой рождался театр «Современник» и которая прожила здесь на протяжении очень многих-многих лет. Я думаю, что это очень интересная задача.

Сергей Николаевич: Вы однажды сказали, что в актерство чаще всего идут люди, которые умеют радоваться жизни. Ну а что вас больше всего радует в жизни?

Виктор Рыжаков: Меня радует, когда радуются люди, когда я смотрю… Ну правда, умение радоваться. Я всегда этому учусь. Вот это восхищение…

Сергей Николаевич: А вы обладаете этим даром?

Виктор Рыжаков: Ну не знаю. Ну нет, наверное, я не такой. Но вот когда я рядом с Игорем Золотовицким, то я думаю: «Ну вот как он умеет радоваться?» Он говорит: «Что ты такой мрачный?» А я не замечаю, у меня внутри… Ведь это талант – уметь еще и сохранять… Знаете, как у Володина: «Следите за своим лицом». Да? Вот нужно следить за своим лицом.

Ну, наверное, у меня это не получается. А у многих получается. И я этому радуюсь, радуюсь этим людям, которые умеют, несмотря ни на что, делиться этой радостью, не перекладывая проблем, которые, естественно, у каждого из нас есть. Потому что единственное счастье, которое может быть – это радость общения с человеком, когда ты делишься с ним какими-то очень важными вещами, иногда даже грустными, но они важные, потому что тебе хочется поделиться, потому что ты знаешь, что от этой грусти человек может стать еще счастливее.

Истории, которые рассказывал Шекспировский театр, были очень грустными, иногда очень трагическими, но после них ты мог испытать какое-то чувство счастья. Вот этот парадокс и есть парадокс театра: переживая боль, ты вдруг обретаешь счастье.

Сергей Николаевич: Спасибо, Виктор.

Виктор Рыжаков: Спасибо.

Сергей Николаевич: Это был Виктор Рыжаков, художественный руководитель московского театра «Современник».

В новых выпусках программы «Культурный обмен» мы продолжим наше театральное путешествие. Ну а пока я, Сергей Николаевич, прощаюсь с вами. Всего доброго, до свидания!

Авторизуйтесь, чтобы быстро и удобно комментировать
Авторизуйтесь, чтобы быстро и удобно комментировать
Комментарии (0)