Режиссер Евгений Марчелли: Для меня самое сложное во время выпуска спектакля – это поиск языка. Невозможно быстро обратить новых актеров в «свою веру», в свое понимание театра

Режиссер Евгений Марчелли: Для меня самое сложное во время выпуска спектакля – это поиск языка. Невозможно быстро обратить новых актеров в «свою веру», в свое понимание театра | Программы | ОТР

театр, режиссер, культура, Евгений Марчелли, театр Моссовета

2021-01-30T19:44:00+03:00
Режиссер Евгений Марчелли: Для меня самое сложное во время выпуска спектакля – это поиск языка. Невозможно быстро обратить новых актеров в «свою веру», в свое понимание театра
Актриса Сати Спивакова: Часто талант не равноценен и совсем не кратен личности, если она находится не в контексте этого таланта
Меценат Ивета Манашерова: Мы к коллекции относимся как к живому организму: она меняется, но каждый коллекционер мечтает что-то сделать при жизни, а не только думать, что будет после
Директор Третьяковской галереи Зельфира Трегулова: Музей в своей работе должен опираться на поддержку общества, государства, меценатов - всех, кто готов поддерживать интересные начинания
Актриса Нелли Уварова: Ты уходишь в новый проект, чтобы ощутить новую энергию через людей, режиссеров, методы, но ты уходишь, чтобы все это взять и принести «домой»
Генеральный директор театральной премии «Золотая маска» Мария Ревякина: Нужно любить театр в любом его проявлении и артистов театра, и что-то прощать, потому что без этого невозможно
Актер, народный артист РФ Евгений Князев: Каждый артист хочет признания, по-другому не может быть, иначе ты не артист
Кирилл Крок: Сегодня ни один государственный театр не может себя сам содержать. Даже с нашими доходами мы не сможем сами, не выживем без государственной поддержки
Актриса Анна Дубровская: Когда есть люди, которые готовы указать что-то неправильное в тебе, через сцену, разумеется, это вызывает только благодарность
Наталья Петрожицкая: Моя главная задача – это то, что я не певица, я – актриса музыкального театра
Игорь Ясулович: Актерам теоретизировать не надо, а надо выйти на площадку и действовать, видеть, слышать, откликаться - это главное
Гости
Евгений Марчелли
режиссёр, художественный руководитель Театра им. Моссовета

Сергей Николаевич: Здравствуйте! Это программа «Культурный обмен» на Общественном телевидении России. С вами Сергей Николаевич.

Среди множества призов, наград и титулов нашего героя есть звание, которым он особенно дорожит, – «Лучший режиссер российской театральной провинции». Это звание он получил в 2005 году. И путь его на столичные подмостки был долог и тернист. Тем не менее в этом году он становится главным режиссером Театра имени Моссовета. И все-таки свои лучшие спектакли он поставил в Театре Наций, поэтому мы решили, что эта встреча с Евгением Марчелли должна произойти именно здесь.

Женя, здравствуйте.

Евгений Марчелли: Здравствуйте, Сергей.

Сергей Николаевич: Ну, я должен начать, наверное, все-таки с поздравлений. Вы наконец-то главный режиссер в московском театре.

Евгений Марчелли: Художественный руководитель.

Сергей Николаевич: Художественный руководитель, как это называется, Театра Моссовета, особенно театра. Ну, я не знаю, квинтэссенция московского всего. Театр с такой сложной судьбой, хотя, может быть, и не отмеченный какими-то кровавыми распрями или бунтами – всем тем, чем знамениты, к сожалению, многие столичные театры. Как вас там приняли?

Евгений Марчелли: Приняли очень добродушно, очень доброжелательно. Мне кажется, как-то так очень по-свойски. Первые впечатления у меня очень приятные от встречи, от знакомства. Что еще, в общем, страшнее, потому что есть какое-то ощущение, что впереди огромное количество проблем, которые придется, естественно, решать. Как вы сказали, театр с очень непростой судьбой. Ну, театров с простой судьбой нет.

Сергей Николаевич: И не бывает на самом деле, да.

Евгений Марчелли: Театр – это организм изначально уже очень сложно замешанный на самолюбии, на конкурентности и так далее. Поэтому, конечно, конечно, не бывает театров с простой судьбой. Единственное, что меня радует – что в этом театре, в его истории, в его традициях правда нет кровопролития. Естественно, проблемы есть в любом театре, но нет такой явно выраженной…

Сергей Николаевич: Вражды?

Евгений Марчелли: …вражды и какой-то дикой и яростной борьбы. Вот это меня очень радует.

Сергей Николаевич: А скажите… Ну, этот театр все-таки овеян еще и великими именами. Как бы магия этих имен сохраняется. В какой мере они на вас влияют? Кого из тех великих актеров Театра Моссовета вы, может быть, видели на сцене?

Евгений Марчелли: Ну, на сцене я видел, пожалуй, только Раневскую.

Сергей Николаевич: Вы видели ее?

Евгений Марчелли: Да. В спектакле Юрского «Правда – хорошо, а счастье лучше». Пожалуй, вживую на сцене я видел. Видел в записях, видел что-то в спектаклях, в телевизионных версиях. Но на сцене больше вживую не видел. Ну конечно, видел Юрского. Тараторкина видел.

Сергей Николаевич: Но это уже другое поколение.

Евгений Марчелли: Да, это уже следующее поколение.

Сергей Николаевич: Следующее поколение.

Скажите, а на вас вообще как-то эти мифы и легенды влияют? Или это все-таки больше принадлежность истории?

Евгений Марчелли: Я бы очень хотел сказать, что не влияют. Но, вы знаете, влияют. И это как-то на меня все равно накладывает какую-то, я не знаю, дополнительную проблему, сложность…

Сергей Николаевич: Ответственность?

Евгений Марчелли: Ощущение ответственности. Все равно, в общем, я пришел не в театр, который организовался с нуля, где можно попробовать безрассудно и безответственно творить. Этот театр все-таки овеян и легендами, и именами, и сложной своей историей.

Сергей Николаевич: Вы как-то вошли в нашу театральную жизнь как такой enfant terrible – человек, который разрушает какие-то стереотипы, который смело берется за самые разные самые сложные проекты. В течение какого-то времени вам даже удавалось совмещать руководство двумя театрами – Омским театром и театром «Тильзит».

Евгений Марчелли: Города Советска.

Сергей Николаевич: В городе Советске, да.

Евгений Марчелли: Пять лет.

Сергей Николаевич: Да. В общем, вы такой созидатель. Вы создаете свой театр со своими актерами, со своей какой-то жизнью. Это не просто очередной режиссер пришел спектакль поставить. Вам, наверное, это довольно сложно – входить в какие-то чужие коллективы. Или наоборот – вы быстро устанавливаете контакт с актерами и все равно создаете свой театр на любых площадках, на любых подмостках?

Евгений Марчелли: Да, я стараюсь это делать. Мне на самом деле очень сложно входить в новый театр. Поэтому, может быть, я и с удовольствием принял это предложение, поработав год свободным художником. Мне казалось, что это та самая свобода, которой я всю жизнь жаждал и стремился к ней. Свобода, когда ты только постановщик и, переходя из театра в театр, занимаешься тем, что тебе нравится, что ты любишь. Это, в общем, твое дело. Но, поработав год, я вдруг понял, насколько это непростая история для меня.

Сергей Николаевич: Быть свободным художником?

Евгений Марчелли: Быть свободным художником, да. Для меня. Потому что для меня самое сложное во время выпуска спектакля – это поиск языка. И я понимаю, что за те два-три месяца, что мы общаемся в новом коллективе, в новом театре, это невозможно. Невозможно обратить артистов (я так громко скажу) в свою веру, влюбить в свое понимание театра. Поэтому приходится долго пристраиваться, искать, искать какие-то рычаги, тумблеры искать: как и где он включается?

Сергей Николаевич: Как он отзовется.

Евгений Марчелли: Да. Поэтому это оказалось очень непросто и сложно. Поэтому, конечно, когда ты работаешь в театре стационарном, в твоем театре, где ты, в общем, немножечко устанавливаешь правила, то ты потихонечку это уже понимаешь как данность. И это уже существует на уровне, ну не знаю, бессловесного понимания не репетициях. Иногда бывает, что артисту на какой-то репетиции я могу сказать: «Знаешь…» А он говорит: «Знаю». И всею. Не знаю, может быть, это по какому-то импульсу уже мы понимаем друг друга. Поэтому, конечно…

Сергей Николаевич: Лучше иметь свой театр, свою площадку, своих актеров?

Евгений Марчелли: Да. И ту самую ответственность, которую ты возглашаешь на себя, согласившись, в общем, возглавить тот или иной театр.

Сергей Николаевич: Вы знаете, готовясь к нашей встрече, естественно, я стал изучать вашу родословную. Но какие-то концы с концами не сошлись. Ваш папа – итальянец?

Евгений Марчелли: Да.

Сергей Николаевич: А как он оказался в России?

Евгений Марчелли: Папа приехал со своей семьей, со своей мамой и со своим папой – то есть мои бабушка и дедушка. Дедушка был коммунистом. И они вынуждены были бежать от фашизма, который начался…

Сергей Николаевич: Это муссолиньевская Италия?

Евгений Марчелли: Муссолиньевская Италия, да. И в 30-м году… Они много путешествовали по Европе, они были во Франции, в Бельгии. Везде их сажали. Коммунистическое движение как-то развивалось. В это время развивалось и фашистское движение в Италии. Папа даже мне немножко рассказывал про это. Он был маленьким мальчиком, умеющим играть на баяне. И его сажали во время сходок партийных, как он мне рассказывал. Он играл на баяне громко, чтобы никто не слышал, о чем разговаривают взрослые. А взрослые обсуждали, в общем, программу захвата власти, видимо.

Ну, мне кажется, что в Италии и коммунизм был немножко такой, знаете, кукольный. И фашизм был сначала кукольный. Они были почти одинакового направления: одни чуть левее, а вторые правее. Они между собой дрались. Папа говорил, что часто дрались. Ну, это всегда заканчивалось как-то полюбовно. В общем, заканчивалось всегда вином. Но чем дальше, тем было сложнее. Потом, в конце концов, их уже стали в разных странах ловить как коммунистов и сажать в тюрьму.

В общем, Советский Союз предложил политическое убежище. И была такая большая группа политэмигрантов итальянских во главе с Пальмиро Тольятти. Дедушка была одним из его… в общем, входил в его круг.

Сергей Николаевич: В его круг, да?

Евгений Марчелли: В его круг, да. И вот они приехали большой компанией в Советский Союз, приняли предложение. И так папа четырнадцатилетним мальчиком приехал в Советский Союз. Приехали они в Питер. Сходя с поезда, папа расплакался, потому что в школе в Италии им рассказывали, что русские все имеют толстые ноги, большие бороды, и они людоеды. И первого кого папа увидел – ямщика, у которого были валенки, большая борода и тулуп. Естественно, папа понял, что его сейчас съедят. Это было первое впечатление от Советского Союза.

Сергей Николаевич: Первое впечатление от России, ну, от Советского Союза.

Евгений Марчелли: А потом было все по полной программе. В общем, и лагеря. Кончилось, что папу сослали в город Фрунзе.

Сергей Николаевич: А родителей его арестовали?

Евгений Марчелли: Арестовали. Дедушка расстрелял в лагерях. Бабушка сидела долгое время в лагерях. И папа сидел. Он пошел на фронт, воевал, до 42-го года воевал, естественно, за Советский Союз.

Сергей Николаевич: Ну да.

Евгений Марчелли: Но в 42-м году вышел приказ по армии – всех иностранцев, бывших иностранцев из армии убрать, тем более что Италия была союзником Германии. Папу убрали, отправили по лагерям. И уже после смерти Сталина его отправили на поселение в город Фрунзе, где он встретил мою маму. В общем, дальше я родился.

Сергей Николаевич: Вы родились в Киргизии, да?

Евгений Марчелли: Да. И я долго не мог понять, почему я не русский и не киргиз, у меня очень странная фамилия. Я никак не мог ее привязать, какой из наций я больше подхожу. В семье не особо обсуждалась тема, что папа итальянец. Было, видимо, немножко страшновато.

Сергей Николаевич: И опасно.

Евгений Марчелли: И опасно. Поэтому когда мне исполнилось 16 лет и я пошел получать паспорт, мама убедительно просила меня, чтобы я в графе «национальность» написал русский. Я и сказал, что русский. Я всю жизнь потом, в общем, страдал от этого немножко, потому что когда мне говорили: «Марчелли Евгений Жозефович, русский», – то как-то всегда на меня подозрительно смотрели. Ну, я сам понимал, что что-то не то.

Сергей Николаевич: Что-то не то, не сходится. Скажите, а у вас был какой-то порыв в какой-то момент все-таки погрузиться в историю своей семьи?

Евгений Марчелли: Конечно.

Сергей Николаевич: Вы изучали? Какие-то документы остались?

Евгений Марчелли: Вы знаете, так это странно случилось. Это было не любопытство и не любознательность. Пока папа был жив, меня эта тема практически не интересовала почему-то.

Сергей Николаевич: Не интересовала?

Евгений Марчелли: Совсем. А вот когда папа умер, я вдруг понял, что мне нужно вообще узнать, кто я и откуда я. И тогда я начал читать… Во-первых, я начал изучать итальянский язык сам по самоучителю. И выучил его практически до момента, что я уже бытовой разговор…

Сергей Николаевич: Можете поддержать, да?

Евгений Марчелли: Да, уже свободно владел. В это время наш театр поехал в Италию на гастроли.

Сергей Николаевич: А какой театр?

Евгений Марчелли: Это город Советск.

Сергей Николаевич: А, это «Тильзит-театр».

Евгений Марчелли: Да-да-да. Мы поехали как раз на гастроли в Италию. Я встретил родственников. И как-то мы так сошлись…

Сергей Николаевич: А из какой провинции они?

Евгений Марчелли: Они живут в Турине.

Сергей Николаевич: В Турине?

Евгений Марчелли: Да. Муж моей двоюродной сестры – один из управляющих… Как же это называется? Президент фирмы FIAT.

Сергей Николаевич: Неплохо.

Евгений Марчелли: Да. В общем, родные оказались очень богатыми людьми. Это огромный клан. И мне наш продюсер, который возил нас в Италию, он сказал: «Ты знаешь, соберется вся семья, все главные люди семьи и будут обсуждать вопрос, что с тобой делать, поскольку ты нашелся». Ну, пока Советский Союз был закрыт.

Сергей Николаевич: Но папы уже не было в живых?

Евгений Марчелли: Не было, да. Ему так и не удалось побывать в Италии ни разу в жизни больше. Он всю жизнь мечтал, но не удалось. «Значит, родственники будут решать, что с вами делать – брать вас в свою семью или нет». Я его, естественно, спросил: «А что значит – решать?» Он говорит: «Ну, если они решат вас взять в свою семью, то ни ты, ни твои дети, ни дети твоих детей больше никогда не будут испытывать материальных проблем». Видимо, не взяли. Проблемы испытываем.

Сергей Николаевич: То есть вы не стали выяснять?

Евгений Марчелли: Да-да-да, я не стал выяснять.

Сергей Николаевич: И все-таки… Вот вы говорили о том, что ваша мама такая яростная коммунистка была.

Евгений Марчелли: Абсолютно! Она была парторгом. И вообще сумасшедшим и одержимым коммунистом она была.

Сергей Николаевич: А ваш отец, пройдя все эти лагеря?

Евгений Марчелли: Нет. Единственное, что он иногда говорил «дедушка Сталин». Вот это единственное. Какая-то странная любовь к власти, которая его практически измордовала.

Сергей Николаевич: Да, измордовала.

Когда вы первый раз оказались в Италии… Ну, я так полагаю, что и потом наверняка вы бывали там неоднократно.

Евгений Марчелли: Да-да-да.

Сергей Николаевич: У вас не возникало мысли там остаться? Это же, в общем, ваша родина.

Евгений Марчелли: Такой мысли особо не возникало, потому что я уже привязался к театру. Театр для меня – это все-таки немножко национальная территория. Я привязался именно к русскому театру. Я в нем вырос, я в нем работаю, я им живу.

Вы признавались, что ходили мимо Театра Вахтангова, мимо этого служебного входа и думали, что когда-нибудь вы туда войдете на правах режиссера. В общем, если мы чего-то очень хотим, мы это получаем. В конечном счете вас позвал Михаил Александрович Ульянов на постановку «Лев зимой». Да?

Евгений Марчелли: «Лев зимой» с Василием Лановым.

Сергей Николаевич: С Василием Семеновичем Лановым. Что это был за опыт?

Евгений Марчелли: Ой, вы знаете, это было для меня просто… Я работал в маленьком городе Советске, руководил театром. И он мне просто свалился… Это не потому, что как-то так меня карьера привела. Нет. Просто Богом забытый уголок, какой-то странный городской театр. Когда я приехал туда после Щукинского… А я поехал специально в маленький театр, чтобы он был неизвестный, незнакомый, неяркий. Я приехал и попал в удивительно убитый театр! Убитый театр по труппе. Триста спектаклей на селе в год нужно играть было этому театру.

Сергей Николаевич: А это невозможно.

Евгений Марчелли: Это невозможно. Артисты, конечно, все по все по селам измотавшиеся, уставшие, выпивающие, пьющие. В общем, в тяжелом состоянии была труппа! И как-то так случилось, что приехала молодежь, человек пять-шесть. Случайно. Они просто кинулись почему-то вот туда. Это был крайний Запад. Может быть, интересовало то, что…

Сергей Николаевич: Ну, это Калининградская область, да?

Евгений Марчелли: Калининградская область.

Сергей Николаевич: Совсем близко уже…

Евгений Марчелли: В городе Советске проходит граница с Литвой. Река Неман, а за Неманом – Литва. Я помню, я приехал в театр, и первое, что меня поразило – это когда на репетиции артисты сказали: «Пойдемте пообедаем в Литву». И оказывается, что это просто 15 минут нужно идти до моста, перейти – и там ресторан, и там комплексный обед. Рубль стоил. И вот это «сходить пообедать в Литву» – для меня это было, конечно, стимулом потрясающим. Мне кажется, что многие туда ехали, чтобы «пообедать в Литве».

И вот так пришла молодая группа артистов. В общем, удалось как-то так нам вместе поработать. А потом ушел главный режиссер. Фантастический режиссер Петр Шумейко ушел в Смоленск и предложил мне остаться главным поработать, попробовать. Я, конечно, не хотел, но он говорит: «Попробуй, попробуй. Если не получится – приезжаешь ко мне в Смоленск, спокойно работаешь у меня очередным режиссером», – и так далее.

И я допробовался до такой степени… В общем, как сказать? Когда ты еще молод и у тебя еще не сформировалось ощущение, как нужно строить театр, и тебе позволено все… А пришли 90-е годы. Тогда, в общем, государству было все равно. Никто не контролирует, что мы делаем. Никто на это не обращает внимания. Да и зарплату, в общем, не платили, поэтому можно было делать все.

И мне удалось… Мне очень повезло в жизни! Мне удалось в государственном театре сделать буквально все, что я хотел, все глупости осуществить. И очень большой эффект… В общем, я добился того, чтобы… В театр и так не ходили. А при моем руководстве просто совсем перестали ходить.

Сергей Николаевич: Ха-ха-ха!

Евгений Марчелли: И это было мое самое серьезное достижение.

Сергей Николаевич: Что вы играли в пустом зале?

Евгений Марчелли: На одного зрителя играли.

Сергей Николаевич: И такое бывало?

Евгений Марчелли: Было.

Сергей Николаевич: А как же вам верили актеры на самом деле, а?

Евгений Марчелли: А я авантюрист. И артисты тоже артисты тоже авантюристы. Их достаточно завести и сказать: «Ребята, раз в жизни, больше такого никогда не будет. Пришел один человек, он купил билет в кассе». Причем он был проезжий, ему нечего было делать вечером. Он в гостинице рядом жил и думает: «Дай-ка схожу в театр». Купил билет. Оказался один. Как только он понял, что он один, он хотел уйти. Но я попросил все двери закрыть. В общем, мы его силой заставили сидеть в зале и смотреть. А в это время у нас на сцене шел массовый спектакль, еще приглашенная большая массовка. Я вышел за кулисы и говорю: «Ребята, у нас в зале…»

Сергей Николаевич: А что за спектакль?

Евгений Марчелли: «Маскарад» Лермонтова.

Сергей Николаевич: «Маскарад»?

Евгений Марчелли: Я им говорю: «Ребята, такое бывает раз в жизни, больше такого не будет. Вы можете себе представить – вот сейчас у вас есть возможность человеку, который случайно зашел от дождя, помочь полюбить театр на всю жизнь или забыть, что такое театр вообще». Вы знаете, мне кажется, лучшего спектакля не было.

Сергей Николаевич: В вашей жизни?

Евгений Марчелли: Да.

Сергей Николаевич: Они так играли?

Евгений Марчелли: Артисты играли так отчаянно, что просто, знаете, насмерть. И этот человек стал потом сначала нашим любителем, потом – покровителем, а потом – меценатом. Нам с ним даже очень повезло.

Сергей Николаевич: Ну, мы далеко отошли. Хотелось, естественно, поговорить о «Тильзит-театре». Но ото «Льва зимой» и Театра Вахтангова…

Евгений Марчелли: Да. И вдруг я получаю предложение от Михаила Александровича Ульянова – ну, не впрямую, естественно. От Ульянова звонок: «Мы вас приглашаем в Вахтанговский театр на переговоры о постановке спектакля». Я приезжаю в театр, захожу в кабинет Ульянова. И естественно… Знаете, когда ты живешь в провинции… А я уже лет десять, ну, может быть, пять лет жил. Ну, у меня уже другой мир, маленький.

Я захожу и вижу Ульянова, который для меня бог. Я в кабинете. У него в кабинете было кресло очень неудобное, вот такие высокие ручки были. Я вот так сел – и совсем провалился. Я сижу, как воробушек. И мне так неловко! Он меня спрашивает: «Женя, как вы отнесетесь к тому, что я вам предложу поставить спектакль у нас в театре». И я даже не очень понимал, что… Неужели это ко мне? Это ко мне с такой ответственностью? Я говорю: «Ну, вы знаете, да, я с удовольствием. Но, вы знаете, я так боюсь. Я не знаю…» Он говорит: «Ничего не бойся, все в порядке. Сейчас придет Василий Семенович Лановой, ты с ним поговори».

А Лановой тоже для меня был… Ну, Лановой. И приходит Василий Семенович Лановой, мы с ним знакомимся. Я думаю… А мне нужно задать ему главный вопрос. Я говорю: «Василий Семенович, скажите мне честно, а вам режиссер нужен в принципе? Или я буду формально сидеть в зале?»

Сергей Николаевич: Да-да-да.

Евгений Марчелли: Он мне говорит: «Что ты? Что ты? Что ты? Мне режиссер нужен. Я шага не делаю без режиссера». Ну, как бы так сказал. И я понял, что все будет в порядке, мы с ним будем работать. Ну и потом началась работа.

Конечно, на работе все было. Но я вам скажу, что я благодарен Василию Семеновичу Лановому, потому что он был локомотивом этого спектакля, он его тащил на себе, тащил молодежь. Он горячий! Я думаю: «Ну надо же, сколько в человеке сил!» Он каждое утро приезжал с какой-то творческой встречи: сегодня из Баку, завтра из Владивостока. Всегда, всегда откуда-то прилетал – и не репетицию! И всю репетицию он… Знаете, 120 градусов.

Сергей Николаевич: Вообще это свойство актеров. Даже в английском языке, в голливудской терминологии есть такой термин star quality – «звездное качество». Вот с этим качеством надо родиться или все-таки его надо как-то воспитать в себе?

Евгений Марчелли: Я не знаю…

Сергей Николаевич: Научиться этому можно или нет?

Евгений Марчелли: Мне кажется… Научиться, наверное, можно. Но лучше родиться.

Сергей Николаевич: Родиться?

Евгений Марчелли: Да. Мне кажется, что эта энергия…

Сергей Николаевич: То, что вы рассказываете о Лановом – это то, что называется star quality. Или ты выдаешь это, или… не выдаешь. Или ты уже не Лановой.

Евгений Марчелли: Да. Ну и потом мне Михаил Александрович предложил вторую работу – «Отелло». Это я уже ставил с Симоновым и с Маковецким. Это уже чуть помладше поколение, следующее поколение. Я совсем уже подружился с театром. И как-то мне уже было немножко легче. В общем, это была вторая моя работа с этим театром.

Сергей Николаевич: Но при этом «Тильзит-театр» оставался.

Евгений Марчелли: Оставался. «Тильзит-театр» оставался практически всегда. Вот только в Ярославль я ушел – и, пожалуй, тут я закончил.

Сергей Николаевич: Но еще же был Омск, как я понимаю.

Евгений Марчелли: Омский был, да. Пять лет.

Сергей Николаевич: Пять лет в Омске. Как вам удавалось все это совмещать?

Евгений Марчелли: Я не знаю. Не удавалось.

Сергей Николаевич: Не удавалось?

Евгений Марчелли: Нет, не удавалось. Я проводил, знаете (я считал), по три месяца в поезде. Я почему-то самолетом один боюсь… Не то слово – «боюсь». Не испытываю комфорта, вот так. Когда мы летим на гастроли с кем-то, то я свободно и легко. А когда один, то… В общем, я старался ездить поездом.

А поскольку Омск и Советск находятся на разных территориях географически, то приходилось много ездить. И я один раз посчитал: я провел в году три месяца в поезде! Просто четверть года тупо провел в поезде. Но зато это дает возможность подумать, потому что в поезде ничего другого ты делать не мог. Это сейчас ты можешь включить, какие-то планшеты, устройства, девайсы и смотреть что-то.

Сергей Николаевич: И что вы делали?

Евгений Марчелли: Лежал и думал, лежал и думал. Три месяца в году пролежать в купе и думать: думать о спектаклях, думать о театре, думать о том, как лучше строить, и так далее. Поэтому мне кажется, что это очень хороший момент. А такой момент остановки в жизни очень нужен.

Сергей Николаевич: Такие паузы, да?

Евгений Марчелли: Паузы, да-да-да.

Сергей Николаевич: При этом тебя все равно везут.

Евгений Марчелли: Тебя везут.

Сергей Николаевич: От тебя ничего не зависит. Ты не можешь…

Евгений Марчелли: Ты не можешь выйти. Ты должен…

Сергей Николаевич: …доехать.

Евгений Марчелли: Ты принимаешь эту данность и невольно… Это такая медитация. Фантастическая медитация!

Сергей Николаевич: Но это были два абсолютно разных театра.

Евгений Марчелли: Два разных. В Омске был богатейший театр, покровительство губернатора. И его называл имперским театром, с амбициями имперскими. Естественно, когда губернатор… А губернатор был председателем попечительского совета театра. Он приходил в театр и все время спрашивал: «Что вам нужно?» Ну и когда артисты начинали говорить: «Нам бы какой-нибудь фестиваль…» – он: «Подождите. Какой?» И он завелся на самый крупный, самый крупный европейский. Это был фестиваль «Академия», в который были вложены миллионы. Лучшие театры мира приезжали в Омск: Комеди Франсез, Лондонский театр… Ну, такое бывает? Это в Омске губернатор так…

Сергей Николаевич: Так любил искусство и покровительствовал театру.

Евгений Марчелли: Он не любил. Он даже мне признавался, что понимал политически… У него была ставка – хоккейная команда «Авангард», которая стала в то время чемпионом страны, и искусство, театр. И он мне говорил: «Знаешь, я уверен, что театр нужен хотя бы только для того, чтобы понизить процент наркозависимых людей». Вот он считал, что театр в этом смысле играет определенную роль. Наверное, правда играет.

Сергей Николаевич: Такая терапевтическая роль, психотерапевтическая?

Евгений Марчелли: Просто отвлекает огромное количество народа…

Сергей Николаевич: От наркотиков?

Евгений Марчелли: От наркотиков, да.

Сергей Николаевич: Потрясающе!

Евгений Марчелли: И это, я думаю, здорово, когда такие мотивы.

Сергей Николаевич: Слушайте, ну когда есть такой покровитель, когда у театра такая поддержка, вы не хотели там все-таки как-то осесть и заниматься только Омским театром драмы?

Евгений Марчелли: Хотел, хотел, хотел, да-да-да. Мне удачно удалось поработать в богатейшем театре, где любые возможности, где можно пригласить любого режиссера мира, где можно любые деньги потратить на сценографию, на актеров.

Сергей Николаевич: На постановку.

Евгений Марчелли: Да. И в это время я работаю в самом бедном театре города Советска, где не только тебе не могут твое какое-то желание реализовать, а даже билет, условно говоря, на автобус не оплачивается артистам, когда они едут на работу. Ну, я условно называю. Это копеечные дела, а у театра не было возможности. Знаете, когда проедешь трое суток в поезде – раз! – и бедный театр, театр, который ни на чем строит свою жизнь. И через трое суток ты в театре… Мне так нравилось эти два противоположных контраста.

Сергей Николаевич: Вот такие качели, да?

Евгений Марчелли: И творческие проекты… Я скажу, вы знаете, удивительно, но я понял одну вещь просто реально на своем примере, что деньги в театре практически ничего не решают. Они чуть-чуть могут помочь, но они не решают ничего.

Сергей Николаевич: В том смысле, что Омск вас разочаровал все-таки?

Евгений Марчелли: Нет. Меня не разочаровал Советск.

Сергей Николаевич: Ха-ха-ха!

Евгений Марчелли: И я так понял, что, в общем, можно…

Сергей Николаевич: Можно и так, и так, да?

Евгений Марчелли: Можно жить и в бедном, и в маленьком театре, но быть счастливым и востребованным в творчестве. В общем, на творчество это не влияет. Например, минимализм иногда даже усиливает…

Сергей Николаевич: Что касается минимализма, то с вами связан такой устойчивый за вами миф – то, что вы любите раздевать актеров, раздевать актрис. И наготы в ваших спектаклях, по крайней мере ранних, было немало.

Евгений Марчелли: На самом деле это миф. Но я вам признаюсь, что, конечно… Ну, слово «люблю» – это неточное слово. Вы знаете, это бывает. Это одно из средств. Обнаженная натура – это одно из самых сильных средств воздействия в театре. Поскольку я люблю театр все-таки эпатажный, театр эпатажной эмоции, театр – ну как бы сказать? – возбуждающий, театр эмоционального ожога, как я его называю, мне всегда хочется, чтобы человек, вышедши из театра, испытал какой-то эмоциональный ожог, чтобы что-то его…

Ну, я сам это люблю в театре получать, получаю от этого колоссальное удовольствие. Мне кажется, я с этим эмоциональным ожогом приобретаю энергию жизни, которая во мне почему-то угасает со временем. А вот когда это случается со мной, то во мне сразу возникает желание жить. Вот какая-то энергия жизни.

Поэтому, конечно, мне хочется использовать максимальное количество самых выразительных средств, естественно. Ну что в природе может быть красивее, не знаю, обнаженного женского тела? Начиная с искусства времен Греции… Вся скульптура – это обнаженная натура. Поэтому, конечно, когда есть возможность… Но мне кажется, что я это использую настолько… использовал и использую настолько аккуратно, настолько… Я десять раз это все додумаю, доделаю. Думаю: «А надо ли?» И вот когда уже крайняя необходимость, и ты понимаешь, что да, то тогда ты это используешь. Но это ни разу, мне кажется, не было пошло.

Сергей Николаевич: Тем не менее в какой-то момент вы прощаетесь и с Омском, вы прощаетесь и с «Тильзитом» и перебираетесь в славный город Ярославль.

Евгений Марчелли: Да.

Сергей Николаевич: В старейший российский театр – имени Федора Волкова, с которым связан огромный ваш период жизни, очень плодотворный: и замечательные спектакли, и первые «Маски». И какое-то такое абсолютное признание и знание, кто такой Евгений Марчелли, в общем, связано во многом и с Ярославлем.

Все-таки немножко поясните. Вот эта интрига, эта коллизия, возникшая с Александринским театром, вашего предполагавшегося сотрудничества с Валерием Фокиным, и соединение двух старейших русских театров – Александринского театра и Театра Федора Волкова, которая ничем не закончилась. Точнее, закончилась вашим уходом из театра, где вас любили и, безусловно, вы были очень важной фигурой. Как вам кажется, вот это слияние и поглощение, о которых столько сейчас говорят, – насколько это вообще возможно в нынешней театральной ситуации?

Евгений Марчелли: Вы знаете, мне и тогда, и сейчас казалось и кажется, что это достаточно простая и формальная вещь, которая давала возможность двум старейшим театрам соединиться. Причем я не очень понимал мотив Александринского театра, ну, того же Валерия Фокина, когда он мне эту идею предлагал.

Сергей Николаевич: А это была его идея?

Евгений Марчелли: Идея его, да, он ее предложил. Мы ее долго обсуждали, несколько лет мы ее обсуждали. Потом с Министерством культуры мы говорили. Но я истинно его мотива не понимаю, кроме как… В общем, скажу так: не понимал, потому что это выгоды Александринскому театру никакой не приносило.

Но зато это приносило колоссальную выгоду театру Ярославля. Во-первых, это объединение называлось бы Первый национальный театр России. Это Министерство культуры официально дало такое название нам. Это Первый национальный театр России. Есть Национальный театр в Англии, есть Национальный театр во Франции. А это был бы в России. У нас нет Национального театра. Есть театры федерального подчинения, но Национального нет. Это объединение было бы первым. И логично, что оно бы состоялось в случае, если бы два старейших театра…

Сергей Николаевич: …соединились.

Евгений Марчелли: А что такое соединение? Соединение – это создание новой дирекции театра, которая, конечно, находится, базируется в Москве.

Сергей Николаевич: В Москве?

Евгений Марчелли: Да, базируется руководство театра. Но у нас и так было руководство в Москве. Министерство культуры – наше руководство. Мы были федеральным театром. Поэтому если наше управление находится на этой улице, а не на этой, то для театра это не меняло… никаких изменений. Но для театра финансирование увеличивалось на несколько порядков. Увеличивалась возможность гастрольной деятельности, которая была бы совместной с Александринским театром. Нам давали площадку в Москве – тот самый театр, который строили…

Сергей Николаевич: В Коломенском.

Евгений Марчелли: В Коломенском, да. И эта площадка была бы отдана Министерством культуры этим двум театрам, чтобы у нас в Москве возникла своя площадка. Мы пока договаривались так: два дня на этой площадке работали мы, а четыре дня или пять дней работает Александринский театр. Но два дня в неделю у нас постоянная площадка в Москве. Все-таки Ярославль – город не очень большой, там 400–500 тысяч жителей. И любой спектакль там идет два-три сезона. А имея площадку в Москве, мы… Во-первых, расширение зрительской аудитории. Во-вторых, жизнь спектаклей увеличивается.

То есть ни одного момента, который бы меня смутил, не было. Кроме эмоционального, когда говорили: «А вы знаете, что вас завтра могут в любую секунду убрать?» Я пытался всем оппонентам, с кем мы общались, сказать: «Дело же не во мне. Меня могут убрать. Я не понравлюсь новому руководству – меня уберут. Но у театра будет другой статус, другие возможности: гастрольные, фестивальные, финансовые». Мы можем играть параллельные спектакли – артисты Александринки приезжают в Ярославль, а наши ездят играть туда. И мы договаривались о названиях, в которых были бы эти артисты.

В общем, я для себя не видел ничего ужасного. Но почему-то театральная общественность, а особенно…

Сергей Николаевич: В Ярославле?

Евгений Марчелли: В Ярославле. Вышли с плакатами. Они решили, что театр отдают… он станет филиалом Александринки, он потеряет свою самостийность. Хотя название – имени Федора Волкова – сохранялось, безусловно. А потом, театр как здание все равно находится в городе.

Сергей Николаевич: Он оставался там.

Евгений Марчелли: Его вывезти нельзя. Ну хорошо, труппа меняется. Но она и так меняется. Город никак не влиял на выбор репертуара. Город говорил: «Мы перестанем чуть-чуть регулировать процесс выбора репертуара». Так город и так никакого участия не принимал. Город не помогал… За мое время работы в этом театре (а это десять лет) ни одной квартиры, ни одного проекта городского. То есть вообще никак. Театр жил сам по себе, а город – сам по себе.

И тут вдруг город весь восстал – с вилами, с плакатами. Революция! Что я, варяг, отдаю театр в Петербург, а город лишается своего главного достижения, смысла и так далее. В общем, какая-то чушь непонятная.

И до сих пор я не очень понимаю, что случилось. Почему то, что должно было принести огромное количество положительных дивидендов, привело к таким странным… В результате театр изменил статус – он сейчас стал театром национального достояния. Я считаю, что хотя бы это уже было не зря. Тут уже как бы губернатор обратился к президенту поддержать предложение и дать театру статус национального достояния.

Сергей Николаевич: И повышается финансирование, я так понимаю?

Евгений Марчелли: Я думаю, что только ответственность повышается. Никакого финансирования, ничего.

Сергей Николаевич: Не более того?

Евгений Марчелли: Да. Только ответственность. То есть теперь уже нельзя так безответственно в нем работать, как можно было при мне.

Сергей Николаевич: Женя, скажите, все-таки все эти потрясения… в какой-то момент все это закончилось инфарктом для вас.

Евгений Марчелли: Ну, это нормально. Мне кажется, что любая актерская… режиссерская судьба связана все-таки с сильными сердечными нагрузками.

Сергей Николаевич: Режиссерская профессия.

Евгений Марчелли: У меня был просто момент один, когда я ушел из Омска на короткое время почему-то вдруг. Вот был период, когда… А, меня просто пригласили поработать в кино. И мне очень захотелось это попробовать.

Я работал на «Амедиа», снял 20 серий фильма «Любовь как любовь». Тогда шел такой длинный сериал, 200–300 серий было. Потом меня назначили главным режиссером сериала «Татьянин день». И на актерских пробах, в общем, у меня случилась история, перед первым съемочным днем, ночью случился инфаркт. Я загнался, конечно, потому что каждый день по 12 часов работаешь, через каждые полчаса ил 40 минут перекур. Я курил – кофе – курил – кофе. В общем, я так себя немножко…

Сергей Николаевич: Загнал, да?

Евгений Марчелли: Загнал, да. Ну, это нормально. Я и понимал, что придет момент в жизни, когда мне вдруг сверху будет сказано: «Стоп! Курить больше не будешь. И вообще будешь вести правильный образ жизни». Что я сейчас и делаю.

Сергей Николаевич: Но на самом деле к правильному образу жизни подтолкнула, я так полагаю, и сейчас нас всех пандемия, все эти ограничения. Как вы вообще себя почувствовали в этой ситуации?

Евгений Марчелли: Сначала – ужасно.

Сергей Николаевич: Ужасно, да?

Евгений Марчелли: Сначала – ужасно просто. А потом, знаете, так привыкли… Я один жил, моя семья уехала к родным. Я жил один в Москве, в немножечко чужом городе для меня. Я еще не успел как бы сродниться с Москвой. Я жил один.

И сначала мне было грустно. А потом я начал получать такое удовольствие от радости общения с самим собой, от режима, когда ты после завтрака опять можешь лечь спать, когда завтрак может быть в четыре часа дня. И все. И времени нет. Ты делаешь всегда то, что ты хочешь. Тебе не нужно выспаться, чтобы завтра рано вставать. Завтра не наступит никогда, пока ты сам себя не выключишь. И вот эта свобода…

А у меня еще есть собачка, я с ней гулял когда хотел. Можно было гулять только с собачкой. Естественно, не на 100 метров, я уходил дальше. Меня пару раз остановили, и я сделал вид, что я немножко приезжий, я ошибся расстоянием. Ну, ничего страшного, проскакивало.

В общем, я понял, что это для меня была та самая пауза, как те поезда. Пандемия – это была для меня та самая пауза, чтобы как-то немножко одуматься, как-то так на себя посмотреть со стороны, изнутри себя услышать. Так что это было хорошее время.

Сергей Николаевич: Мы с вами находимся в Театре Наций, где у вас идут три спектакля.

Евгений Марчелли: Два.

Сергей Николаевич: Два сейчас, да?

Евгений Марчелли: Да.

Сергей Николаевич: В театре, с которым определенный этап жизни тоже у вас связан. Что этот театр для вас значит?

Евгений Марчелли: Ой, знаете, он очень многое значит! Во-первых, когда меня Женя первый раз пригласил… Конечно, мне было уже чуть легче, я в Москве уже все-таки немножко работал. Вахтанговский театр – театр очень непростой. Его нужно было принять, вжиться в него. И мне казалось, что второй раз легче.

А когда я узнал, что в театре нет труппы, что набираются актеры на каждый спектакль – это меня очень порадовало. Вы знаете, когда ты как бы на первой репетиции, то фактически ничего не должен артистам. Они приходят уже радостные оттого, что их пригласили в этот проект. И они на тебя смотрят не с позиции: «Ну-ну! Что он там тут сейчас явит?» А они с радостным желанием услышать тебя и понять: «Раз тебя пригласили сюда – значит, ты, наверное, что-то можешь. А раз ты что-то можешь, то мы готовы это понять».

И вот это колоссальная разница, которую я почувствовал именно в этом театре, в отличие ото всех других. Я приходил сюда на первую репетицию не как предмет для внимательного рассмотрения, а наоборот – как человек, к которому люди приходили с огромным желанием услышать меня. То есть я мог даже, может быть, не очень громко говорить, а они все равно меня слышали.

Сергей Николаевич: Ну, сейчас не принято так говорить: ваш последний спектакль. Ну, тем не менее по времени это, безусловно, последний спектакль, он был поставлен здесь – в Театре Наций, «Страсти по Фоме». С замечательным актером Авангардом Леонтьевым. Вот как у вас произошла эта встреча?

Евгений Марчелли: Очень любопытно! Конечно, я и знал артиста Авангарда Леонтьева, и как-то он мне нравился. Я его видел в фантастических ролях, у Фокина я видел в спектакле. И вдруг мне Женя говорит: «Давай придумаем спектакль на Авангарда Леонтьева». И назвал… А это Фома Опискин.

Сергей Николаевич: Да-да-да, повесть «Село Степанчиково».

Евгений Марчелли: В общем, я эту работу сам… Сначала Ярослава Пулинович написала сценарий, и мы его приняли к работе. Но потом у меня было лето перед работой. И когда я сам начал уже читать и понимать, что это уже завтра надо делать, я вдруг понял, что я хочу написать… не написать, а собрать из того, что есть у Достоевского, собрать и скомпоновать таким образом, чтобы получилось немножко другая история. Да не немножко, а в принципе другая. И мне это удалось. Я Жене предложил, Женя говорит: «Давайте, пожалуйста».

А дальше состоялась встреча. Я все время боялся. Ну, во-первых, Авангард, конечно, мало того что он замечательный артист, он же еще и педагог, он же еще и режиссер. Ну как работать с режиссером? Это же всегда кажется…

Так же, как с Райкиным. Я до этого ставил у Райкина. В общем, я тоже испытывал огромный испуг. Но когда я пришел вдруг к Райкину, не знаю, где-то после второй или третьей репетиции, а он – как школьник. Вот серьезно, не поверите. Как школьник буквально. Он шутит не репетиции, хулиганит на репетиции, скачет.

Я у студентов его спрашиваю… А в спектакле играют только его студенты. Я спрашиваю: «Скажите, а он всегда такой?» Они говорят: «Да что вы? Когда он режиссер, попробуй тут хоть шуточку…» А сам хулиганит на репетиции, что-то придумывает! В общем, совершенно другой. Актер абсолютный!

Поэтому, когда я оттуда уже переходил сюда, мне Райкин же и сказал: «Ты сейчас встретишься с Авангардом. Ты его не бойся. Он такой же ребенок. С ним надо только… Вот чтобы сначала он тебя не испугался».

Ну, я скажу, в общем, как-то так оказалось, что мы друг друга как-то по-человечески, не знаю…

Сергей Николаевич: Почувствовали?

Евгений Марчелли: …почувствовали или поняли. В общем, дальше работает сплошное удовольствие.

Сергей Николаевич: Вы как-то сказали: «Театр должны делать люди, которые много хотят и мало умеют».

Евгений Марчелли: Вы знаете, это мое странное, такое немножко парадоксальное убеждение. Чем ты больше умеешь (вот это такая удивительная странность), чем ты мастереешь, тем менее интересный театр ты делаешь. Вот я не знаю, почему так происходит. Наверное, слишком много ты контролируешь. Ты знаешь, что это плохой вкус, это неправильно. Самый неинтересный театр для меня – это правильный театр. А мастера делают правильный театр. Они знают – как.

Сергей Николаевич: Как надо.

Евгений Марчелли: Вот когда дилетант приходит, он не знает ничего. Все на ощущениях, все мимо. Я иногда смотрю на работы дилетантов – и, знаете, они меня потрясают. Меня потрясает абсолютное незнание театра. Но такое количество желания и энергии! И какие-то приемы используют…

Вы меня простите, я один раз видел спектакль… Ну, я могу это отнести к слову «дилетант».

Сергей Николаевич: Да-да-да.

Евгений Марчелли: Просто я вам скажу: «Чайка» Бутусова. Четыре часа я смотрел одну из премьер. Или пять часов он шел? Он меня возмущал все пять часов. Я сидел и возмущался. И я не мог глаз оторвать! Это спектакль, который на меня произвел такое сильное впечатление! Хотя он весь построен неправильно.

И вот эта неправильность в мастере – это, мне кажется, заслуживает особого уважения. Когда мастера умеют делать неправильно… Я понимаю, неправильно делают дилетанты, да. Но зато у них есть шанс стать мастером. А, как правило, у мастера уже нет шанса стать дилетантом, он слишком… Знаете, как часто я сам себя измучиваю: «Ну нет, это слишком правильно, это слишком…» И нужно искать ходы, ходы, ходы, чтобы быть неправильным. В общем, все под сомнением.

Сергей Николаевич: Спасибо большое, Женя.

Это был Евгений Марчелли, художественный руководитель Театра имени Моссовета. А я, Сергей Николаевич, прощаюсь с вами. Всего доброго, до свидания!

Авторизуйтесь, чтобы быстро и удобно комментировать
Авторизуйтесь, чтобы быстро и удобно комментировать
Комментарии (0)