Марина Брусникина: Если убрать из актерской профессии амбиции,которые разрушают тебя, то это прекрасная профессия

Сергей Николаевич: Здравствуйте. Это программа «Культурный обмен» на Общественном телевидении России. С вами Сергей Николаевич. Театр – это не то место, где следует искать справедливости, поэтому когда она вдруг торжествует, испытываешь особенную радость и счастье, к которым часто примешивается много печали, почему так поздно, почему такая дорогая цена. Именно это чувствовали многие театралы при сообщении, что руководителем Московского театра «Практика» стала заслуженная артистка России, режиссер и педагог Марина Брусникина. Сегодня Марина в гостях у «Культурного обмена», и мы поговорим о том, как будет складываться будущее этого театра, и о работе в Московском художественном театре, и верит ли она в справедливость.

Голос за кадром: Марина Брусникина – театральный режиссер и педагог, актриса, заслуженная артистка России. Родилась в Москве. Окончила школу-студию МХАТ (курс Олега Ефремова). В 1985 году была принята в труппу Московского художественного академического театра, а с 2002 года по совету Олега Табакова начала заниматься режиссурой. Ее первый спектакль по пьесе Виктора Астафьева «Пролетный гусь» был оценен по достоинству: режиссером Брусникиной заинтересовались Театр имени А.С. Пушкина, «Сатирикон», новосибирский «Глобус», Российский молодежный театр, Театр имени Моссовета, театр «Сфера» и другие театры. В октябре 2018 года после скоропостижной кончины мужа Дмитрия Брусникина была назначена вслед за ним художественным руководителем театра «Практика».

Сергей Николаевич: Здравствуйте, Марина.

Марина Брусникина: Здравствуйте.

Сергей Николаевич: Спасибо, что пришли. Я не знаю, уместно ли вас поздравлять с этим назначением руководителем театра «Практика» после неожиданного и трагического ухода Дмитрия Брусникина накануне нового сезона. Мне кажется, никакой другой кандидатуры и быть не могло, но мы с вами знаем, что обстоятельства по-разному могут складываться, поэтому, наверное, стоит поблагодарить Департамент культуры за это во всех смыслах мудрое и правильное решение.

И все-таки в данном случае что вы почувствовали, когда поняли, что придется отвечать за театр, в свое время порученный вашему мужу?

Марина Брусникина: Ну сначала не хотела, конечно.

Сергей Николаевич: Не хотели, да?

Марина Брусникина: Нет. Более того, я даже не хотела, чтобы Дима на себя это взваливал, потому что уже когда пошла вся эта ситуация, что по-другому нельзя было и что нужно было брать «Практику» на себя, для того чтобы как-то продолжала развиваться история, связанная с мастерской Брусникина, то я была категорически против. Там были всякие моменты очень сложные, наоборот, я ему говорила: «Ты подумай, вообще стоит ли гробить себя, свое здоровье, свою жизнь ради вот этого».

Сергей Николаевич: А это было где-то год назад, да?

Марина Брусникина: Нет, это в последний момент.

Сергей Николаевич: В последний момент все это происходило, да?

Марина Брусникина: Да, они же в принципе существовали как-то два года в этой «Практике», их туда резидентами позвали. Но потом там все усложнялась и усложнялась жизнь, там разные были причины, не хочу даже как-то сейчас в этом во всем разбираться, это все в прошлом. И в какой-то момент стало понятно: либо опять уходить, либо брать Диме это все на себя. И для меня всегда это было очень неоднозначно, скажем так. Но он так считал нужным, он все для этого сделал, даже довел все до такого логического конца, что разделили должности, что нашелся замечательный директор Мездрич. Вы поблагодарили департамент за мое назначение, я, конечно, тоже очень благодарна за это, мы все благодарны за то, что назначили Бориса Михайловича Мездрича.

Сергей Николаевич: Это решение было принято еще при Диме.

Марина Брусникина: Это было раньше, да, при Диме, и успели разделить все должности. И когда, конечно, все это случилось, то прямо категорически я не хотела… Это трудно объяснить, но реально не было никаких сил. Но потом… Непонятно срабатывает организм, извините, то нормально, то не очень, да. Но потом действительно начинаешь думать, что тогда зачем все, зачем Дима тратил столько сил, как быть тогда с ребятами, даже не с мастерской, потому что все равно она существует отдельно, а с командой, там вокруг Димы очень много талантливых ребят, которые считаются молодыми (типа Юры Квятковского, Алеши Розина, Сережи Щедрина), но они же тоже взрослые люди, им тоже надо реализовываться. Очень не хотелось, чтобы это все распалось.

Сергей Николаевич: Чтобы не расходились как-то по другим театрам.

Марина Брусникина: Ну конечно. Все равно все было сделано, для того чтобы эту команду собирать. И, наверное, в этом варианте, конечно, моя фигура всех по крайней мере внутри коллектива очень устраивала, потому что понятно было, что я буду действовать по задуманному Димой плану, все равно мы единомышленники все, сможем как-то договориться. Поэтому месяц…

Сергей Николаевич: …был сомнений и размышлений.

Марина Брусникина: …как-то я думала… Да. Но когда уже я сказала, что да, давайте мою кандидатуру обсуждайте, тогда уже Борис Михайлович вышел с предложением в департамент, и так все сложилось.

Сергей Николаевич: А то, что это был Димин проект, то есть все, что касается студии…

Марина Брусникина: Мастерской.

Сергей Николаевич: Вы же тоже принимали в этом участие.

Марина Брусникина: Да, конечно.

Сергей Николаевич: И в выборе репертуара, и в том, как складывалась вообще история мастерской.

Марина Брусникина: Ну конечно. Это же возникло, когда стали набирать этот курс, который сейчас мастерская Брусникина, и тогда время такое было, все бурлило, все менялось в театре, было много нового и интересного. И как раз выпустился курс Кирилла Семеновича Серебренникова, тоже в школе-студии уже были какие-то совершенно, много нового и интересного там происходило. И в какой-то момент, я просто помню это собрание, когда мы, педагоги курса, собрались у Дмитрия Владимировича Брусникина и решили: а что нам мешает начать пробовать помимо той системы, в которую мы все верили, работали, в общем, всегда все равно занимались таким театром живым, воспитание, скажем, молодым ребят, но тенденции-то были понятны, – почему нам не начать пользоваться всем, что наработано? И тогда стали возникать на курсе Максим Диденко, тогда возникло «Вербатим» как течение, и все это было как бы совместно поставленной задачей. И пока воспитывались студенты, конечно, я во всем этом принимала активное участие, но всегда все равно дистанцировалась. Я ведь даже в школе-студии не преподаю, только на курсе у Козака-Брусникина. Я все время уходила, я всегда работала на других курсах, потому что мне казалось, что это неправильно, что…

Сергей Николаевич: А вы хотели как-то именно дистанцироваться, это был сознательный выбор или так складывались обстоятельства?

Марина Брусникина: Мне кажется… Нет, я специально. Мне не хотелось, я ненавижу вот эту семейственность, я ненавижу, когда ты имеешь даже не право, а возможность, это только женщины знают, как это легко делается, как ты можешь влиять исподтишка на мнение. Я это все очень не люблю, поэтому я сознательно уходила на другие курсы преподавать, работала на другом курсе. Потом уже Козак-Брусникин мне сказал: «А что это ты там ставишь, а у нас нет? Давай-ка обратно», – и так я и работала всегда на двух курсах, чтобы… И сознательно, я сознательно пыталась выстраивать ситуацию, насколько это возможно, что это Димино дело, что это его как бы… Что мне нельзя ни в коем случае…

Сергей Николаевич: Как-то влиять, доминировать.

Марина Брусникина: Да, хотя, конечно, все равно, ну как, это мои дети.

Сергей Николаевич: Естественно, это было неизбежно.

Марина Брусникина: Да.

Сергей Николаевич: Вообще поразительная история вашего союза: у каждого из вас было свое имя, свой путь в искусстве, притом что имя было одно…

Марина Брусникина: Ну да, фамилия.

Сергей Николаевич: И то, что, в общем, этот путь долгие годы ограничивался Московским художественным театром, то есть это было все равно вписано в рамки МХАТ. И вот скажите, вот эта связанность вас сковывала или, наоборот, давала крылья?

Марина Брусникина: Ну как-то я никогда не ощущала. Понимаете, может быть, действительно это с самого начала, мы очень развивались параллельно, но по-разному. У Димы была абсолютно своя судьба, он очень рано попал во МХАТ, там он со второго курса стал играть все главные роли у Олега Николаевича Ефремова, и Ефремов, конечно, его бесконечно любил. У меня там сложнее складывалась актерская судьба в этом смысле, хотя я тоже пришла в театр, но гораздо позже. И я сразу начала заниматься преподаванием очень активно, а Дима с Ромой нет, они гораздо позже, им вот это ходить в 9 утра в институт, они этого не понимали. И я вот сложилась как педагог раньше, то есть у меня началось вот это свое дело. И когда они уже пришли в институт преподавать, это уже сознательно, когда Олег Павлович уже пришел, стал ректором, он Диму с Ромой так активно взял, дал им курс. Все равно это было все параллельно, и режиссурой тоже, получается… Я раньше стала делать спектакли.

Сергей Николаевич: В одном из интервью вы приводите слова ректора училища МХАТ. Когда он узнал о том, что вы собираетесь соединиться, пожениться с Димой, он вас вызвал, именно вас, и сказал о том, что в паре может быть только одна звезда, он как-то так строго предупредил вас…

Марина Брусникина: Да-да, что со мной ничего хорошего не случится в этом варианте.

Сергей Николаевич: …что вас не ждет, потому что звездой будет Дима. Вы думали об этом, или все-таки любовь побеждала и никаких вариантов вы не рассматривали других?

Марина Брусникина: Нет, конечно, побеждала любовь. Потом я как-то изначально даже помню, когда еще училась в школе, я училась в литературной школе знаменитой 232 у прекрасного литератора Льва Соломоновича Айзермана, и у нас был какой-то диспут… Мы все время на разные темы, у нас был какой-то разговор про то, что в этой профессии обязательно нужно состояться и стать кем-то, иначе это зря. И я помню, что я очень спорила с этим, я доказывала обратную точку зрения.

И так я и жила, я все время считала, что вообще если убрать из этой профессии амбиции, которые мешают жить, разрушают тебя, если убрать вот эти амбиции, то есть стремления стать кем-то, то это прекрасная профессия. В общем, это какое-то мое такое глубокое убеждение: ты занимаешься любимым делом, ты делаешь то, что ты можешь. Я не обманываю себя реально, то есть у меня впереди всегда стояло что-то другое, у меня не было такой сверхзадачи…

Сергей Николаевич: Но вы же поступили на актерский факультет.

Марина Брусникина: На актерский, но я занимаюсь прекрасной профессией, играю роль. Понятно, что хочется, чтобы давали роли, чтобы тебя ценили…

Сергей Николаевич: …чтобы эти роли были главными.

Марина Брусникина: Это понятно. Но как бы все равно у меня вначале были не амбиции, вначале все-таки, наверное, любовь к профессии.

Сергей Николаевич: К театру.

Марина Брусникина: А что касается ситуации с Димой, конечно, в первую очередь была любовь. Мне было совершенно все равно, буду я кем-то или не буду, вообще даже про это не думала, хотя разговор этот запомнила.

Сергей Николаевич: А вообще можно быть в этой профессии, в актерской профессии, я сейчас думаю о ваших студентах, о ваших учениках без вот этой амбиции во что бы то ни стало иметь эти главные роли, привлекать к себе внимание, быть центром каждой постановки?

Марина Брусникина: Ну опять-таки я не лукавлю, я считаю, что не просто можно, а нужно.

Сергей Николаевич: Да?

Марина Брусникина: Другое дело, что ты должен иметь очень много сил и энергии, для того чтобы реализовывать то, что ты хочешь, вот как бы спать в этой профессии точно нельзя, ждать от судьбы подарков точно нельзя. Но реализовывать себя ты обязан, обязан понять, что никто кроме тебя этого не сделает, чем раньше ты это поймешь, тем лучше. А все остальное... Мне только мешало и мешает… Я так воспитывалась, мы две сестры-близнецы, у нас папа нас воспитывал очень амбициозно, что вот как раз надо чего-то достичь, надо сделать…

Сергей Николаевич: …надо стараться, надо биться.

Марина Брусникина: Да, исключительно отличницами надо было быть, это все понятно. И у меня такая сестра, и она взяла как бы весь этот воспитательный удар на себя. А я все время была сзади и все время думала: «Зачем это надо? Что это такое?» Мне так это было мучительно, что мне все время говорили про то, что надо быть лучше. Поэтому тут разные точки зрения. Меня как бы спасла сестра, что я так тихо-тихо за ней состоялась…

Сергей Николаевич: …могла в этой тени находиться.

Марина Брусникина: Да. Мне кажется, это индивидуальность. Я страдала от этого, я страдала от того, что надо кому-то чего-то доказывать.

Сергей Николаевич: Я знаю, что Олег Николаевич Ефремов, мы сейчас об этом говорили, очень любил Диму. Действительно главные роли, он как-то был сразу заметен в труппе МХАТ, когда он им руководил. На вас каким-то образом вот эта приязнь распространялась, как вы думаете?

Марина Брусникина: Олега Николаевича?

Сергей Николаевич: Да, Ефремова.

Марина Брусникина: Были очень разные этапы. У него так: он очень жесткий как воспитатель, он по большому счету всегда судил. И я помню, что когда мы поступали, то я не была в его таких фаворитах, то есть я была фаворитом, я это точно знаю, у Андрея Васильевича Мягкова, скажем, но я не была фаворитом у Ефремова. После первого же знакомства на первом курсе, когда нас только собрали и мы что-то такое читали, я была страшно умная, читала умных авторов, и он просто все, и я тут же попала в фавориты.

Сергей Николаевич: Да?

Марина Брусникина: Потом на втором курсе у тебя у одной пять с плюсом по мастерству артиста, а на третьем курсе тебя просто ненавидят, потому что ты не можешь сыграть то, что от тебя требуется. Очень разные. Но в конце института, тоже там был сложный период, потому что он взял ребят, мальчиков, в театр не взял девочек, хотя обещал мне и Полине Медведевой, через 2 года только он нас взял. И вот в какой-то момент я помню, что даже не взяв меня в театр, мы в институте пересеклись, и он как бы мне сказал очень хорошие слова про меня. То есть это…

Сергей Николаевич: …было важно, да?

Марина Брусникина: Да, были какие-то моменты поддержки невероятной. Потом в театре все было опять периодами, иногда было безумно сложно, он тебя не видел и не понимал, не принимал. Я сама была во многом виновата, потому что я, конечно, его очень боялась, не было такой, наверное, еще свободы. Много времени прошло, пока я ощутила какую-то независимость. Потому что есть такие индивидуальности в этом смысле очень независимые, им все равно, кто на них смотрит и что этот кто-то говорит, – нет, у меня перед ним был, конечно, страх. И только вот уже практически в конце, когда я начала делать этот «Круг чтения», это было при Олеге Николаевиче еще, он же мне сказал: «То, что ты сейчас делаешь, – это самое главное». Вдруг он мне дал почему-то главную роль, я вообще даже в каком-то непонятном, как это могло случиться. Мы ставили спектакль Ливанова, вдруг он говорит, чтобы я играла Сару. Это что такое вообще, с какого? И когда я это сделала, это был прогон, он это видел… Я помню этот разговор телефонный, он уже очень болел, он мне сказал: «Ты молодец», – и я с этим так и живу. Так не случилось, в результате…

Сергей Николаевич: С этими словами. Все равно вы не играли, да?

Марина Брусникина: Нет, Олег Павлович пришел, он все это…

Сергей Николаевич: А вот вообще вот этот приход Табакова с другой театральной моделью – театр успеха, театр звезд, это такой большой театральный молл очень разных, очень разных спектаклей, – как вы себя почувствовали после Ефремова и Дима вот в этом пространстве театра?

Марина Брусникина: Вот смотрите, особенно в последнее время, когда ты, в общем, уже получается так, что Олег Николаевич тебя признал, принял, ты все доказал, и вдруг это все заканчивается, абсолютно я помню это ощущение, что закрылся занавес и дальше ты сама. Ты сама, у тебя за спиной нет никого, кто тебе может помочь. Но это была такая ситуация, хотя с Олегом Павловичем было так, что он уже был ректором школы-студии, он очень хорошо знал меня как педагога, более того, он очень любил меня как педагога, он всячески мне… Придя на один мой экзамен, он, помню, просто хохотал как ненормальный, потом стал очень меня поддерживать. Он все время меня звал в «Табакерку» заниматься с ребятами, он мне давал учеников. Он в этом смысле меня очень поддерживал как педагога. Но это, конечно, другое, я могла бы и остаться педагогом.

Но вот когда он пришел во МХАТ, он пришел на «Круг чтения» и все, и дальше «бери автора, делай спектакль». Какой спектакль? Вообще зачем делать спектакль? Ну сделала «Пролетного гуся», что хочешь, делай дальше, делай дальше. И дальше вот сколько лет, всегда что хочешь, то и делай. То есть, конечно, режиссером… То есть мой такой, видите, путь сегодняшний, конечно, Олег Павлович.

Сергей Николаевич: «Круг чтения». Действительно поразительно, что это как бы Ефремов благословил вас на эту историю. Потребность в каких-то авторах, которые, может быть, не очень на слуху, которых вы, в общем, зачастую открывали для широкого слушателя, зрителя, – это идет еще из вашей юности, из того самого первого экзамена, когда вы читали вот этих сложных и малоизвестных поэтов? Это такая потребность души была?

Марина Брусникина: Это литературная школа, это, конечно, любовь к литературе, к анализу. Это Олег Николаевич Ефремов, от которого мы просто, не знаю, впитали с молоком, что современный театр не может быть без современных текстов. Я и до «Круга чтения», когда просто была педагогом в школе-студии, всегда брала современных авторов, это был такой момент всегда спорный для старших педагогов. Мне всегда, когда я брала Петрушевскую, рассказывали: «Мариночка, это не Шекспир», – это с тех пор моя любимая фраза, я просто не могу. Когда тебе вот так. Этот критерий уникален, конечно, никуда не двинешься, если так думать, никуда и никогда. Ну да, наверное, это так. И потом я не понимаю, это была какая-то интуиция, когда я решила, что надо сделать эти вечера во МХАТ, почему я решила, что это должна быть только современная литература, я сейчас даже объяснить не могу. Может быть, потому что это действительно область, которой тогда вообще никто не занимался, вот никто. Вы понимаете, позже все, и театр, и «Практика» – все позже, мы… До этого 1999 год, 1998-й.

Сергей Николаевич: Я знаю, что поэты, во-первых, очень ревниво всегда относятся к тому, когда их читают.

Марина Брусникина: Ну конечно.

Сергей Николаевич: Более того, как правило, всегда бывают недовольны. А вы поэтов приглашали на свои концерты?

Марина Брусникина: Да.

Сергей Николаевич: Как они относились к этому звучащему своему слову?

Марина Брусникина: Ну вот смотрите, я как бы считаю, что мы никогда не договоримся, понятно. Есть просто прекрасная цветаевская цитата, я, к сожалению, сейчас точно ее не скажу, но я смысл скажу: когда она говорит о том, что поэт читает, для того чтобы скрыть, а актер, чтобы вскрыть. То есть как я это понимаю, поэт настолько все это сам слышит, это внутри, это твое личное, твой внутренний мир, который ты можешь выворачивать, оно есть, он звучит, ты как бы в нем и находишься. А актер должен это каким-то образом транспонировать.

Сергей Николаевич: Выразить.

Марина Брусникина: Да, на самом деле транспонировать, и дальше только степень твоего вкуса, степень твоей чуткости, степень твоего совпадения. И очень же разные мнения по поводу того, как надо читать стихи: кто-то в одно верит, кто-то в другое, кто-то в третье, и никто никогда ни с кем не договорится, это однозначно. И это я все время в школе-студии испытываю, когда ты не можешь вложить свои уши даже педагогам, ты говоришь: «Ну так нельзя!» Тебе говорят: «Почему так нельзя?» И никому ничего не докажешь, там уже просто все делятся: этот человек считает, как ты, а этот считает по-другому. Но опыт у нас был, конечно, когда мы просто сделали вечер, была эта группа поэтов 2000-х гг. – Инга Кузнецова, Амелин, Шульпяков и Тонконогов – и мы сделали их вечер и позвали их, они читали, и ребята-актера тоже читали их стихи. И вот там были люди, которые говорили, что так, как артисты, нельзя… Не зрители, а тоже околопоэтические люди, критики: «Давайте мы вам покажем, как надо, вот так нельзя, как вы».

Сергей Николаевич: И как это было?

Марина Брусникина: Никак, я на это не реагирую. Потому что нет, нельзя реагировать.

Сергей Николаевич: Но это, вы знаете, известны истории, когда Михаил Козаков с огромным пиететом и любовью стал читать стихи Бродского в присутствии Бродского, и после некоторой паузы в расчете, наверное, на аплодисменты или на какие-то восторженные слова он вдруг услышал: «Никогда больше этого при мне не делай».

Марина Брусникина: Ну понятно. Но я, например, считаю, тоже у всех свое отношение к тому, как читает Козаков, скажем, Бродского. Но вот я считаю, что очень важно слышать самих поэтов. Вот, например, надо слышать мелодику Бродского, ее нельзя разрушать. Более того, я даже актерам всегда говорю… Допустим, Давида Самойлова кто-то берет, читает. Я говорю: «Ну посмотрите на фотографию, просто посмотрите на фотографию – вы не сможете, увидев этого человека вот в этих очках…»

Сергей Николаевич: В тройных очках.

Марина Брусникина: «Вы не сможете это, вы не имеете права как-то «сентименталить» или читать по-женски. Вы посмотрите на это лицо». Мне кажется, это очень важно. Во-первых, надо слушать, как читают поэты, но это все дело в твоем вкусе…

Сергей Николаевич: Но ты не должен повторять при этом чтение поэтическое.

Марина Брусникина: Нет, конечно, ты все равно… Как мне кажется, со мной могут не соглашаться, ты обязан сохранять размер, строку, ты обязан это делать, потому что хотел бы, написал бы в строчку, хотя сами поэты иногда читают по-другому. Но опять-таки они слышат, они слышат все равно этот внутренний ритм, эти волны. То есть есть какие-то законы, которые для меня нельзя нару