Виктория Толстоганова: Когда меня впервые утвердили на главную роль в кино, я сказала: «Отлично! До свидания!». И бегом сниматься. А театр прямо как выключило

Виктория Толстоганова: Когда меня впервые утвердили на главную роль в кино, я сказала: «Отлично! До свидания!». И бегом сниматься. А театр прямо как выключило
Михаил Ефремов: Привычному театру осталось лет пять-десять, а потом будут стендапер, блогер и рэпер
Режиссёр Александр Молочников: После истории со Светланой Ходченковой мне захотелось вести передачу про путешествия
Игорь Золотовицкий: Когда я открою после реконструкции Большой зал Дома киноактера, я буду считать свою миссию выполненной
Ольга Жукова: Сама архитектура диктовала, что «Зарядье» будет классическим залом академической музыки
Юрий Бутусов: Театр возникает там, где есть драматург, новый язык. Режиссёр с этим работает и рождается новый театр
Режиссёр Эдуард Бояков: Театр оказывается на обочине вульгарного постгалмура, развлекательной медийной сферы
Александр Борода: Еврейский музей – это точка в Москве, которая занимается вненациональной и внерелигиозной деятельностью
Эра Зиганшина: Я не полюбила кино – оно меня не полюбило. У меня главное – зритель
Сергей Степанченко: За 2 года у меня были прелестные встречи с кино: «Тобол», «Про Миньку и Лёльку» по Зощенко и «Крот в паутине»
Андрей Соколов: «Маленькая Вера» очень честный фильм, даже полудокументальный
Гости
Виктория Толстоганова
актриса театра и кино

Сергей Николаевич: Здравствуйте! Это программа «Культурный обмен» на Общественном телевидении России. С вами Сергей Николаевич.

Актерская судьба – это всегда цепь случайностей и совпадений, бесконечных проб и томительного ожидания, которые необязательно будут вознаграждены в виде заветной звездной роли. Тем не менее пример нашей героини убеждает, что упорство, вера в себя, помноженная на безусловный талант и красоту, приводят к заветной цели. Что такое быть актрисой и одновременно мамой троих детей? Как выстраивать карьеру, не поступаясь при этом интенсивной личной жизнью? Обо всем этом мы поговорим с нашей гостьей – одной из ведущих актрис отечественного кинематографа Викторией Толстогановой.

Голос за кадром: Виктория Толстоганова – актриса театра и кино. Родилась в Москве. Закончила ГИТИС, курс Леонида Хейфеца. Еще будучи студенткой, была приглашена в труппу Московского драматического театра имени Станиславского, где прослужила до середины 2000-х годов. Широкую известность среди зрителей получила в 2003 году после картины «На безымянной высоте», в которой сыграла снайпера Ольгу. Затем последовали фильмы «Московская сага», «Игры взрослых девочек» и картина «Магнитные бури», за кроль в которой в 2005 году актриса стала лауреатом Премии Правительства Российской Федерации в области культуры. Сегодня Виктория Толстоганова по праву считается одной из самых востребованных актрис российского кинематографа.

Сергей Николаевич: Вика, здравствуйте.

Виктория Толстоганова: Здравствуйте.

Сергей Николаевич: Я с удивлением узнал о том, что в детстве вы требовали, чтобы вас называли Виктором. Это правда?

Виктория Толстоганова: Ну, что-то такое было, да-да-да. Нет, я помню, что я это рассказывала. Это почему-то касалось бабушки. Вот я не понимаю, почему…

Сергей Николаевич: …на нее это распространялось.

Виктория Толстоганова: …бабушка попала под какую-то раздачу. Ну да, вот я помню, что я ее просила. Я не помню мотивировку и вообще, что вокруг было.

Сергей Николаевич: Да?

Виктория Толстоганова: Да, совершенно не помню. Я помню еще какой-то такой уже врез… Или как наоборот?

Сергей Николаевич: Флешбэк.

Виктория Толстоганова: …да-да, из детства, когда я подстриглась коротко, потому что я очень хотела играть Мальчиша-Кибальчиша. Ну, я уже, соответственно, занималась в театральной студии, мне уже было 11 лет. И я думаю, что вряд ли я в 11 лет просила называть себя мальчиком, все-таки это было пораньше. Ну, я надеюсь, что это так было. Я постриглась и пришла. Шендерович делал этот спектакль.

Сергей Николаевич: Витя, да?

Виктория Толстоганова: Виктор Анатольевич, да, был режиссером этого спектакля. Я пришла и сказала, что я очень хочу играть Мальчиша-Кибальчиша. Мне казалось, что если я подстригусь коротко и докажу ему, что я похожа на мальчика… В общем, так и случилось – я играла Мальчиша-Кибальчиша. Я не помню, как уже это было. Ну, я так хотела ужасно главную роль.

Сергей Николаевич: Слушайте, вот такой, в общем, женственный стиль ваш, всегда такой женственный, вы играете таких стопроцентных женщин. Просто вот эта маскулинность какая-то, ну, характера, может быть, или какого-то внутреннего состояния – для меня было неожиданно узнать просто про это. Так же, как и то, что вы, в общем, выбрали эту стезю достаточно последовательно, сами поехав в этот Дворец пионеров на Ленинских горах и там став участников этого кружка… Или как это называлось?

Виктория Толстоганова: Театр юных москвичей. Такой был на самом деле очень непростой театр, очень хороший.

Сергей Николаевич: Вы так рано профессионализировались, я так понимаю, да? И поняли, что это ваша профессия, вы хотите играть. Тем более что многие из ваших однокашников и партнеров не продолжили эту актерскую карьеру.

Виктория Толстоганова: Ну, я продолжила только в силу того, что я никуда бы не поступила. Я пыталась, я искренне пыталась. Напротив школы был и есть Губкинский институт. Я пошла на курсы физики и математики, но это была провальная идея. Почему-то вдруг… Я сидела и тупо слушала последний год про физику что-то. Для меня это вообще была какая-то несовместимая история. Ну, это все из-за ТЮМ. До этого я была… Я сейчас детям говорю, когда делаю уроки, что я была отличницей до шестого класса, круглой, говорю я. И потом я пыталась даже в педагогический поступить. Тоже, в общем, что-то такое…

Я такая дворовая чуть-чуть пришла в профессию

Сергей Николаевич: А, то есть было…

Виктория Толстоганова: Нет, я тыркалась. Это были совершенно не мои какие-то призвания, мечты или что-то.

Сергей Николаевич: А невозможность просто…

Виктория Толстоганова: Когда я сказала, что в театральный поступать не буду, мне Тюкавкин сказал: «Да ладно, не будешь. Будешь». Я говорю: «Как буду? Не буду». Собственно говоря, год после школы я не поступала, я не готовила программу. Я поступала в этот Губкинский, еще куда-то. И потом, на следующий год, видимо, да, я поняла, что Тюкавкин сказал, что… А меня зомбировать очень легко. Он сказал: «Будешь». Я думаю: «Ну да. А куда еще?» Ну, наверное. А куда еще? Все равно…

Сергей Николаевич: А это всегда у актерских детей частая проблема стоит.

Виктория Толстоганова: «Куда еще?»

Сергей Николаевич: «Куда еще?»

Виктория Толстоганова: И они до последнего говорят, что они не будут поступать. Нет, конечно, не будут! А потом – фух! И не успеваешь…

Сергей Николаевич: И они уже там.

Виктория Толстоганова: Да-да-да, они уже там. Вот я про Варю думаю долго, все время. Когда я ее спрашиваю: «Кем ты будешь?» – она говорит, что… То есть она не мыслит (в общем, на мой взгляд, верно) ничего актерского и близко, и не собирается быть. Ей 13 лет уже, у нее какие-то другие планы, они есть, еще что-то. Но я не удивлюсь, если вот этот момент прыжка…

Сергей Николаевич: Вы его не заметите.

Виктория Толстоганова: Не замечу, да. И вдруг…

Сергей Николаевич: А мама очень переживала по этому поводу?

Виктория Толстоганова: Мама была рада.

Сергей Николаевич: Мама была рада, да?

Виктория Толстоганова: Мама была рада. Но она вообще не понимала…

Сергей Николаевич: Вы так изумительно о ней рассказывали один раз! Я просто, готовясь к нашей встрече, прочитал про вашу маму. Ну такое прелестное существо возникает из ваших рассказов! Такая все принимающая, все любящая.

Виктория Толстоганова: Ну, так и есть. И на самом деле…

Сергей Николаевич: Так и есть? И эти четыре девочки, которые у нее были, да?

Виктория Толстоганова: На самом деле этому можно только позавидовать, потому что я не понимаю, откуда берется вот эта все понимающая черта.

Сергей Николаевич: Душевная вот эта сила.

Виктория Толстоганова: Душевная ли это сила или какое-то спокойствие, свобода? Я даже не знаю, с чем это сравнить. Я иногда очень удивляюсь. Но мама не всегда была таким прекрасным существом.

Сергей Николаевич: Нет?

Виктория Толстоганова: Потому что все-таки я у нее попила крови, какое-то количество крови я выпила. Если бы не было дальше моих сестер, я вообще не знаю, как бы она поняла вообще прелесть материнства.

Сергей Николаевич: И остановилась бы только на вас.

Виктория Толстоганова: Нет, ну это было безумие.

Сергей Николаевич: Да?

Виктория Толстоганова: Потом девочки компенсировали вообще все, все вот эти ее истории. А я – прямо по полной! Я ей рассказала, что такое переходный период. Даже не рассказала, а как-то она вместе со мной…

Сергей Николаевич: Дала почувствовать.

Виктория Толстоганова: Почувствовала все это, да. Но всегда она принимала то, что мы делаем, всегда, всегда, всегда. Всегда оправдывала. Но чаще всего мы так и делаем, наверное, со своими детьми. Но тем не менее как-то прямо безусловно настолько! «А что мама думает по этому поводу?»

Я ни разу от нее услышала (ну, мне кажется, это тоже не очень правильно) никакого… Ну, понятно, что это у нее не профессия, она не собирается разбирать роли. Но вот что-то ей не понравилось – я как бы никогда не слышала. Но все равно я сейчас вспоминаю, и мне даже смешно. Я каким-то образом в жизни это вспоминала. Я помню, в детстве… Это очень смешно! Я помню, в детстве… Ну, вообще у всех, наверное, родителей, особенно в периоде моем, что ли…

Сергей Николаевич: Советский период.

Виктория Толстоганова: А может быть, это и не связано. Есть какие-то вещи, когда: «Ой, нет, мне это не нравится». Ну, что-то они не принимают, начиная с каких-то национальностей, что было в Советском Союзе, допустим, и кончая какой-то ерундой.

Вот моя мама (наверное, она не обидится, я надеюсь), она все время говорила: «Она некрасивая». Или про кого-то: «Нет-нет, лицо совершенно некрасивое». Мы могли актеров обсуждать, актрис, соответственно, – ну, не когда я училась, не когда я к этой профессии имела отношение, а в моем детстве. Или что-то еще. Она говорила: «Нет-нет, она…»

То есть каким-то образом, я сейчас думаю… Это я говорю к тому, что она каким-то образом еще сделала так, что я про себя думала: «Ну, я-то уж точно красивая, а все остальные – нет», – по какому-то маминому разбору. И когда я стала жить уже и понимать, что не одна я красивая, у меня вызвало это какую-то растерянность, потому что я была уверена и, в общем, совершенно спокойна, что…

Сергей Николаевич: «Я такая одна», да?

Виктория Толстоганова: Да-да-да. А потом вдруг я понимаю: «Да нет, ну вроде бы красивая. Вроде бы и эта красивая, и вроде бы эта девушка красивая».

Сергей Николаевич: А для мамы был очень важный критерий – красивый или нет?

Виктория Толстоганова: Да нет, это я так вспоминаю. Нет. Для мамы моей критерии – красивый или некрасивый – не важны совсем. Это просто я как бы к слову, смешное как бы. Ну не знаю.

Например, бабушка прибежала как-то… Ну, у меня мама с папой жили, перед тем как пожениться, все в одном районе, в одной школе учились, вместе в одни магазины ходили. И она прибежала из магазина вниз с ужасом к маме (а мама была дома): «Не выходи замуж за Витю! Он такой красивый! Не выходи за него замуж!» Ну, не послушалась она, вышла за этого красавца. В общем…

Сергей Николаевич: Я знаю, что вы поступали… То есть вы поступали наверняка всюду, и вас брал и ВГИК, и ГИТИС.

Виктория Толстоганова: Нет-нет.

Сергей Николаевич: Нет?

Виктория Толстоганова: Ну, как бы да. Меня не брал никто, никто, никто долгие годы.

Сергей Николаевич: Долгие? Ну, не годы!

Виктория Толстоганова: Ну, я на третий год все-таки поступила.

Сергей Николаевич: На третий год поступили?

Виктория Толстоганова: А это все-таки годы. И мне кажется, у нас около ГИТИСа были такие сумасшедшие (я не знаю, есть ли они сейчас), действительно, какого-то среднего возраста сумасшедшие с косичками, сидели женщины. Ну, они такие. Это не новость для тех, кто поступал, все их знали. И мне кажется, я могла бы сидеть там. Потому что я думала: «Ну, они же как-то пришли к этому. Они, наверное, поступали, поступали, поступали – и остались уже там экспонатами».

Сергей Николаевич: В этом садике перед ГИТИСом.

Виктория Толстоганова: Да-да-да. Ну, сейчас все изменилось, сейчас в садик чужой не зайдет.

Сергей Николаевич: Уже не пускают, да.

Виктория Толстоганова: А в ГИТИС и во ВГИК я поступила в последний год, я поступила. Но на самом деле мое поступление не имеет никаких красивых вообще историй и каких-то интересных подробностей, мне кажется, потому что… Я прекрасно понимаю, почему в первый год я не поступала. Я была не готова по всему, может быть, начиная с программы и кончая внутренней какой-то историей.

И до Хейфеца, слава богу… У каждого мастера есть свой какой-то подход к набиранию детей. Кому-то кажется, что после школы сразу вот этих таких…

Сергей Николаевич: Свежих еще совершенно.

Виктория Толстоганова: Да. А кому-то кажется, что… Вот Хейфец считает, что личность должна сформироваться, потому что он не видит в детстве, которое приходит, не видит, наверное, ничего. А когда уже человек вроде… И я думаю, это интересно. То есть в 16 она не сформировалась, а в 19 она что-то там сформировалась?

Сергей Николаевич: Ну, все-таки какой-то опыт.

Виктория Толстоганова: Ну, наверное, ты после школы вышел. И он действительно набирал как бы взрослых.

Сергей Николаевич: Более взрослых, да?

Виктория Толстоганова: Да. У нас была на курсе девочка, которой было 22 года – и это просто старуха какая-то, ну вообще! И мне повезло, что я оказалась, наверное, его каким-то… ну, не знаю, его персонажем в итоге, и поэтому он меня взял. Когда я не поступала, я около ГИТИСа как-то…

Когда меня впервые утвердили на главную роль в кино, я сказала: «Отлично! До свидания!». И бегом сниматься. А театр прямо как выключило

Сергей Николаевич: Это было страдание?

Виктория Толстоганова: Ну, это были страдания такие резкие. Это страдания на один день. Это какие-то, наверное, слезы, когда ты не видишь себя в списке, еще что-то, но это не остановка жизни. С завтрашнего дня все равно находились какие-то курсы во МХАТе. Куча же еще есть для непоступивших каких-то…

Сергей Николаевич: Опций, да?

Виктория Толстоганова: Опций. И вот эти опции использовались полностью, потому что был какой-то при театре «Эрмитаж», какой-то человек набирал, что-то такое. В общем, все время это было…

Сергей Николаевич: Но вы рвались все равно быть при театре, быть в театре, да?

Виктория Толстоганова: Ну, как-то уже все, да. Когда началась вот эта история, начала поступать, мысли – на следующий год прекратить это делать – нет, не было, ни на следующий, ни на послеследующий. Я ходила около ГИТИСа, я помню, как я подходила к ГИТИСу в тот год, когда я поступила, я думала: «Ну все же. Ну неужели в этом здании учатся все такие талантливые-преталантливые?»

Сергей Николаевич: «И мне нет там места».

Виктория Толстоганова: Да. «Ну, может быть, такой маленький паззл, малюсенький, но все-таки я могу вписаться в это? Ну чуть-чуть!» Совершенно я не считала себя никакой… ну, то, что я прямо должна поступить. Мне казалось: «Ну, может быть, как-то я туда…» И это получилось.

Во ВГИК, да, в этот же год, но во ВГИК… Ну, слава богу, я сообразила, как-то сообразила, что не надо идти.

Сергей Николаевич: Не надо, это не вам, да?

Виктория Толстоганова: И пошла к Хейфецу. А Хейфец – великий педагог.

Сергей Николаевич: Вика, хотел понять… Все-таки когда актриса стартует и все-таки всерьез думает о профессии, конечно, она оглядывается вокруг и для себя намечает какую-то модель, я не знаю, какой-то если не эталон, то, по крайней мере, ту, которая является такой путеводной звездой, я не знаю, актрису, чья судьба как-то воодушевляет, роли вдохновляют. Вот кто-то был такой в вашей жизни?

Виктория Толстоганова: Нет.

Сергей Николаевич: Не было?

Виктория Толстоганова: Не было, не было. Знаете, я на самом деле… Не было. Я вообще… Вот несмотря на то, что я и в студии занималась, и вроде как не с улицы пришла, а знала все про театр уже (ну, не все, но многое чего), я никогда не была…

Сергей Николаевич: Театралкой?

Виктория Толстоганова: Театралкой. Я никогда не была, по большому счету, человеком из этой среды. Ну, потому что родители не из этой среды вообще. И я, в общем, дворовая чуть-чуть, пришла в эту профессию и совершенно… Нет, у меня не было никогда, наверное, в тот период… Ну, я не помню. Наверное, мне нравился Олег Иванович Янковский, и у меня замирало сердце, но не более того. И то я воспринимала его не как прекрасного актера, а как-то иначе. Ну, то есть – нет, не было ничего такого.

Потом, когда уже… вообще потом, потом, потом, когда сознание совсем какое-то другое, когда я стала взрослым человеком, я понимаю, что есть какие-то прекрасные люди. Но это уже совершенно другое, это не кумиры.

Сергей Николаевич: Нет?

Виктория Толстоганова: Нет.

Сергей Николаевич: Нет. После ГИТИСа вы поступили, вас взяли в театр Станиславского. Причем достаточно интересный период, который переживал в этот момент театр. Вообще история этого театра – это такие новые режиссеры, да?

Виктория Толстоганова: Да, правда.

Сергей Николаевич: Со времен, не знаю, Толи Васильева, Райхельгауза, Морозова. Там была целая плеяда, это были 70-е годы. А в тот момент, когда вы туда пришли, там вовсю как бы фонтанировал идеями и ставил Володя Мирзоев – режиссер своего театра, своего почерка, своих актеров. Когда думаешь о Мирзоеве, сразу вспоминаешь Макса Суханова с этой странной такой манерой. Как вам вообще после уроков такого классического Хейфеца было приспособиться к театральному почерку, к режиссерскому почерку Владимира Мирзоева?

Виктория Толстоганова: Ну, вы действительно правы. Вот все, что вы говорите – это прямо так оно и есть. Это был удивительный опыт какой-то после Хейфеца, после абсолютно классической школы, которую Владимир Владимирович (я не могу уже называть его иначе, это как-то с того момент пошло), он совсем… Во-первых, он не про эту школу вообще.

Сергей Николаевич: Хотя он тоже учился в ГИТИСе, да.

Виктория Толстоганова: Не про эту школу вообще. И как-то вообще из другого вытекают у него эмоции и в другое место втекают. Это совершенно другое. И я поступала к нему, он набирал лабораторию еще какую-то, была как бы лаборатория такая небольшая. И я к нему показывалась с Достоевским. Не помню что. Наверное, «Дядюшкин сон», что-то такое. Показывала со своей партнершей, с девочкой, которая вышла и говорит: «Я ничего не понимаю, – абсолютно искренне про Мирзоева. – Я не понимаю». Я думаю: «Боже мой, я все понимаю! Я понимаю каждую вообще секунду, что хочет Мирзоев, как он вообще думает».

То есть мне показалось почему-то… Я совсем не его актриса. То есть как бы, мне кажется, нет. Но вот в тот период вообще мне казалось, что все прямо как надо. Мирзоев немножко… Ой, Леонид Ефимович как бы немножко так покручивал у виска.

Сергей Николаевич: Да?

Виктория Толстоганова: Ну, не по поводу Володи Мирзоева.

Сергей Николаевич: А это шло параллельно, да?

Виктория Толстоганова: Я на четвертом курсе начала у Мирзоева работать. Ну, не по поводу Мирзоева конкретно, а просто по поводу того, что я… Он говорит: «Что ты тыркаешься по каким-то подвалам? Какие лаборатории? Что такое? Нужно пойти и устроиться в театр нормальный». Ну, наверное, нормальный театр – это был театр Маяковского, но мне туда не хотелось, или еще какой-то.

Как-то, в общем, так и осталось все, так и осталась я в театре Станиславского благодаря Володе Мирзоеву. И мы прожили там прекрасные годы, пока он оттуда не ушел, прекрасные лет… Уже не помню сколько. Ну, пять уж точно.

Сергей Николаевич: Да-да-да. Было несколько ваших спектаклей, «Двенадцатая ночь».

Виктория Толстоганова: Мне кажется, что этот опыт во мне остался, в любом случае.

Сергей Николаевич: Вот этой режиссуры Мирзоева?

Виктория Толстоганова: Да. Мне кажется, что я прямо помню этюды какие-то, как мы делали, я помню. Он очень здорово… Ну, не знаю, на тот момент он очень здорово открывал то, что во мне было не открыто. Но у меня был… Не знаю, все-таки Хейфец дает стопроцентную школу, как бы школу такую… Не знаю, как сказать, как ее назвать. Эта школа как бы эмоциональная.

Сергей Николаевич: Психологическая, эмоциональная.

Виктория Толстоганова: Психологический театр. В этом смысле как бы он всегда при мне, и это как инструмент какой-то. То есть мне очень спокойно, что он во мне есть. А Мирзоев, если бы у меня его не было, может быть, тогда это было все и внешне, что было у Володи. А когда внутри все как бы… А я все пыталась оправдать, по Хейфецу, потому что не оправдывать нельзя, нельзя так просто. И поэтому мне казалось, что я все так понимаю. Мне кажется, мы там прожили очень плодотворную какую-то жизнь.

Сергей Николаевич: Меня поразило то, что при данных вот такой классической русской героини на самом деле, каковой вы являетесь, вы так бесстрашно занялись таким театральным экспериментом, потому что это был и Серебренников, это был и Угаров, это был и Виктор Шамиров. Вдруг я начал смотреть ваш послужной список вот этих спектаклей, которые становились событиями: и «Пластилин», и «Шопинг & Факинг». И всюду вы играли. То есть вы могли бы быть музой этого самого нового театра. И что вас остановило? Почему в какой-то момент это все закончилось?

Виктория Толстоганова: В какой-то момент это все закончилось, но все перечисленное было прекрасным. И «Шопинг & Факинг» Субботиной был прямо радостным. Мы так много всего вставили в тот момент! И наша компания была прекрасная, и Угаров. Чудеснейший мы с ним сделали спектакль уже чуть-чуть после, чем вообще какой-то… он позвал потом. И сейчас мы должны с ним были делать пьесу прекрасную.

Сергей Николаевич: Да? Это в «Практике»?

Виктория Толстоганова: Нет, у него в «Доке».

Сергей Николаевич: «Театр.DOC»?

Виктория Толстоганова: Да-да. Ну, в общем, как бы и все. Все было как-то очень интересно и…

Сергей Николаевич: Интенсивно?

Виктория Толстоганова: Интенсивно. И Серебренников был просто вовсю, и мы с ним делали спектакль за спектаклем. Какой-то такой был период.

Потом случилось со мной, если просто честно говорить об этом времени… Во-первых, я сломалась чуть-чуть. Ну, с Володей Мирзоевым… А это же не только Володя Мирзоев, а это театр Станиславского, который накладывает какие-то…

Сергей Николаевич: …обязательства.

Виктория Толстоганова: …обязательства, какие-то другие режиссеры, с которыми я должна бы репетировать, еще что-то. Ну, есть какая-то история, когда ты погружаешь в совсем такой театр. Это не очень мое. Когда немножко… Сейчас слово не очень обидное найду.

Сергей Николаевич: Ну, рутина такая начинается, да?

Виктория Толстоганова: Да-да-да. Ну, рутина. И начиная с режиссера… Например, на Шамирове я, можно сказать, сломалась. То есть это был последний режиссер в театре. Ну, Шамирова я знаю сто лет, мы с ним учились вместе, но на спектаклях Шамирова, на репетициях я сломалась и поняла, что я в театре работать не хочу.

Сергей Николаевич: То есть такое перенасыщение наступило?

Виктория Толстоганова: С одной стороны, это было перенасыщение. И мне казалось, что никогда ничего не денется. И то, что я не хочу, я не хочу сейчас, и это как бы мое личное право. И как-то не казалось, что это может закончиться, еще что-то.

И еще была история такая – это была история рождения моих детей… ну, даже не рождения, а попыток забеременеть Варварой. Это было, в общем, непросто. И я в какой-то момент радостно этому отдалась и отказывалась…

Сергей Николаевич: От ролей?

Виктория Толстоганова: …сперва от театральных каких-то историй. Даже я у Киры не сыграла. Думаю: «Вот дура все-таки!» Ну, спектакль недолго шел, мы его выпускали. Ну как? Мы не мы, но выпускали его.

У меня нет роли, которую я бы хотела сыграть. И никогда не было

Сергей Николаевич: И там вы предполагались, да?

Виктория Толстоганова: Граня Стеклова играла с Максимом Авериным, был такой быстрый спектакль, мы играли в центре Высоцкого… они играли, а я смотрела уже, но все равно все было свое и радостное.

Но в какой-то момент я начала в театре задыхаться, вот прямо реально. Рутина это, не рутина… Это не связано даже с беременностью как таковой… ну, в смысле, с попыткой как таковой. Я просто что-то понимала, что я не могу больше работать в театре Станиславского, я не могу больше репетировать что-то, не пойми что. И тихонько как-то – раз! – и влезло в кино. Оно как-то подоспело.

Сергей Николаевич: Само собой?

Виктория Толстоганова: Нет, не само собой. Я ходила на пробы. Они были неудачные какое-то время. Они были какие-то, сякие. Кино же не снималось вообще в эти годы.

Сергей Николаевич: Да-да-да, это уже конец 90-х.

Виктория Толстоганова: То есть это какие-то точечные истории. В общем, я помню, как Владимир Владимирович Мирзоев очень переживал, чтобы на пробах меня утвердили. Ну, это было какое-то детство, вот реально это абсолютное детство: «Ой, круто!» В какой-то момент утвердили. В какой-то момент утвердили на главную роль, это 2000 год был. Я подумала: «Отлично! До свидания», – и бегом сниматься в кино! И как-то театр прямо выключила.

То есть это даже не перенасыщение, а в какой-то момент что-то пошло в нем не так как бы. И надо было продолжать работать с Кирой, надо было продолжать со своей командой работать, надо было не уходить из театра Станиславского, надо было еще что-то. Но надо было делать какие-то другие шаги, допустим. И может быть, все было правильно. Но так как я начала активно сниматься… А я начала очень активно сниматься, и мне это дико нравилось. Может быть, и не надо было это все делать – то, что я вам говорила.

Сергей Николаевич: Может быть речь, шла еще об одном? О том, о чем предупреждал вас ваш мэтр, о том, что дети и театр – это вообще противопоказано.

Виктория Толстоганова: Нет, это ерунда. Дети и театр вообще…

Сергей Николаевич: Нет?

Виктория Толстоганова: Нет, это никак не связанные вещи. Дети рождались, и все продолжалось, все съемки, все продолжалось. Единственное, что у меня декрет от одного ребенка к другому… То есть я рожала через три года. Я не специально, но тем не менее девять лет у меня лежала книжка трудовая в театре Станиславского, потому что один декрет переходил в другой. И очень были недовольны люди в театре!

Сергей Николаевич: Были недовольны?

Виктория Толстоганова: Да. Ну, ничего не могла поделать. Там денег никаких, в общем, мне не полагалось за это, но тем не менее трудовая книжка лежала. После этого мне ее пришлось забрать, но он уже стал «Электротеатром».

Ну, как-то я не могу сказать, что я жалею, что не работаю в театре. Все это ведет к тому, что какие-то проекты точечные, интересные и как бы с интересным режиссером и вообще со всем интересным – я «за». А вот работать в театре, прямо в театре…

Сергей Николаевич: Быть в труппе, состоять в штате – это уже…

Виктория Толстоганова: Да, наверное, это уже не мое.

Сергей Николаевич: Хотя, вы знаете, я однажды говорил с Аллой Сергеевной Демидовой, и она сказала: «О, Сережа, вы не понимаете. В какой-то момент очень важно, чтобы у тебя за плечами был театр».

Виктория Толстоганова: Наверняка.

Сергей Николаевич: «Чтобы был какой-то коллектив, чтобы ты был не один во всем этом прекрасном и бушующем мире». Ну, может быть, к этому еще надо подойти, к этому моменту.

Виктория Толстоганова: Наверняка. Нет, я прекрасно это понимаю, абсолютно наверняка так и есть.

Сергей Николаевич: Ну, я думаю даже не о штате и не о театре Станиславского…

Виктория Толстоганова: Ну, это понятно.

Сергей Николаевич: У вас были очень интересные театральные работы, у вас была очень интересная театральная жизнь, помимо театра Станиславского. То есть вы как бы перебрали всех главных режиссеров своего поколения…

Виктория Толстоганова: Ну, не всех.

Сергей Николаевич: …и в какой-то момент поставили точку, и решили, что пойдете другим путем – пойдете в кино. И в этом кино случается великолепный фильм, один из моих любимых фильмов – это «Магнитные бури». Потрясающий!

Виктория Толстоганова: Я как раз думала, что вы сейчас скажете.

Сергей Николаевич: Нет, для себя… Я видел вас, естественно, на сцене, но вот такая актриса такого класса, такой энергии, так способная заполнять собой кадр! Столько чувства в каждой минуте! Я думал: «Боже, вот она, вот она!»

Виктория Толстоганова: Спасибо.

Сергей Николаевич: И это был великолепный фильм. Но как несчастливо, в общем, сложилась история Абдрашитова после этого, да?

Виктория Толстоганова: Да и фильм, мне кажется, выйди он сейчас…

Сергей Николаевич: Выйди он сейчас, он бы имел больше…

Виктория Толстоганова: Конечно.

Сергей Николаевич: Конечно. Не было проката почти ведь никакого, да? Я смотрел в Доме кино, я очень хорошо помню.

Виктория Толстоганова: Да-да-да.

Сергей Николаевич: И все! И все! Вот что чувствует актриса, так выложившись, так отдавшись роли…

Виктория Толстоганова: Ну, я вам хочу сказать, что это…

Сергей Николаевич: …и понимая, что это не имеет какого-то резонанса, на который, может быть, вы рассчитывали? Хотя премии были, вас номинировали бесконечно, что-то такое было.

Виктория Толстоганова: Что-то такое было, безусловно. И этот фильм кинообщественностью был замечен, потому что Вадима Юсуповича невозможно… все фильмы его заметны так или иначе. Да нет, я тогда не испытывала ничего, никаких разочарований. Ну, было у меня одно разочарование, но оно не связано… Ну, неважно. Нет, не испытывала никаких, что, может, кто-то нас не увидел. Тогда я и не очень понимала, насколько это… Потому что мы все не понимали, насколько нас можно было увидеть. Это сейчас понятно. У нас сейчас хотя бы развивается киноиндустрия, и все совершенно иначе.

Ну а по поводу «выложилась» я вам хочу сказать, что есть… Да, я не пересматривала это кино с тех времен. Очень я его люблю. Мне кажется, что это прекрасное кино. И я, наверное, с удовольствием его посмотрю. Очень мало работ, которые мне вообще с собой терпимо смотреть.

Ну, есть такая маленькая история. Просто я к тому, что я боюсь, что как бы мне не показалось, что я играю там плохо, ну, потому что… Вот в этом смысле все очень как-то меняется в моем сознании. Потому что я смотрела фильм на тот момент… Я сейчас расскажу. Называют это короткометражкой. Вы, скорее всего, ее не видели. Называется она «Письмо». Не спрашивайте меня, кто снял. Это молодой мальчик, выпускник ВГИКа. И это было какое-то количество лет назад, ну, такое ощутимое количество лет назад, но уже после «Магнитных бурь». С Серебряковым мы снимались.

Сергей Николаевич: С Лешей?

Виктория Толстоганова: С Лешей Серебряковым мы снимались вдвоем. Мы очень любим эту работу, она маленькая. И там военная, чуть-чуть такая военная история, можно сказать, даже интересная. И в какой-то момент я узнаю, по сюжету узнаю страшную историю его, как мне кажется, предательства. Ну, это завернуто все очень сложно.

И когда я снималась и когда потом смотрела… Во-первых, мы очень любили эту работу. Мне казалось, что она очень крутая. Когда мы смотрели, я смотрела, я думала… Я всем даже говорила… А я редко вообще клянусь, я редко себе нравлюсь, редко себя хвалю, редко на самом деле. Но, с другой стороны, только я могу дать себе какую-то внутреннюю оценку. Меня волнует в принципе только моя оценка (ну и режиссера). И когда я смотрела, я думаю: «Боже мой, надо же, как я в кадре, – мне прямо казалось, – старею даже на глазах от того, как я реагирую на Серебрякова. Это прямо такая эмоция!»

И я ее случайно пересмотрела. И я думаю: «Это что за ужас? Фигня какая-то!» Я пересмотрела. Случайно ее кто-то выложил, поздравляя меня с днем рождения в Facebook. Ничего, никто там не стареет, никто там не играет так, что просто умереть и вообще…

Сергей Николаевич: …и не встать.

Виктория Толстоганова: Да. Ну да, как-то отыграно. Я думаю: «Как быстро меняется ощущение игры». Вот у меня прямо четко – очень быстро. Я думаю, в «Магнитных бурях»… То есть то, что фильм, безусловно, прекрасен – это мы не обсуждаем. Но вот моя…

Сергей Николаевич: То есть вы так критически настроены по поводу себя?

Виктория Толстоганова: Я критически настроена очень.

Сергей Николаевич: Да? И боитесь смотреть себя на экране?

Виктория Толстоганова: Нет, я просто не люблю.

Сергей Николаевич: Не любите.

Виктория Толстоганова: Я не боюсь. Мне просто не интересно, честно говоря, если я знаю, что это будет мне не нравиться. То есть это смешанное чувство, наверное. Я как бы не могу слышать… Нет, я не люблю, я не люблю смотреть. Извините, ну много же каких-то не очень удачных фильмов и так далее.

Сергей Николаевич: Слушайте, вот вы вошли в какой-то момент, особенно после двух фильмов Михалкова, в какой-то уже определенный статус актрисы, для которой можно писать сценарий, которая может выбирать режиссеров, которая может уже выстраивать свою карьеру, скажем так. Насколько это реально? Или это все-таки такие досужие домыслы по этому поводу?

Виктория Толстоганова: Ну почему? Это и реально, и нет – смотря какую позицию я выбираю. Если я выбираю позицию – предлагать мне, то можно в какой-то момент ошибиться, потому что в какой-то момент что-то действительно забудется… ну, не забудется даже, а в какой-то момент что-то изменится в головах других людей, которые тебе хотели предложить, и тебе не предложат или еще что-то.

У нас кинематограф не работает, как в Европе или в Америке. Например… Конечно, ни в коем случае я не себя сравниваю, но в принципе. Там в возрасте актеры не останутся без работы, потому что они уже к какому-то моменту стали прекрасными актерами. И представить, что Мерил Стрип не будет получать ролей… Ну, наверное, может быть, если она скажет: «Я больше не занимаюсь этой профессией». А так-то вряд ли. У нас – наоборот. У нас как бы бросают…

Сергей Николаевич: «Актер – отработанный материал».

Виктория Толстоганова: «Актер – отработанный материал», с одной стороны. С другой стороны, я смотрю на этих актеров, которые как бы «отработанный материал»: они делают все, чтобы быть «отработанным материалом». То есть это как бы такая история с двух сторон. Они почему-то садятся… В общем, у нас все непросто.

Сергей Николаевич: Подождите. А у вас есть агент?

Виктория Толстоганова: У меня есть агент. И у меня есть предложения. И у меня есть масса… Вот в последний год прямо очень удачные полные метры, на мой взгляд. Ну как, удачные не удачные, но удачная работа, удачный как бы процесс и что-то такое. То есть это не к тому, что ты ждешь. Просто если ты хочешь взять в свои руки (а это, мне кажется, в наше время, возможно), то нужно как-то подключаться вообще ко всему процессу – не только быть актрисой, ожидающей предложения, а нужно каким-то образом…

Сергей Николаевич: Инициировать?

Виктория Толстоганова: …инициировать проекты в любом качестве, нужно еще что-то. То есть если так, если себе поставить задачу работать, то я думаю, что все может сложиться, и без работы ни в коем случае не останешься.

Конечно, легко плыть на волне. Например, спрашивать у меня, какую роль я хочу сыграть, бесполезно. У меня нет такой роли, которую я хочу сыграть. И не было никогда. Это предложение, вот когда ты вдруг получаешь что-то, и тебе говорят: «Эту роль мы хотим тебе предложить». Я думаю: «Вот! Это та роль, которую я хочу сыграть». То есть сразу же идет какая-то…

Мне сейчас (ну прямо до смешного) дали прочесть сценарий, и там две роли. Они одного возраста, как бы две женщины, и они… В общем, не то что они похожи, но сыграть я могу и ту, и другую. И я задаю вопрос человеку, который мне прислал, я говорю: «А на какую роль вы думаете меня?» На что мне ответ… Ну, я понимаю, что я могу выбрать. И я думаю: «Нет, нет! Я не хочу выбирать!» То есть в этом будет какая-то ошибка. Я не имею права…

Сергей Николаевич: То есть вы хотите, чтобы все-таки какая-то воля была направлена на вас, да?

Виктория Толстоганова: Ну, черт его знает! То ли это лень, то ли это уже какая-то актерская привычка: то, что тебе скажут…

Сергей Николаевич: …то и делаешь.

Виктория Толстоганова: Да. «О, вот это правильно! Это же моя роль, конечно. Как правильно вы решили!»

Сергей Николаевич: Нет, просто я думаю о том, что вы принадлежите уже к поколению тех артистов, вышедших из этого «крепостного права». Вот это то, что вы говорили о театре.

Виктория Толстоганова: Ну, и да, и нет.

Сергей Николаевич: Придумывает проекты, выбирает литературу, выбирает сценарий. Или пишется сценарий про эту героиню, находится режиссер, находятся деньги и так далее, и так далее.

Виктория Толстоганова: Все это возможно.

Сергей Николаевич: Вот эта последовательность событий. Просто мне казалось, что вы-то как раз…

Виктория Толстоганова: Это и делаю?

Сергей Николаевич: Нет, да?

Виктория Толстоганова: Пока нет.

Сергей Николаевич: Пока нет?

Виктория Толстоганова: Нет, на самом деле пока нет, но все впереди. Я просто в последнее время как-то снималась в сериалах, что-то еще, «Палач» этот вышел. Ну, я расслабилась в какое-то время.

Сергей Николаевич: Было много предложений и без ваших инициатив, да?

Виктория Толстоганова: Ну, как-то, да. Я расслабилась еще от сериалов, а все-таки нельзя расслабляться. Но сейчас новый виток и телевизионных каких-то работ, слава богу, новый какой-то уровень. В общем, все у нас может быть. Главное – работать. То есть это абсолютно верно, что нужно брать все в свои руки и нужно все делать. И я думаю, что все это в процессе.

Сергей Николаевич: Придет, это придет. Скажите, а вот то, что касается вашего союза с Алексеем Аграновичем… Вы выпустили фильм «Выше неба». Вот этот дуэт ваш – как это складывалось, расскажите?

Виктория Толстоганова: Как и с любым другим актером.

Сергей Николаевич: Да? То есть вы…

Виктория Толстоганова: Ничего примечательного. Я на площадке вообще не знаю никого. У меня есть партнеры, которым я не могу ни замечание сделать, ни быть родным человеком, близким, никем. Тут совершенно другая какая-то история.

Сергей Николаевич: Включается все совсем другое?

Виктория Толстоганова: Включается все другое. И только хорошее отношение, только какая-то… Только режиссер существует на площадке.

Сергей Николаевич: Да?

Виктория Толстоганова: Да. Ну, для меня – да, только режиссер. И партнеры, без которых я не могу жить вообще. Но это партнеры, не более того. В общем, поэтому ничего такого, все нормально.

Сергей Николаевич: Специального не было, да? Но я так понимаю, что это его был выбор, да? Вот предложить вам эту роль…

Виктория Толстоганова: Нет.

Сергей Николаевич: То есть попросить у режиссера, чтобы…

Виктория Толстоганова: Ну нет. Просто он прочел, ему предложили сценарий. Он прочел и сказал: «Там твоя роль. Это же точно твоя роль». Я прочла и подумала: «Действительно моя роль». И мы предложили… ну, не мы, а агент Алексея предложил Оксане попробовать. И Оксана сказала…

Сергей Николаевич: Оксана Карас.

Виктория Толстоганова: Оксана Карас, режиссер наш. Она сказала: «Ну давайте попробуем». Она, в общем, была открыта к этому предложению. Все решает режиссер. Я пришла на пробы – ну и все. Я пришла на пробы – и все случилось, все произошло. Это действительно моя роль. Этого не могло не произойти, это абсолютно. Ну, то есть, да, такое бывает. Я действительно прочла и подумала: «О, все понятно». То есть, во-первых, не понятно, но очень интересно и совсем я.

Сергей Николаевич: Вообще я обратил внимание, что у вас в основном такие роли драматические, да?

Виктория Толстоганова: Ну, в основном, да.

Сергей Николаевич: То есть комедия, какой-то легкий жанр…

Виктория Толстоганова: Не мое.

Сергей Николаевич: «А почему это не мое?» – вы когда-то задавали себе этот вопрос? Почему? Это выбор режиссеров или это ваш подсознательный выбор – играть драму?

Виктория Толстоганова: Нет, это подсознательно. Это не мое, не мое. Я сейчас тоже разговаривала с режиссером, который пишет сценарий. Ну, мы вместе как бы об этом думаем, она пишет сценарий относительно меня. И она говорит: «Нет, ну извини, конечно». Потому что есть какие-то истории: «Может быть, я хочу…» – «Извини, конечно, но я тебя вижу только в очень драматической ситуации. Даже не надо тыркаться и пыркаться во все остальное».

Сергей Николаевич: Пробовать, да?

Виктория Толстоганова: Ну, я с ней, в принципе, внутренне согласна. Мне это интересно, это мое. Ну, в смысле… Во-первых, я совсем не комическая актриса, это понятно. И те истории, которые, мне кажется… Когда мне даже слышится, что кто-то говорит или я про себя думаю: «О, как я здесь смешно сыграла!» – ну, наверное, круто, если в какой-то роли драматической есть еще что-то такое…

Сергей Николаевич: Какое-то другое начало.

Виктория Толстоганова: Да, что-то комическое. Но прямо комические старухи…

Сергей Николаевич: Нет?

Виктория Толстоганова: Может быть, я дорасту до комической старухи. Я все время говорила Хлебникову: «Может быть, я Пельтцер стану?» Я ужасно хочу быть Пельтцер.

Сергей Николаевич: Ну, вам надо дожить до ее немалых лет, скажем так, и тогда амплуа меняется.

А вообще человек меняется, как вам кажется? Вот та девочка, которая просила называть себя Витей, она поменялась?

Виктория Толстоганова: Я не знаю. Меняется ли человек? Мне кажется, что он не меняется, а он умирает постоянно.

Сергей Николаевич: Да?

Виктория Толстоганова: Да. Мне кажется, что та девочка, которая просила называть ее Витей, ее нет. Ну, то есть в сознании… Та девочка, которая еще что-то делала, или девушка – они все куда-то…

Сергей Николаевич: Ушли, да?

Виктория Толстоганова: Во мне они просто как бы умирают, уходят. Ну, это лично моя какая-то история. Я как-то долго не живу, и поэтому я меняюсь. Ну, не в смысле, что меняюсь, а появляюсь снова какой-то новой, какой-то период проходит такой. И как-то не вижу я никакой такой связующей от этого Вити, не вижу я какой-то внутренней, что ли…

Сергей Николаевич: Линии?

Виктория Толстоганова: …линии или какого-то стержня, движения.

Сергей Николаевич: Нет? Все отдельно? Главы одной истории?

Виктория Толстоганова: Да, у меня все какое-то очень рваное в сознании, потому что… Ну, может быть, это я и есть, собственно говоря, это рванье.

Сергей Николаевич: Это была Виктория Толстоганова в программе «Культурный обмен» на Общественном телевидении России. А я, Сергей Николаевич, прощаюсь с вами. Всего доброго, до свидания!

Авторизуйтесь, чтобы быстро и удобно комментировать
Авторизуйтесь, чтобы быстро и удобно комментировать
Комментарии (0)

Выпуски программы

  • Полные выпуски
  • Все видео