Андрей Могучий: Театр не может быть закостеневшим, театр не может быть вчера, исключено, и не может быть завтра, театр может быть только сегодня

Гости
Андрей Могучий
заслуженный деятель искусств РФ

Сергей Николаевич: Здравствуйте. Это программа «Культурный обмен» на Общественном телевидении России. С вами Сергей Николаевич, мы в Петербурге, и я рад приветствовать вас в одном из самых прекрасных театров нашей страны, Большом драматическом театре имени Г.А. Товстоногова. Сегодня нам предстоит встреча с его художественным руководителем Андреем Могучим. О нем известно, что он пришел в театр с улицы, и хотя за его плечами и легендарный «Формальный театр», созданный им, и несколько успешных сезонов на сцене Александринского театра, тем не менее славу новатора и создателя новой театральной реальности ему принесли его замечательные уличные шествия, хепенинги и площадные действа, в которых он непревзойденный мастер. В какой мере это соотносится с эстетикой Большого драматического театра имени Г.А. Товстоногова, как Андрей Могучий собирается отмечать 100-летний юбилей театра – об этом и о многом другом мы сегодня с ним и поговорим.

Голос за кадром: Андрей Могучий – театральный режиссер, педагог, заслуженный деятель искусств Российской Федерации. В 1984 году окончил радиотехнический факультет Ленинградского института авиационного приборостроения. В 1989-м стал выпускником кафедры режиссуры и актерского мастерства Ленинградского института культуры. В 1990 году основал независимую театральную труппу «Формальный театр». Ставил спектакли в Александринском театре, театре «Балтийский дом», Финской театральной академии, Театре Наций, театре «Приют комедианта». Сотрудничал с Московским пасхальным фестивалем Валерия Гергиева, работал в опере, был режиссером балетного спектакля «Silenzio» Дианы Вишневой. Весной 2013 года возглавил Большой драматический театр имени Г.А. Товстоногова.

Сергей Николаевич: Андрей, здравствуйте.

Андрей Могучий: Здравствуйте.

Сергей Николаевич: Вы знаете, я с удивлением обнаружил, что в нашем прошлом есть две страны, с которыми связаны с, может быть, яркие впечатления детства. И вы, и я были приблизительно в одно и то же время на Кубе, а потом вы оказались в Монголии, в которой я был раньше…

Андрей Могучий: Чуть-чуть?

Сергей Николаевич: Чуть-чуть.

Андрей Могучий: Понятно.

Сергей Николаевич: Так что вот эти неожиданные две страны, вдруг как-то я очень хорошо себе представил это юное существо в Гаване…

Андрей Могучий: Юное.

Сергей Николаевич: Да-да. Сколько вам было? – 5 лет?

Андрей Могучий: Мне совсем мало было, что вы.

Сергей Николаевич: Совсем, да?

Андрей Могучий: От двух до пяти.

Сергей Николаевич: От двух до пяти.

Андрей Могучий: Как звучит, правда.

Сергей Николаевич: Бессознательное достаточно состояние, и все же…

Андрей Могучий: Но тем не менее.

Сергей Николаевич: Эти запахи, этот цвет. Я вдруг грешным делом подумал: может, вас родители водили на карнавал, там же устраиваются карнавалы?

Андрей Могучий: Ну разумеется, конечно.

Сергей Николаевич: И вообще это Cuba, qué linda es Cuba, это Че Гевара…

Андрей Могучий: Я его видел.

Сергей Николаевич: …это еще молодой Фидель…

Андрей Могучий: Говорят, я его видел. Фиделя я помню, Че Гевару не помню. Но я помню, кстати говоря, у нас стоял такой большой американский телевизор, по которому ведущий новостей говорил со слезами, что Че Гавара уехал…

Сергей Николаевич: 1967 год, он уехал.

Андрей Могучий: Да, и это была такая…

Сергей Николаевич: И потом вышли банкноты с его портретами.

Андрей Могучий: Ну про банкноты уже не ко мне, с этим хуже.

Сергей Николаевич: С этим было хуже.

Но тем не менее вот этот какой-то воздух другой жизни, другой культуры, вообще другого какого-то мироздания – вы его как-то впитали? Вы почувствовали это? Или это уже какая-то, в общем, литература, если говорить, к этому обращаться?

Андрей Могучий: Нет, не литература. Я на самом деле с возрастом уже начал анализировать…

Сергей Николаевич: Осознавать, анализировать.

Андрей Могучий: …почему это я вдруг здесь и сейчас этим занимаюсь и то качество, в котором я этим занимаюсь, – я думаю, что все оттуда, конечно. Все сценарии формируются, наверное, можно так предположить, где-то примерно вот в этой бессознательный возраст, прописывается что-то там в мозгу. Поэтому как бы вот этот воздух, все, что вокруг меня творилось тогда, там масса всяких историй, естественно, есть, которые мама мне рассказывала, я уже даже путаю, что мама рассказывала или папа, а что я сам помню. Но, конечно, эти вещи во мне живут. Я думаю, что я их реализую, всю жизнь их реализую.

Сергей Николаевич: Они какие-то посылают все время вам импульсы, да?

Андрей Могучий: Конечно, во всяком случае все поперек на самом деле.

Сергей Николаевич: Да, поперек всему, да.

Андрей Могучий: На самом деле я так могу сформулировать.

Сергей Николаевич: Если анализировать и прослеживать ваш, грубо говоря, творческий путь, то это именно всегда как бы против всякой логики и мимо всего…

Андрей Могучий: Через невозможное, вот так бы я сказал.

Сергей Николаевич: Через невозможное.

Чтобы уже как бы закрыть тему детства – Монголия: степи, Сухэ-Батор, я не знаю, Улан-Батор, какая-то совершенно другая природа, другой менталитет, такая буддистская страна…

Андрей Могучий: Ну на самом деле в чем-то они схожи: и там, и там коммунизм…

Сергей Николаевич: Да, и там, и там коммунизм.

Андрей Могучий: А дальше там на Кубе вуду, а здесь шаманы; на Кубе католики, а здесь буддисты. Вот эта какая-то гремучая смесь… Я думаю, что это, конечно… Хотя здесь я и был постарше, но уже в общем в какой-то степени сформирован, но с другой стороны, конечно, это тоже отложило. Там много тоже вещей, которые сейчас вспоминаю, в частности, конечно… Для меня какие-то, как ни странно, вещи, больше связанные, наверное, с дацанами, которые там… Отец же ездил очень много по Монголии…

Сергей Николаевич: Он микробиолог.

Андрей Могучий: Он микробиолог, да. И он от Организации Объединенных Наций там работал, от ВОЗ, Всемирной организации здравоохранения. Он объездил – и я с ним, и с мамой – всю страну, всяческие маленькие аймаки, как они назывались, худоны, это на их языке, на монгольском. Вот эти вот в степях, в каких-то очень странных местах возникающие маленькие дацаны, которые иногда были такие совершенно безлюдные, но тем не менее…

Сергей Николаевич: Эти юрты, да?

Андрей Могучий: Юрты, да, но в этом смысле именно буддистская какая-то вот эта энергия, философия… Я очень боялся этих картинок, которые там были нарисованы, людей без кожи, какие-то там пытки адские. Но я думаю, что сейчас, конечно же, по-другому, перерабатываю сейчас уже сегодняшним каким-то взглядом свои ощущения, я думаю, что это очень сильно на меня влияет. Я не знаю, нужно ли от этого отделываться, но…

Сергей Николаевич: Тем не менее такой вот бэкграунд, с которым ты приходишь, в общем, в театр…

Андрей Могучий: Это так и есть, да. Ну в театр… Как я в театр пришел…

Сергей Николаевич: Да, это тоже отдельный какой-то сюжет, тем более что он не был такой прямолинейный, все-таки это была вначале «любительщина», то есть это была клубная такая история, это был…

Андрей Могучий: Ну «любительщина» и сейчас может быть, потому что я… Это на самом деле не самое плохое слово для меня.

Сергей Николаевич: Да?

Андрей Могучий: Это от слова «любить». В этом смысле такая страсть, желание этим заниматься…

Сергей Николаевич: Ну а почему возник этот институт со всеми этими точными приборами и так далее?

Андрей Могучий: Ну потому что я совершенно не хотел работать режиссером, не думал про это.

Сергей Николаевич: А это прямо выбор папы-мамы, или это…

Андрей Могучий: Ну отчасти да. Я мечтал о небе, хотел летать летчиком, но как-то это не сложилось, поэтому я пришел в Ленинградский институт авиационного приборостроения. В этом смысле, конечно, это отчасти и мечта отца, он хотел быть инженером, хотя стал микробиологом. В общем, я по сути отчасти его судьбу решал, отчасти свою. Но это была такая не могу сказать ложная, но какая-то такая… Я очень благодарен этому периоду, кстати говоря, он вообще на самом деле очень много в моей жизни до сей поры значит.

Сергей Николаевич: Правда?

Андрей Могучий: У меня все друзья оттуда, все это очень важная для меня стадия жизни такая. Но там как-то вот я попал, что называется, в дурную компанию, которая меня привела и в театр, заразила этим безумным делом. В общем, с тех пор как-то я в эту профессию и окунулся.

Сергей Николаевич: Тем не менее театральная жизнь в Петербурге, в Ленинграде тогда была достаточно интересной, интенсивной: это еще молодой Додин, это вовсю Георгий Александрович Товстоногов выпускает, это Корогодский… В общем, много всего происходит. А вам нравился этот театр?

Андрей Могучий: Этот?

Сергей Николаевич: Я вообще про театр того времени.

Андрей Могучий: Ну слушайте, я именно это и… Когда мы говорим про бациллу, это она и есть, потому что, собственно говоря, первое, что мы стали делать со второго курса, – это пропускать занятия, разговаривать про театр, репетировать, бегать… Я иногда умудрялся 30 минут по частям посмотреть, попасть на три спектакля, скажем так, в этом году, включая гастрольные какие-то, Анатолий Васильев, я помню, приезжал со взрослой дочерью, это вообще отдельная история очень смешная. Но и, конечно же, в основном, можно сказать, я, конечно же, был любителем Театра на Владимирском проспекте, которым руководил Владимиров, я просто пропадал там, фанател, конечно, от Алисы Бруновны, от Алисы Фрейндлих, от всей замечательной команды, которая там работала. Конечно же, этот театр тоже я очень любил, посещал, с ним связана отдельная история, этот вопрос еще последует. Это были такие ключевые… Ну Корогодский, конечно, у которого потом, судьба свела, я преподавал один год даже. Это бурный был и очень мощный, конечно, заряд знаний…

Сергей Николаевич: А как вам кажется, это была такая иллюзия другой жизни? Все-таки жизнь такая унылая, застойная, Брежнев, после Брежнева, все такое, в общем, грустное?

Андрей Могучий: Ну наверное.

Сергей Николаевич: И вдруг ты выходишь в это прекрасное пространство с этими женщинами, с этой музыкой…

Андрей Могучий: Наверное.

Сергей Николаевич: Вот как это?

Андрей Могучий: Нет, это какая-то другая магия, не про женщин и не про музыку.

Сергей Николаевич: А какая? Какая там была магия про вас?

Андрей Могучий: Во-первых, конечно, было просто еще и не попасть, вот этот как бы дух сопротивления, Куба: если не попасть, то обязательно попасть. Потому что я действительно там стрелял билеты. Я помню, что я в метро на «Владимирской» внизу забегал в вагон и кричал, нет ли лишнего…

Сергей Николаевич: Вот так даже, да?

Андрей Могучий: Я попадал всегда, у нас были соревнования, я попадал всегда. Я не помню ни одного случая, чтобы я не попал. Это был какой-то такой азарт, драйв был. Ну и я помню первые какие-то ощущения от той эпохи, они как раз связаны, собственно говоря, с Алисой в этом смысле, она, наверное, кстати, не знает об этом, но я помню, это было какое-то ощущение магии, которая тогда в меня как-то… Я прямо помню этот момент.

Сергей Николаевич: А вы как-то примеряли на себя роль режиссера в этот момент, что вы будете этим заниматься?

Андрей Могучий: Нет-нет.

Сергей Николаевич: Будете все это ставить и даже ставить спектакли с Алисой?

Андрей Могучий: Нет, нет.

Сергей Николаевич: Даже не думали об этом?

Андрей Могучий: Это просто было абсолютно бессмысленно, но интересно.

Сергей Николаевич: Но как бы жизнь поделилась: есть это самое приборостроение и есть театр, есть просто пространство души, вот куда хочется уйти, и есть какая-то вот эта будничная жизнь, где надо зарабатывать деньги, нет?

Андрей Могучий: Ну я не знаю, у меня как-то все это переплетено, что…

Сергей Николаевич: Оказалось переплетено?

Андрей Могучий: Не могу это…

Сергей Николаевич: А в какой момент вы для себя сделали выбор все-таки, что буду про это?

Андрей Могучий: Я думаю, что уже где-то третий курс Ляпова был для меня таким в этом смысле решающим. Я после этого занялся уже активно этой профессией, уже практически мало что понимал, чем я занимаюсь, чему меня учат. Уже с этого момента, может быть, так это не сразу, в один час, но я уже понимал к пятому курсу однозначно, что я туда не пойду.

Сергей Николаевич: Что этого не будет.

Все-таки мы в БДТ, наверное, имеет смысл вспомнить какие-то ваши самые яркие впечатления от этого театра в этот период.

Андрей Могучий: Ну спектакли.

Сергей Николаевич: Ну понятно, да.

Андрей Могучий: Георгия Александровича я увидел.

Сергей Николаевич: Вы его видели?

Андрей Могучий: Да, несколько раз на банкете.

Сергей Николаевич: Но не смели подойти?

Андрей Могучий: Нет, конечно, что вы, я сидел в углу.

Сергей Николаевич: Тем не менее несмотря на вот это увлечение драматическим театром вы занялись театром совсем другим. И вот эти знаменитые уличные действа, хепенинги, вот этот площадной театр, который, в общем, вы стали создавать в конце 1980-х гг., который пользовался огромным успехом в это время в Ленинграде еще, вообще среди вот этой питерской, ленинградской арт-тусовки. Это была какая-то такая манифестация против вот этого рутинно-академического театра, или это была попытка найти себя прежде всего?

Андрей Могучий: Мы делали то, что нравилось, и это сами и смотрели вначале. Это было такое даже у нас просто: не нравится, что делают другие? – сделай сам и смотри то, что тебе нравится. Но иногда какие-то вещи рождаются не из собственных каких-то… Конечно, они совпадают с твоими собственными желаниями, но иногда из очень сильной прагматики. Когда я сделал «Формальный театр», первый спектакль был все равно, наверное, в рамках такого представления о драматическом театре в большей степени, хотя это была абсурдистская пьеса «Лысая певица»… Но тем не менее она оставила, это был зал, люди приходили, садились и смотрели, в общем, как положено все. Потом я всяческие делал эксперименты в «Петербурге» Андрея Белого. Все равно были какие-то вещи, связанные хоть и… Будем называть это «эксперименты», я не очень люблю это слово, но так чтобы хоть как-то это назвать, все равно это было связано…

Вы спросили про площадь, я сейчас к ней веду. Это было связано с освоением пространств каких-то интерьерных. То есть у нас не было своего помещения… Вот кстати, не было помещения, вернее оно было, но туда было далеко ехать, там было трудно держать репертуар, поэтому мы поехали в центр, тут были разные пространства. И мы, в общем, оттого, что нам надо было выживать, это инстинкт такой самосохранения, он как бы двигает в том числе художественную мысль какую-то. Поэтому мы стали осваивать очень разные пространства, мы играли в Мухинском училище, очень странных каких-то таких залах огромных или в маленьких лестницах, в театральном музее, в лифтах, я не знаю, то есть мы осваивали городское пространство как бы изнутри. А потом…

Сергей Николаевич: Михайловский замок был.

Андрей Могучий: Михайловский замок гораздо позже был.

Сергей Николаевич: Это позже уже?

Андрей Могучий: Это уже Александринка, это я, в общем, как-то уже использовал тот опыт, конечно, но это уже была другая история. После вот этого периода, когда я делал «Петербург», у меня был спектакль «Две сестры» такой замечательный…

Сергей Николаевич: Да-да, там много было произведений…

Андрей Могучий: Да-да, я очень люблю Тургенева.

Сергей Николаевич: Там почему-то всегда пишут «Тургенев», но там был не только Тургенев.

Андрей Могучий: Ну нет, да, «Тургенев» я писал, потому что мне нравилось, что Тургенев.

Сергей Николаевич: Что это будет Тургенев.

Андрей Могучий: Мне название нравилось: «Тургенев. Две сестры».

Сергей Николаевич: Да-да.

Андрей Могучий: Какой Тургенев…

Сергей Николаевич: …какие сестры.

Андрей Могучий: Он написал «Две сестры».

Сергей Николаевич: У него была пьеса «Две женщины» на самом деле…

Андрей Могучий: Она «Две сестры» называлась, почему? Я вам могу сказать, откуда этот спектакль. Просто я думал: надо поставить что-то поперек, тема поперек, надо… Все ждут Ионеска или Пинтера, Беккета, что-то от меня ждут из этого, а надо бы мне, наверное, поставить то, что не ждут. Вот буквально же такое мышление было юношеское – то, что не ждут, и это на самом деле во многом мотивировало, конечно, к каким-то поступкам. Я взял собрание сочинений в родительском доме, последний том посмотреть, что же там с пьесами-то творится, и первыми «Две сестры», прямо первыми.

Сергей Николаевич: «Две сестры».

Андрей Могучий: Я говорю: вот.

Сергей Николаевич: «Вот я и буду это ставить».

Андрей Могучий: Да. И потом этот спектакль усложнялся, потому что мы уже сочиняли сами сюжетные какие-то ходы, там были и «Три сестры» Чехова, и Беккет любимый, я не помню, «Приди и уйди», так называется пьеса очень короткая на трех женщин. То есть смысл спектакля был в том, что на сцене всегда, мы старались так по крайней мере, находились две сестры, хотя их на самом деле три, и мы видели всегда двух женщин, которые играли любые диалоги, мы их сначала много набрали, потом как-то уже начинали комбинировать, начиная от Софокла, или диалоги Платона там тоже были включены, и заканчивая, я сейчас попробую точно воспроизвести, как же он назывался… «Правила этикета телефонного разговора для иностранных студентов», – вот такое мы ставили, у нас были тексты…

Сергей Николаевич: …из этого «Этикета».

Андрей Могучий: Да-да. Известно, что можно поставить телефонную книгу, но мы более сложным пошли путем, не телефонную книгу, но правила для иностранных студентов. Там замечательные диалоги, диалоги, но и в контексте Эжен Ионеско, который, собственно говоря, «Лысую певицу» создавал просто из ангельского разговорника, насколько Гительман мне это рассказывал, я потом это… Он очень любил, кстати, этот спектакль, Лев Иосифович Гительман.

Сергей Николаевич: Если сейчас уже, из сегодняшнего, из этого дивана, из этого театра посмотреть на то прошлое, на те опыты, их так было много, и эти путешествия ваши по Европе, и постановки, и, наконец, в какой-то момент возникла академическая сцена, Александринский театр, – как вам кажется, что лучше всего получилось у вас?

Андрей Могучий: Не знаю. Нет, я так не могу сказать. Я в этом смысле люблю…

Сергей Николаевич: …все?

Андрей Могучий: …жить, мне интересно осваивать какие-то неизведанные пространства. Если там дальше забегать, после уличного театра это был и цирк, это был и балет с Дианой Вишневой…

Сергей Николаевич: Диана Вишнева, да.

Андрей Могучий: И оперу было несколько попыток сделать. В общем, много чего было интересно, вот и все, и каждый…

Сергей Николаевич: То есть вам главное, чтобы было интересно, да?

Андрей Могучий: Да, а зачем еще? Какой смысл?

Сергей Николаевич: Нет, ну ты создаешь свою какую-то систему театральных координат…

Андрей Могучий: Нет, у меня такой задачи нет.

Сергей Николаевич: …создаешь свой театр, создаешь свою…

Андрей Могучий: Это, наверное, в следующей жизни.

Сергей Николаевич: Это в следующей жизни, да? А тут надо было просто прожить вот эту жизнь единственную как-то…

Андрей Могучий: Да, любопытно.

Сергей Николаевич: Должно было быть любопытно.

Что вам было любопытно в Александринке?

Андрей Могучий: У меня это было ощущение, что меня положили в теплую ванну после того, как я очень долго прорывался через какие-то колючки по тайге, не знаю. То есть это, конечно, не так все просто, даже просто для организма поддерживать все эти эксперименты над самим собой. Но там, конечно, мне было важно, очень важно, что Фокин неожиданно, в общем, для меня дал абсолютную свободу и другие возможности, чем у меня были вчера, позавчера. Поэтому как бы соединение свободы и возможностей – вот это, наверное, и есть самое важное. Потому что действительно там я начал работать активнее, хотя у нас был какой-то опыт до этого, с Сашей Шишкиным, это вот период, с ним связанный для меня очень, как и сегодняшний на самом деле, тогда он просто начался. И столкновение с академизмом таким, хотя я до сих пор не могу определить, что это такое, честно говоря.

Но вот «Петербург» в Инженерном замке, о котором вы вспоминали, – это, может быть, первый был такой странный опыт, связанный с соединением, когда актеров академического театра вытащили как бы из-за толстых стен и окунули в стихию. Я помню, как Мартон отказывался. Там же Мартон – это один из самых моих важных в моей жизни людей, если говорить про впечатления, то одно из впечатлений называется «Мартон». Я без него, конечно, не обходился просто ни в одном спектакле после того. Он меня водил за руку, вводил в этот театр еще на самом деле, когда там Фокина не было, там была попытка у меня что-то сделать, меня туда позвали поставить что-то как молодого режиссера. И я помню, на улице, когда он играл Аполлон Аполлоновича Аблеухова, небо над головой, ветер, все как положено в нашей уличной… И иногда дождь.

Сергей Николаевич: Ну да.

Андрей Могучий: А иногда с ветром. И я помню, я уговаривал Николая Сергеевича отказаться, сегодня снять спектакль, ну невозможно…

Сергей Николаевич: Плохая погода была.

Андрей Могучий: Он говорит: «Андрей, ну что ты? Мы же ради этого здесь». И у нас было даже можно отчасти сказать в понимании Гротовского путешествие: мы на месяц в Инженерном замке были как будто бы не в этом городе, не в этом пространстве, не в этом измерении. И он играл под дождем, и я помню, как ему…

Сергей Николаевич: …хлестала вода.

Андрей Могучий: Это невероятное что-то было.

Сергей Николаевич: Слушайте, но там же еще в этом Михайловском замке, в Инженерном замке, это особое такое пространство, мистическое пространство…

Андрей Могучий: Не то что.

Сергей Николаевич: У вас же был там этот проход по этим коридорам, по этой лестнице, по лестнице, по которой шли заговорщики убивать Павла и так далее…

Андрей Могучий: Да.

Сергей Николаевич: Вообще вы зависимы от места? Вы зависимы от энергии места?

Андрей Могучий: Конечно. Можно сказать, зависим, можно сказать, учитываю ее. Создается из этой энергии, конечно, очень многое. Никогда не стал бы делать, условно говоря, в «Приюте комедиантов» то, что делаю здесь, или наоборот. То есть пространство, место, энергия, которая существует…

Сергей Николаевич: Вы ее ощущаете?

Андрей Могучий: Да, конечно. Ее сформулировать иногда, может быть, я не могу, но, конечно, это один из атрибутов, из которого можно ткать этот ковер.

Сергей Николаевич: А скажите, если сравнить две академические сцена, Александринский театр и Большой драматический театр – как разница? Для такого малопросвещенного сознания ну два академических таких монстра, два больших театра. Вы для себя их как различаете?

Андрей Могучий: Ну здесь я в другом немножко качестве, поэтому это на меня сейчас тоже действует, я не могу так, наверное, абстрагироваться от этого. Там я был, в общем, таким почти фрилансером.

Сергей Николаевич: Фрилансером, да?

Андрей Могучий: Почти, хотя я там был в штате, но в общем я кроме спектаклей там ни за что не отвечал, поэтому для меня это был один театр. А здесь в ситуации, когда я занимаюсь и начал заниматься, первое, что я здесь освоил, – это профессии юриста, строителя и финансиста.

Сергей Николаевич: Ну да, вы же попали в самый эпицентр ремонта этого здания.

Андрей Могучий: Ну конечно, ну а как, это не то слово, во что я тут попал. Конечно, тут мозг переписывал программы очень быстро, в этом смысле… Видите, я с этого даже начинаю, потому что уже потом, когда я начал понимать, где я нахожусь, я уже увидел артистов. Но разница есть. Не могу, наверное, сейчас сказать, какая, но разница, безусловно, есть. Возможно, что все-таки, конечно, это связано еще с тем, что все-таки до сей поры я чувствую энергию Георгия Александровича…

Сергей Николаевич: Здесь.

Андрей Могучий: Она есть, безусловно, во всех смыслах, положительных и отрицательных. Но если говорить про… Что, наверное, про этой театр я вам скажу не в противовес и не в пику тому, упаси бог, это мой любимый театр, у меня там очень много любимых людей, поэтому я сопоставлять бы не хотел. Но в этом театре очень важна командность, люди здесь заточены на команду очень сильно, на ансамбль, если так говорить. На самом деле я сейчас вспоминаю Алису, я имею в виду…

Сергей Николаевич: Ваш первый спектакль здесь?

Андрей Могучий: Я, конечно, очень боялся идти на первую репетицию, как обычно, в принципе, всегда боишься, но здесь как-то особенно. Но я не знаю, как артисты про это, кстати говоря, скажут, но я на первом же, когда была у нас… Я не начинал с общей, я обычно не люблю с общих начинать, я как-то к общему сбору, нет такой первой читки у меня, она возникает когда-то попозже, когда уже расставлены какие-то опоры. Но когда вот произошел вот этот первый сбор такой, я ощутил, что мы разговариваем на одном языке. И еще я скажу, наверное… Хотя вот это, наверное, очень многим театрам свойственно: жажда все-таки нового. Вот это очень важно для меня было тоже.

Сергей Николаевич: Ну вообще ваше назначение было для многих неожиданностью…

Андрей Могучий: И для меня тоже.

Сергей Николаевич: И вы восприняли это как некий новый поворот судьбы…

Андрей Могучий: Вызов.

Сергей Николаевич: Некий новый вызов, даже некий творческий акт, да?

Андрей Могучий: Да.

Сергей Николаевич: Прийти на это, в общем, разоренное место, шел бесконечный ремонт, надо было поднять театр, надо было сделать этот новый спектакль. Этот новый спектакль очень символично стал называться «Алиса», и конечно, без личности Алисы Бруновны Фрейндлих это было бы, наверное, невозможно, или это был бы какой-то совсем другой спектакль.

Андрей Могучий: Его не было бы.

Сергей Николаевич: Его бы просто не было.

Андрей Могучий: Конечно.

Сергей Николаевич: А это была такая дань тем вот этим воспоминаниям молодого человека, стрелявшего билетики около Ленсовета? Это что было?

Андрей Могучий: Я думаю, что и да, и нет. Во-первых, мне надо было, конечно, спасаться, инстинктивно меня потянуло к Алисе.

Сергей Николаевич: К Алисе.

Андрей Могучий: Может быть, сыграло и вот это юношеское очарование, конечно. Безусловно, потому что это не прошло с годами.

Сергей Николаевич: Но то, что касается Алисы, меня поразило тогда в том спектакле, как бесстрашно она отдала свои воспоминания детства, свои отношения с отцом. Не всегда все понимали, что речь идет о ней самой, о ее собственной жизни. Это вы ее вывели на это, или она сама рискнула быть такой откровенной?

Андрей Могучий: Там гораздо сложнее все. Она откровенна иногда не своей правдой.

Сергей Николаевич: Ага.

Андрей Могучий: Потому что я открою секрет, что там ее жизни, может быть, и есть, но процентов десять. Все остальное – это жизнь тех артистов, которые сочиняли вместе со мной и с нами этот спектакль, моя жизнь и жизнь всей творческой группы, которая смотрела на это со стороны, помогала артистам сделать этот спектакль. Поэтому это такой очень собирательный на самом деле, хоть это и называется «Алисой»…

Сергей Николаевич: Ну это понятно, да.

Андрей Могучий: Тем не менее это очень и очень собирательный… Более того, она на самом деле даже боялась и опасалась того, что это будут воспринимать как ее личную историю, не хотела этого. Ну вот таким образом она смогла ее присвоить, сделать, как она, в общем, собственно говоря, делает не единожды, она смогла, на мой взгляд, сделать эту классную работу.

Сергей Николаевич: Замечательную работу, которая до сих пор в репертуаре театра, безусловно, это был очень такой знаковый и удачный спектакль для вашего дебюта.

Андрей Могучий: Он был первый!

Сергей Николаевич: Но было понятно, что, скажем, если в спектакле участвует Алиса Фрейндлих, есть некая гарантия, что будут стоять люди и требовать лишнего билетика.

Андрей Могучий: Она могла и отказаться.

Сергей Николаевич: Да, а она поверила в вас.

Андрей Могучий: И в середине, и в какой-то момент.

Сергей Николаевич: Да, или в какой-то момент уйти.

Андрей Могучий: Да, запросто.

Сергей Николаевич: Звезды такого уровня, естественно, могут себе это позволить.

Но следующий ваш спектакль был уже не с Алисой Фрейндлих, я имею в виду «Что делать?» Он какой-то очень такой программный и важный, насколько я понимаю, для вас…

Андрей Могучий: Он очень для меня важный спектакль, да.

Сергей Николаевич: Если иметь в виду, что это скучный роман Чернышевского, которого проходят в школе, который, в общем, ну и что, эти новые люди и так далее. И вы делаете вот такой спектакль-диспут, который вызывает какой-то целый общественный резонанс, подключаются разные высокие умы, все это дело обсуждают. Вот для вас было важно выйти все-таки на какой-то уровень контакта со зрительным залом, со временем? Зачем вы взяли это «Что делать?» Или вы этот вопрос в тот момент сами себе задавали?

Андрей Могучий: Вы знаете, у нейрофизиологов есть такой… Сейчас могу, постараюсь точно воспроизвести… «Матрица устойчивых патологических состояний», есть такой термин, то есть в голове прописывается матрица, которая примиряет человека или некий организм с некой болезнью, он к ней привыкает, принимает ее как должное и не может от нее отказаться. Вот в этот момент, это открыла Наталья Петровна Бехтерева, я в какой-то момент изучал и увлекался этим вопросом, необходима дестабилизация. Это произошло, кстати говоря, в период перемены строя нашего в 1980-е гг., то, о чем мы говорили, когда нужна была эта дестабилизация, для того чтобы сбить эту матрицу привычки к болезни. Инстинктивно мне показалось, что дестабилизация – это очень важный шаг.

Сергей Николаевич: Для театра.

Андрей Могучий: Да, и я сейчас могу сказать это честно и открыто. Я понимал, что я очень рискую, потому что я вывел на сцену, в отличие от Алисы, там нужна была такая относительно стабильная для меня опора, на которую я должен был опереться, сейчас это могу анализировать, а потом мне нужен был какой-то очень радикальный шаг, тема поперек всего. И инстинктивно отчасти, отчасти осознанно мы сделали этот спектакль.

Сделали «мы» – это я имею в виду всю творческую команду. Абсолютно новый для этого театра, включая артистов, по причине на сцене были или молодые артисты, или вообще стажеры. Это было, конечно, неожиданно для многих, я не могу сказать, что это было сразу успешно, потому что сразу это вошло в какую-то – и это тоже было важно – непонятную для всех сторону, непонятно было, как это вообще воспринимать. Но не было человека, не было молодого человека или девушки, которые в XIX веке не прочитали бы этот роман, – значит, он требует какого-то, в общем, к себе внимания, давайте мы посмотрим на него именно с этой стороны.

И я посмотрел на него с этой стороны, притом, что не я его выбирал, не я нашел этот материал, на тот момент я привел в театр довольно молодую команду, на которую я и рассчитывал, что они будут меня немножко так электричество мне впускать в мозг и пытаться найти какой-то материал, который нужен и интересен их поколению, мне это было страшно. И это они назвали.

Сергей Николаевич: Они назвали «Что делать?»

Андрей Могучий: Да. И я с трудом его начал читать, думаю: что ж такое, я со школы его не брал. Но как сказал тоже один мой замечательный друг и приятель Саша Маноцков, он говорит: «Ну я, когда перечитал этот роман, у меня такое ощущение, что с тех пор его кто-то переписал». И это была правда, потому что, когда я его прочел (когда это было, 2014 год) в 2013-2014-х гг., у меня тоже было ощущение, что его кто-то переписал с тех пор. Я всем советую это испытать, потому что действительно там огромное количество вшито вещей, о которых я даже не подозревал, что они там есть. Я взял молодых драматургов, Артемов и Юшков такие есть ленинградские (видите, называю «ленинградские») петербургские авторы, которые написали по этому поводу пьесу, ненавидят этот роман при этом. Пьесу я еще дописал, переписал тоже там, и как-то вот в этом виде она вышла.

Сергей Николаевич: Возникла.

Андрей Могучий: Да. Потом мы еще год ее как-то… Времени еще не было на то, чтобы… Вот это тоже странная вещь, которую, наверное, я тоже, может быть, впервые скажу: не было времени доводить, отшлифовывать.

Сергей Николаевич: До лоска такого, да?

Андрей Могучий: Да. Надо было что-то делать, и это какая-то… Неважно, что он вышел какой-то неказистый, какой-то недоделанный отчасти, но сам факт вот этого импульса был страшно важен. И роман такой, и мы такие, и все это как-то для меня было очень… И потом сейчас уже, когда я его смотрел недавно… Ну как недавно, когда это было? В общем, когда-то я смотрел. Я вижу, как спектакль живет сейчас самостоятельной жизнью, что я очень люблю: он не умирает, во-первых, он взрослеет, для меня это как живой организм, и он становится умнее, и это очень показательно, что, в общем, тогда были забиты какие-то правильные сваи.

Сергей Николаевич: Вы много раз говорили в своих интервью, что ваш метод – это интуиция. А я сейчас думаю просто о вашей репертуарной афише и ваших спектаклях: «Алиса» понятно, «Что делать?», потом «Гроза». Есть какие-то вот эти месседжи, которые вы все время посылаете городу и миру, которые мы должны воспринимать и как-то считывать, понимая ваше состояние, состояние театра.

И вот в этой связи я хотел понять, вот такие радикальные вещи уже в устоявшемся, сформировавшемся, может быть, даже закостеневшем организме, институции очень тяжело воспринимаются людьми, которые прожили здесь большую-большую жизнь. Вы говорите о том, что здесь очень силен ансамбль, здесь есть вот это ощущение команды, вам это близко. Но вы столкнулись с сопротивлением, когда вы стали предлагать эти вещи, которые никогда в этом театре до вас не делались?

Андрей Могучий: И да, и нет. Я думал, будет хуже.

Сергей Николаевич: Ага.

Андрей Могучий: В этом смысле… Все равно повторюсь: в этом смысле это театр актерский. Что это значит для меня? Это абсолютное признание такого режиссерского мышления, то есть как бы режиссерского авторитета. Это часть профессии актерской, очень важная. Поэтому, с одной стороны, конечно, я понимаю, может до сих пор нравиться, не нравиться, у всех разное бывает, нравиться всем нельзя, вообще нет такой задачи. Но то, что вот здесь возникла на тот момент для меня очень важная вот эта, повторюсь, профессиональная среда, – а профессия для меня именно в этом, в том, что вне зависимости от того, какой язык, какой сложности, непонятности язык предлагают тебе твой партнер, а я себя ощущаю, как партнер, просто, с другой стороны. То есть умение выдать из этого художественный продукт не дает возможности просто, для того чтобы строить интриги или болтать в буфете.

Сергей Николаевич: И у вас очень много людей занято сразу…

Андрей Могучий: Да-да, это тоже, это я понимал, что актер должен не в буфете сидеть, а в репетиционном зале. Мы постарались… «Мы», потому что не только я, естественно, этим занимался, – мы постарались загрузить театр неожиданной, может, иногда, новой работой, иногда понятной, разной работой, но работой. Театр не может быть закостеневшим, закостеневшей институцией, театр не может быть вчера, исключено, и не может быть завтра, театр может быть только сегодня.

Сергей Николаевич: Только сегодня.

Вы как-то сказали, что хотели бы сделать имя Товстоногова, вообще это имя-бренд, снова модным.

Андрей Могучий: Было дело такое, да.

Сергей Николаевич: Что вы имели в виду?

Андрей Могучий: Мне кажется, что в сегодняшнем контексте, это вот то, что нам казалось тогда, в 2013-2014-х гг., важно было показать Товстоногова как человека молодого и новаторски мыслящего. И весь стиль его личности: «Marlboro», дорогие сигареты, Mercedes, это как бы почти такой хипстерский имидж и абсолютное созвучие такого советского шика тому запросу, который в тот момент существовал, который предъявлял эту театру и вообще искусству, обществу – он этому абсолютно соответствовал, не обслуживая его, а соответствуя ему. И вот это качество для меня было очень важным.

Я не говорю сейчас про язык, эстетику, все это, может быть, тогда было, сейчас нет, сейчас неизвестно, как бы мы сейчас смотрели спектакли Мейерхольда, непонятно, вот я не могу себе представить, как это возможно, сейчас пришел и увидел. Театр – вещь одноразовая, она не имеет такого консервативного… Ее нельзя законсервировать: она сегодня есть, завтра ее нет. И хороша она только в тот момент, когда она есть, а дальше остается только впечатление, ощущение, воспоминание…

Сергей Николаевич: Воспоминание.

Андрей Могучий: Которым все живут, обсуждают и все, и все. Сейчас вот, к сожалению, появилась видеозапись, которая фиксирует всякие глупости, и я не знаю, как будут потом наши потомки оценивать, что мы делали, по видеозаписям… Это не то.

Сергей Николаевич: Нет, это уже не театр.

Мы как-то с вами даже говорили о том, что БДТ всегда был театром ленинградской интеллигенции.

Андрей Могучий: Да-да.

Сергей Николаевич: Вот именно ленинградской интеллигенции, это какой-то особый тон и звук у этого слова. Чей сейчас театр? Для кого этот театр?

Андрей Могучий: М-м-м… Время покажет, я не знаю сейчас. В свое время у меня такая была пикировка со Светланой Николаевной Крючковой. Она говорила: «Вот он привел в театр публику «Дома 2», – и после этого сделала у Мархолиа «Игрока», я молчу. Но у меня и была такая задача, чтобы, в общем, на самом деле люди перестали смотреть в гаджеты или в телевизор, всякие глупости и пришли сюда. Почему нет? Это не значит опять-таки, что мы здесь подменяем свое высказывание, но тем не менее понять, понять язык…

Вот сейчас на самом деле, может быть, важно тоже сказать про «Три толстяка», может быть, отчасти, я не знаю, но для меня очень важно было, когда я начинал спектакль, научиться у сегодняшнего поколения, уже подрастающего, сейчас поколения очень быстро стареют, я по своим детям могу сказать, очень быстро как-то они все к 25 годам уже старичок, а вот 15-летний… И вот так раз! – короткий очень век, наверное, в связи с опять же нашими Интернет-пространствами. Но мне было важно понять, как сейчас пульсирует… Я очень через детей многое понимаю, в смысле пытаюсь понять.

Сергей Николаевич: Через собственных.

Андрей Могучий: Через своих, да. И мне было интересно понять…

Сергей Николаевич: У вас четверо.

Андрей Могучий: Да-да. Мне было важно понять, что думают самые младшие, мне это было важно, поговорить с ними спектаклем «Счастье», а сейчас было важно с ними поговорить спектаклем «Три толстяка». Возможно, что это и есть наши, возможно, это и есть для кого… Это странно звучит, мы не ТЮЗ, но и они не дети, вы знаете. Я не знаю, кто у кого учится и кто кого учит, но я сейчас очень внимательно пытаюсь изучить ту культуру, которую приносит эта генерация. Это архиинтересно для меня, непонятно, я же до сих пор как бы там, поперек, я же до сих пор там немножко, 1980-е гг… И как же так-то? Я же уже, оказывается, вдоль. В этом смысле я хочу научиться…

Сергей Николаевич: А что дети говорят? Они же бывают на ваших спектаклях?

Андрей Могучий: Мои дети…

Сергей Николаевич: Ну детям, естественно, нравится, что делает папа. А вообще какая реакция, которая вас как-то удивила или, наоборот…

Андрей Могучий: Им нравится. Я смотрю внимательно, я сажусь, не смотрю на спектакль, а смотрю в зал.

Сергей Николаевич: Смотрите на них, на зал.

Андрей Могучий: Да, я смотрю, как они реагируют. Вообще много всяких случаев интересных. Ну вот, например, у нас там начинается с монолога такого Гаспара Арнери, который отчасти рассказывает про то, как мир является продуктом, созданным собственным мозгом, там еще какие-то такие завиральные штуки. И один парень… Они сидели… Иногда они залезают через барьер в мою ложу, в которой я обычно, когда смотрю… Ну я так стою сзади и в общем наблюдаю за ними. Один говорит: «Это квантовая механика», – другому говорит и начинает что-то говорить про квантовую механику своему соседу, уже не смотрит на спектакль, а у них идет дискуссия о квантовой механике, о последних открытиях. В общем, я поражаюсь просто. И они, комментируя это…

Сергей Николаевич: Во всяком случае информацию считывают, да?

Андрей Могучий: Да-да, считывают и комментируют удивительным образом. Поэтому мне кажется, они сейчас информированнее, если не образованнее, то информированнее, конечно, нас стократно. В этом есть и опасность, конечно.

Сергей Николаевич: На первой встрече с труппой вы произнесли историческую фразу: «Все будет происходить медленно и небольно».

Андрей Могучий: Думаете, я думал тогда? Какой уровень…

Сергей Николаевич: Но тем не менее она звучит просто… Она должна быть высечена в мраморе и злате.

Андрей Могучий: Потом все произошло быстро и больно.

Сергей Николаевич: Потом все произошло быстро и больно.

Сейчас грядет столетие, большой юбилей этого театра. С чем вы к нему хотите прийти и какое обращение к миру и городу хотите сделать?

Андрей Могучий: Я хочу понять историю этого театра за как минимум сейчас сто лет, хотя она больше, как мы знаем, и через нее понять историю этого города, историю этой страны, ту точку, в которой мы находимся сейчас, вот так. То есть этот театр удивительным образом совпадает с какими-то переворотами, переломами в истории страны, всегда на них очень сильно рефлексирует и реагирует. В какой сейчас точке, понять же невозможно, не отстраняясь и не отдаляясь от нее, расстояния-то нет. Но, может быть, вот таким образом, анализируя, что произошло здесь в 1919 году, кто здесь работал начиная с 1919 года, какие спектакли здесь, – а были замечательные спектакли здесь, я имею в виду даже не те, которые, может быть, здесь были удачными, удача вообще не имеет значения. На этой сцене Мейерхольд показывал «Лес», «Ревизор», «Мандат» как минимум, то, что я сейчас вспоминаю, «Принцесса Турандот» Вахтангова здесь была, здесь Таиров с Алисей Коонен, «Журафле – Журафля», «Любовь под вязами», все здесь, все это было здесь, на этой сцене; Михаил Чехов «Ревизор» в роли ревизора здесь.

Сергей Николаевич: Немало.

Андрей Могучий: Этот театр много что помнит.

Сергей Николаевич: Эта сцена, эти стены.

Андрей Могучий: Да. И я уже не говорю о том, что театр был основан одним из основателей, первым художественным руководителем был Александр Блок, немногие об этом знают, Александр Блок. И мирискусники, которые здесь пришли вместе с ним, – и Бенуа, и Добужинский, я сейчас боюсь из замечательных художников, которые работали, и Петров-Водкин, и Самохвалов…

Сергей Николаевич: Кустодиев.

Андрей Могучий: Кустодиев, да, представляете? То есть это огромный список, огромный список, не каждый театр, если вообще есть такие театры, которые могут похвастаться таким огромным количеством первачей. У нас эти эскизы все здесь есть, между прочим, в музее, их работ. И Бенуа, который пропадал в этом театре и ставил сам спектакли в результате…

Ну то есть этот театр есть, я думаю, что в нем еще много неоткрытых страниц, которые надо бы, мне кажется, приоткрыть. Я думаю, что это тоже одна из таких важнейших задач столетия – попытаться соотнести себя сегодняшнего с тем временем.

Сергей Николаевич: Это был Андрей Могучий в программе «Культурный обмен» на Общественном телевидении России. А я, Сергей Николаевич, прощаюсь с вами. Всего доброго, до свидания.


Подписаться на ОТР в Яндекс Дзене

Комментарии

  • Все выпуски
  • Полные выпуски
  • Яркие фрагменты