Владимир Машков: Когда люди начинают понимать мир, они боятся неприятностей, болезней, смерти. Вся жизнь – борьба со страхами

Владимир Машков: Когда люди начинают понимать мир, они боятся неприятностей, болезней, смерти. Вся жизнь – борьба со страхами | Программы | ОТР

страх, театр Олега Табакова, пьеса, спектакль

2020-09-27T11:30:00+03:00
Владимир Машков: Когда люди начинают понимать мир, они боятся неприятностей, болезней, смерти. Вся жизнь – борьба со страхами
Актер, народный артист РФ Евгений Князев: Каждый артист хочет признания, по-другому не может быть, иначе ты не артист
Кирилл Крок: Сегодня ни один государственный театр не может себя сам содержать. Даже с нашими доходами мы не сможем сами, не выживем без государственной поддержки
Актриса Анна Дубровская: Когда есть люди, которые готовы указать что-то неправильное в тебе, через сцену, разумеется, это вызывает только благодарность
Наталья Петрожицкая: Моя главная задача – это то, что я не певица, я – актриса музыкального театра
Игорь Ясулович: Актерам теоретизировать не надо, а надо выйти на площадку и действовать, видеть, слышать, откликаться - это главное
Дирижёр Феликс Коробов: Все самое искреннее в оперном театре – это от сердца к сердцу
Актриса Ольга Красько: Я принимаю ситуацию такой, какая она есть, но стараюсь максимально отдавать себя моменту
Яна Сексте: Я не могу не выходить на сцену. Это есть жизнь, веселая, наполненная, настоящая. И это, конечно, от Табакова
Худрук «Современника» Виктор Рыжаков: Парадокс театра в том, что, переживая боль, ты вдруг обретаешь счастье
Актриса Светлана Иванова: Мне всегда очень нравится то, что предлагает судьба. У меня никогда не было желания это преломить, может мне просто везло…
Гости
Владимир Машков
народный артист России, художественный руководитель Московского театра Олега Табакова

Сергей Николаевич: Здравствуйте! Это программа «Культурный обмен» на Общественном телевидении России. С вами Сергей Николаевич.

Мы продолжаем наше путешествие по главным театральным адресам столицы. И сегодня мы на Малой Сухаревской площади, перед Театром Олега Табакова.

До недавнего времени театралы привыкли к другому адресу Театра Табакова – улица Чаплыгина, дом 1, где начиналась «Табакерка». Именно так любовно и одновременно фамильярно мы привыкли называть этот театр. Сам отец-основатель Олег Павлович Табаков относился к этому названию без большого энтузиазма, но в какой-то момент он с ним смирился. А вот с чем он не хотел смиряться – это с очень неудобным пространством своего подвала, поэтому после 20 лет борений и битв он наконец обрел это здание на Сухаревской площади.

К сожалению, всеми преимуществами новой сцены, нового здания Олегу Павловичу Табакову воспользоваться не удалось – 12 марта 2018 года «Табакерка» осиротела. Новый художественный руководитель – любимый ученик Табакова, замечательный артист и режиссер Владимир Машков – первым делом изменил название: раньше театр назывался – под руководством Табакова, а теперь он называется – Театр Олега Табакова. Но вот что он радикально поменял – это интерьер и дизайн всего театра.

Об этом и многом другом мы и поговорим сегодня с художественным руководителем Театра Олега Табакова, народным артистом России Владимиром Машковым.

Володя, здравствуйте.

Владимир Машков: Здравствуйте.

Сергей Николаевич: Я должен объяснить, наверное, нашим зрителям, что мы сидим не в вашем кабинете, а сидим на сцене. Только что прошел прогон спектакля «И никого не стало». Это, я так понимаю, английский замок. И здесь происходит действие вашей (ну, сейчас не принято говорить «последней») крайней премьеры. Это то, что стало как бы главным событием первой половины этого сезона. Мы знаем, как все было сложно до того.

Какое у вас сейчас настроение? Как вы ждете этот сезон? Что думаете об этом зрительном зале, достаточно таком неожиданном, заполненном наполовину манекенами? Как себя ощущаете сейчас?

Владимир Машков: В полной творческой боевой форме, потому что, видите, эти предлагаемые обстоятельства, которые свалились на нас всех, разъединение в связи со всеми событиями, которым нам всем известны, коронавирус, разобщение, – в этом смысле, конечно, мы попали…

Театр – это то удивительное место, где зритель необходим, он является частью составной, самой главной частью театра. Живой зритель. Все делается для него. Поэтому мы полгода существовали без зрителя, мы продолжали репетиции. У нас ведь не обычный театр, а у нас театр… в основе этого театра лежит школа, которую создал Олег Павлович Табаков. Поэтому у нас ответственность и перед… Я вам просто рассказываю степень нашей подготовки общей к началу сезона.

Мы приготовили две премьеры. У нас уже идут репетиции еще следующих двух спектаклей-премьер. И в разработке еще один. То есть в этом смысле мы идем в ритме, несмотря на то, что он был сбит. Удивительно! Снова встреча со зрителем.

Но зрительный зал… Мы так обезопасили в связи с пандемией нашего зрителя – сделали так, чтобы можно было чихать через двух манекенов. Они у нас обезврежены, они абсолютно стерильные, внимательные, спокойные. Во всяком случае, тут есть возможность нам всем задуматься над тем, что мы можем потерять, кто бы мог быть на этом месте.

Но, с другой стороны, вы знаете, для актеров… Я их давно уже приспособил на эти места, потому что, когда мы репетировали, в пустом зале тяжело.

Сергей Николаевич: Тяжело, да?

Владимир Машков: Тяжело. А когда появились эти наши…

Сергей Николаевич: Черные друзья.

Владимир Машков: …черные люди, как-то боковым зрением актер улавливает силуэт зрителя. А они такие внимательные!

Сергей Николаевич: Вы как-то сказали, что у театра лицо его зрителя. Вот вы имеете честь и удовольствие наблюдать зрителя «Табакерки» уже почти больше 30 лет. Как он изменился? Вообще что это сейчас за зритель? Ну, оставим этих черных человечков.

Владимир Машков: У меня был перерыв в театре, я какое-то время не выходил на сцену. Ну, во всяком случае, я продолжал, ставил спектакль.

Я вам так скажу: мне, наверное, повезло, как и нашему театру. Изначально, видимо, была запущена эта ракета Табаковым, поэтому наш зрительный зал всегда был интеллигентен, всегда был провокационен. При этом у нас в зале действительно ценители актерского театра – те, кто хотят разделить вот эти чувства с живым актером.

У нас была всегда блистательная труппа! Это большая радость, большая радость. Мне удалось поработать за эти два с половиной года почти со всеми. Не почти, а со всеми.

Сергей Николаевич: Со всеми, да.

Владимир Машков: Со всеми, просто конкретно со всеми артистами. Понимаешь и их возможности, и потенциал, потому что прежде всего материал подбирается относительно актеров.

Сергей Николаевич: Под актеров?

Владимир Машков: Прежде всего, прежде всего. Понимаете, когда в театре можно развести на труппу «Ревизора» – значит, фактически эта труппа способна сыграть все. В этом я абсолютно убежден. И дальше…

Пьеса Агаты Кристи «И никого не стало» впервые ставится в России. Нам благосклонно дали права для нашего театра, мы очень рады и горды этим. Но тем не менее в этом смысле это абсолютно актерский спектакль – здесь нужны одиннадцать блистательных актеров, которые на наших глазах начинают разворачивать эту историю в соединении эмоций и чувств.

Вы знаете, я у ребят-студентов спрашивал: «Вы знаете, в чем различие эмоций и чувств?» Где-то это, наверное, вот там… Потому что начинаешься задумываться: действительно, а в чем же разница эмоций и чувств? Эмоция человеческая – она по отношению к ситуации вообще («Мне страшно»), а чувство – оно конкретное («Я вас боюсь»).

Сергей Николаевич: То есть оно более персонифицированное, да?

Владимир Машков: Оно абсолютно конкретное. Чувство имеет абсолютно точную окраску и направленность. Причем эмоционально мы можем находиться в одном состоянии, а чувства у нас могут… И вот на этой грани игры, переливания эмоций и чувств, где одно другое дополняет, – это могут сделать только актеры. Рождается актер, настоящий и большой актер только на сцене, ни в каком другом месте.

Сергей Николаевич: У вас есть такая формула, она мне очень нравится: «Артист – это чемодан неприятностей». Все-таки какая была самая большая неприятность, которую вам доставили актеры «Табакерки»?

Владимир Машков: Дело в том, что, действительно, наша деятельность – актерская, режиссерская – это чемодан неприятностей. И связан он вот с чем.

Дело в том, что, действительно, люди, не выходящие на сцену и не пытающиеся снова разобраться с собой через другие персонажи, стараются забыть неприятности, откинуть их, идти дальше. Для актера его личные переживания становятся топливом – топливом для существования на сцене. Ты понимаешь, в этом смысле соединяешь… Об этом и говорили наши классики. Вот это и есть «Я есмь». Вот отсюда. Я есмь со всеми…

Сергей Николаевич: …своими печалями, комплексами, переживаниями и так далее.

Владимир Машков: Да. Вот отсюда. И дальше ты можешь исследовать мир и пытаться исследовать другого человека.

Сергей Николаевич: Вообще поразительно то, что, если вдуматься в вашу актерскую судьбу (я говорю об этом), ваши две такие главные роли, сыгранные в «Табакерке» – а это Абрам Шварц в «Матросской тишине» и Городничий, – были сыграны в очень молодом возрасте, при том что это возрастные роли. А что касается первой роли, то я так понимаю, что она была для вас особенно тяжела, потому что связана была с целым грузом каких-то личных переживаний – в этот момент вы потеряли родителей и в общем и целом оказались один на один со всем этим прекрасным миром.

Вот прошли годы – и вы снова играете эту роль, и она становится таким совершенно выдающимся театральным событием. Что изменилось в вас?

Владимир Машков: Я. Мир. Люди. Все изменилось. Вы знаете, большие произведения, написанные автором (вот тут разговор о классике), они дают такую возможность существовать в разных временных эпохах.

Мы говорим и о Галиче. У него достаточно романтичные пьесы, но очень выстраданные – «Матросская тишина» и, уж тем более, «Ревизор», классическое произведение, в котором столько современности ужасающей, причем такой современности, в которой живем мы и принимаем ее. Поэтому еще раз входить в эту историю через какое-то достаточно большое время – для меня это было невероятно ответственно. Это такая личная проверка себя.

Я еще раз повторяю: актер рождается на сцене. И Табаков зафиксировал этот момент. Анатолий Миронович Смелянский тогда написал. Это была действительно тяжелейшая работа, когда мне было 23 года, играть пожилого человека, абсолютно ничем на меня… У меня и близких-то таких не было. То есть вообще никого! Я и людей-то таких не видел. Поэтому это был такой большой путь.

А потом он оказался очень близок по природе, потому что не во внешних качествах… Это следующее, хотя это тоже очень помогало. Я очень не любил молодым.

Сергей Николаевич: Да?

Владимир Машков: Вот мне всегда было некомфортно. Мне хотелось…

Сергей Николаевич: Повзрослеть?

Владимир Машков: …быть повзрослее, да, с детства. Ну, у меня отец, когда я родился… А я поздний ребенок. Маме было 39 в то время (это 63-й год), а папе было 41. Поэтому я все время…

Сергей Николаевич: Они были взрослые.

Владимир Машков: Я видел взрослого человека такого. И мне хотелось быть повзрослее.

Кстати, у нас мы не гримировались. Я отрастил бороду, когда делал Абрама Ильича Шварца. Грима не давали, и я пеплом от сигарет рисовал мешки.

Сергей Николаевич: Подкрашивал, да?

Владимир Машков: Да, как-то себя гримировал. Мне это очень помогало. Когда я видел себя в зеркало, я понимал, что это уже не я.

Вот этот момент – уловить себя в зеркале. Не напрасно пространство сцены называется «зеркало сцены». Почему в гримерке всегда зеркало? Я хотел и в театре нашем… Вот здесь две с половиной тысячи квадратных метров зеркал – настоящих, серебряных. Во-первых, это очень полезно. А во-вторых, очень полезно посмотреть на себя со стороны. А они еще в таком преломлении, когда ты можешь себя и не увидеть, а увидеть кого-то другого.

Вот этот момент особенного внимания, которое нужно именно в зрительном зале, внимания, концентрации. И дальше мы, пройдя по этим виражам зазеркалья, идем к зеркалу сцены, потому что в зрительном зале мы ищем узнавание – узнавание себя, своих близких, ситуации, пространства. И это узнавание происходит здесь и сейчас. И мы понимаем, о чем вы говорите.

Сергей Николаевич: Я хотел еще немножко спросить о ваших родителях. Они же не были актерами, то есть это был кукольный театр. Мама была режиссером кукольного театра, папа был кукольником, актером кукольного театра. Я даже где-то читал в ваших воспоминаниях, как по утрам он брал утюги, укреплял мускулы рук и так далее, и так далее.

Владимир Машков: Бывало такое, да.

Сергей Николаевич: У вас была идея поставить такой кукольно-театральный актерский спектакль на этой сцене. Вы как-то приблизились к ней?

Владимир Машков: Ну да, у нас есть в разработках очень интересные задумки в этом смысле, потому что работа с куклой дает еще дополнительные возможности.

Действительно, папа мой выступал много в живом плане. В театре кукол есть такое понятие «живой план», когда выходит живой артист, который существует. Иногда бывают такие невероятные…

Сергей Николаевич: А он с тростевыми куклами играл?

Владимир Машков: Был театр в городе Новокузнецк, сначала в Туле. Мама была таким очень авангардным режиссером, и она использовала все возможности – от марионеток до тростевых, до планшетных кукол.

Сергей Николаевич: То есть куклы были самые разные?

Владимир Машков: Абсолютно разные. И техники работы с куклой были совершенно разные. Она очень серьезно занималась театром кукол. И я в этом смысле…

Вот у нас дома была все время какая-то такая напряженная ситуация – они выясняли, что будет с Буратино. Ну, папа был актер, он такой большой, с бантом, а мама – режиссер, и такая строгая! В театре он вел себя прилично, а дома пытался ей высказать. Поэтому была все время какая-то… И я говорил: «Не ругайтесь!» Они говорили: «Мы не ругаемся, мы спорим!» Вот это был…

Сергей Николаевич: Такой вечный конфликт.

Владимир Машков: «Спорим! Спорим!» Поэтому эта мельтешня артистическая меня не очень радовала в жизни. Я ходил в театр, смотрел, но я понимал, что…

Сергей Николаевич: …вы обречены на вечный спор?

Владимир Машков: Ну да, спор какой-то. Ну а потом, видимо, генетический состав меня как-то…

Родители мои были, конечно, сверхпреданные театру. Это было какое-то такое запредельное существование в этом мире. Я понимаю тоже, что иначе нельзя существовать: либо ты здесь и сейчас, либо ты не сможешь этим делом заниматься. Театр только для профессионалов.

Сергей Николаевич: То есть вы это увидели с детства на самом деле?

Владимир Машков: Да-да-да. В этом смысле мне повезло. Я понимал, что это дополнительный чемодан.

Сергей Николаевич: И еще об одном чемодане очень важном, который вам пришлось отставить, когда вы уже приняли этот театр, это место. Это то, что касается вашей киноистории. Она очень впечатляет! И мало кто из российских актеров может похвастаться такой голливудской историей (а она имела место быть в вашей биографии).

Хотел спросить вот о чем. Очень многие американские актеры, большие актеры, он при имени Станиславский начинают трепетать, потому что многие из них выросли в этой школе Ли Страсберга, а это ученик Михаила Чехова. Таким образом, через несколько поколений это учение Станиславского, его система, она пришла в американский театр и кинематограф.

Очень часто американские актеры берут себе коучей, которые как бы тренируют на роль, на определенный фильм и так далее. Вы с этим опытом как-то столкнулись? И помог ли он вам?

Владимир Машков: Да, бесспорно, все, о чем вы сейчас сказали, оно все присутствует. Это часть такой внутренней этики. Если говорить о серьезных съемочных площадках в этом смысле, когда большие актеры появляются, то они… Мне повезло. Я репетировал и с Робертом де Ниро, репетировал с ним и как актер. Поэтому все, что он употреблял из своих выражений, было истоком…

Сергей Николаевич: Системы, да?

Владимир Машков: Да. У Константина Сергеевича Станиславского есть одно замечание относительно актеров говорящего кино. Оно появилось в 30-м году. И где-то в 34–35-м году Константин Сергеевич написал: «Ввиду того, что у актера говорящего кино есть крупный план, особая обнаженность человеческого лица, настоящесть места действия и возможность посмотреть творческий процесс – все это дает предпосылки и обязует актера говорящего кино быть еще более подробным в актерской технике».

То есть тогда он уже уловил, что мы близко подходим, совсем близко подходим к актеру. Уже здесь ложь неприемлема окончательно, которую он изживал из театра – театральность. Потому что не существует никакой правды театральной или жизненной, она одна. Другое дело: как? А это вопрос таланта.

И они это уловили, когда эта профессия несет в себе уже не просто элемент наития или внезапного…

Сергей Николаевич: …озарения.

Владимир Машков: …озарения или вдохновения, которое не всегда нас посещает, а когда есть некие законы, которыми можно попытаться… И обязательно ты доберешься до чего-то. Ты можешь играть плохо или хорошо, но ты должен играть верно.

Поэтому, да, у них есть и коучи. Когда ты приходишь… И у меня был в этом смысле, когда мы разбираемся с текстом, уточняем. Это всегда очень образованный человек. Мне повезло, у меня был коуч из английского театра. Он актер, режиссер. Он с Хитом Леджером работал, с Джонни Деппом. В этом смысле…

Сергей Николаевич: С большими известными актерами.

Владимир Машков: Да. Он создает некую атмосферу. А там ты работаешь все время. Если ты ничего не делаешь – значит, ты тренируешься. Это постоянная работа. Либо ты о чем-то говоришь, выясняешь, пробуешь. И это очень правильно – вот эта система полного погружения в твое дело.

Сергей Николаевич: И тебе при этом еще нужен человек, который будет тебя направлять или создать эту атмосферу?

Владимир Машков: Нет, нет. В этом смысле это как твой собеседник.

Сергей Николаевич: Как собеседник?

Владимир Машков: Как собеседник, который поддержит и уточнит. Это не режиссер. Он – твое зеркало.

Сергей Николаевич: Все то же самое зеркало.

Владимир Машков: Все то же самое зеркало. Во всяком случае, в какой-то момент он может подготовить артиста.

Сергей Николаевич: Володя, вы сейчас стали вспоминать этот свой голливудский период. А я по странной аналогии вспомнил такой эпизод, он зафиксирован в мемуарах у Москвина или у кого-то из художественников. Когда в 36-м или в 37-м году Московский художественный театр был в Ленинграде тогда на гастролях, вдруг, когда мхатовцы ехали на своей машине, им преградили путь. Они поинтересовались, что случилось. И им сказали, что приехала артистка Орлова и сейчас тут показывают фильм «Цирк». На что Москвин так задумчиво сказал: «Ах, синема!»

И я подумал, что этого «синема» сейчас в вашей жизни нет. Вы скучаете по нему?

Владимир Машков: Ну, я вообще не скучающий человек. Я занимаюсь сейчас самым интересным делом на свете – театром. Тут другая степень ответственности. Вот ее нужно либо почувствовать, либо не почувствовать. Здесь все действительно живое, все здесь и сейчас, без дублей.

У меня просто сейчас реально нет возможности… Я не могу ни на час покинуть это пространство школы и театра. Ну это невозможно! А дальше – как оно будет. Если появится то, что можно будет разделить вместе с этой работой… Потому что у нас и артисты снимаются, хотя им трудно сниматься. Понимаете, театр – это какое-то такое плотное место. Оно плотное.

Сергей Николаевич: Вашему учителю удавалось это совмещать, насколько я знаю, и совсем неплохо.

Владимир Машков: Да, удавалось. А мне – пока нет.

Сергей Николаевич: Вообще, если говорить о фигуре Олега Павловича, я сейчас подумал, что в этом сезоне вы выпускаете «Старшего сына», уже состоялась премьера. Вы играете «Матросскую тишину». Вообще вот эта тема отца каким-то образом все время проходит через ваши работы, и это даже в репертуаре театра. Это как бы подсознательно так происходит или есть в этом какой-то ваш собственный выбор?

Владимир Машков: Да нет, это происходит, мне кажется, естественным путем. Мы говорили о том, что сверхзадача рождается в зрительном зале. А мы – актеры, которые существуем в пространстве страны, мира. И дальше вдруг неожиданно та или иная драматургия, к которой мы обращаемся… А мы стараемся обращаться к хорошей драматургии. Если говорить о «Старшем сыне», то это великое произведение. Вампилов – это вообще такой очень внятный отголосок Булгакова, какой-то такой он на грани постижения таких тонких миров.

Сергей Николаевич: Такая реалистическая вещь.

Владимир Машков: Вроде бы такой очень простой, а миры исследуются тонкие, совсем парадоксальные.

Вы знаете, мы периодически работаем, обсуждаем тот или иной спектакль, пьесу. И я все больше убеждаюсь в том, что все пьесы про одно – про страх. Каждая пьеса – про страх. Про то, как борются с ним. Про то, как этот страх на него воздействует, что есть этот страх. И если мы так даже огульно глянем, то все пьесы именно про это: и героические, чтобы преодолеть этот страх; и когда появляется большая любовь, вместе с ней появляется огромный страх…

Сергей Николаевич: …ее потерять.

Владимир Машков: Ну и дальше со всеми… И вообще вся наша жизнь… Когда мы начинаем понимать мир, дальше люди начинают бояться неприятностей, болезней, смерти. И вся наша жизнь – борьба со страхами. Поэтому вот это исследование в себе мне очень понятно. Так же, как в том же «Старшем сыне». Страшно.

Сергей Николаевич: Я думаю о том, что вы сейчас сказали – о страхе. Но с одним страхом – потерять близких, старших – люди нашего поколения уже столкнулись не раз. Я знаю, что на одном из спектаклей «Матросской тишины» была Галина Борисовна Волчек. И она как бы благословила, ей очень понравился и спектакль, и вы в этой роли. Что она вам сказала?

Владимир Машков: С Галиной Борисовной последние три года мы были очень дружны. Мы всегда с ней были дружны, а тут мы просто стали соседями непосредственными. Она меня очень поддерживала и поддерживала наш театр. Она была тот человек, с которым я мог поговорить обо всех своих задумках, мыслях, сомнениях. Я ей невероятно благодарен! Она провела у нас пять или шесть уроков с ребятами, у нас все зафиксировано. Она пришла на два спектакля – она была на «Матросской» и на «Ревизоре». И ей это искренне понравилось.

Да сейчас в этом смысле я потерял очень близкого человека, потерял и не могу найти камертон. Она – камертон.

Сергей Николаевич: Она давала вам какой-то…

Владимир Машков: Она – камертон. В этом смысле ведь она – как рентгеновский аппарат.

Сергей Николаевич: Насквозь…

Владимир Машков: Она достаточно легко распознавала людей, видела их цели, мысли в этом смысле и всегда очень внятно о них говорила, бесстрашно. Поэтому это было какое-то бескомпромиссное общение.

Сергей Николаевич: И она, и Олег Павлович – это, в общем, одно поколение, поколение «Современника», скажем так. И это в каком-то смысле поколение наших родителей. Это одно время. Как вам кажется, что их прежде всего отличало именно в отношении к профессии, к театру, к людям?

Владимир Машков: Была ими зафиксирована точка романтизма высочайшего, когда они подписывались кровью, реально кровью подписывали договор служения театру. У этого поколения была эта точка. Она шла от Победы в войне, от этого чувства страны-победителя. Я говорю о «Современнике», об актерах «Современника», об этой ситуации, когда они вот так…

Сергей Николаевич: Да-да, конечно, о «Современнике».

Владимир Машков: Вот эта точка романтизма, которая была. И пытался ее привить Константин Сергеевич, пытался. Ему говорили: «Да чудак, седой безумец!» Понимаете, они попали на слом эпох, потому что он начал писать свою книгу, когда Бог еще был, а заканчивал ее, когда Бога уже не было. Поэтому они видели этот компромисс и так далее. А «Современник» реализовал реально идею романтизма, товарищества, союзничества.

Сергей Николаевич: И они это сохранили до конца?

Владимир Машков: Это очень трудно сохранить. Романтизм переходит в практицизм и так далее, и так далее. Но у них этот момент революции… Это им и позволило сформулировать. У меня есть распечатки «Современника» начала 60-х годов, их собрания.

Сергей Николаевич: Их собрания, да-да-да.

Владимир Машков: И вот там на одном из собраний говорят: «У Константина Сергеевича Станиславского есть разговор о переживании. Актер должен переживать на сцене. Мы предлагаем идти дальше – говорить не о переживании, а о проживании».

Это уже дальше фиксировал Олег Николаевич Ефремов. То есть эта степень романтизма настолько высока, что они начали двигать ее, развивать. Вот нам этого не хватает, но мы помним об этом, во всяком случае в нашем театре, и продолжаем. Они – наши хранители.

Сергей Николаевич: Ваш герой – Абрам Ильич в «Матросской тишине» – говорит такие слова: «Я хочу одного – сидеть и гордиться». Когда вас посещает это чувство, когда вы находитесь в зрительном зале Театра Табакова?

Владимир Машков: Как только мы все начинаем… Неважно – в зале я сижу или на сцене. Если я сижу в зале, я также нахожусь с ребятами на сцене. Это мои переживания.

Сергей Николаевич: Но именно чувство гордости и восхищения?

Владимир Машков: Это зрительный зал нам рассказывает про нас. Мы не можем рассказать себе. Он рассказывает нам, кто мы, где мы: своим дыханием, своими глазами, с которыми мы встречаемся. Это другая связь, она какая-то такая особенная.

Сергей Николаевич: Мистическая, но она существует.

Владимир Машков: Да-да-да. Повторяю слова Олега Павловича Табакова: «Театр – это одно из немногих мест на Земле, где чудо сохранилось». И вот это чудо взаимодействия актера и зрителя, его внимание, которое переходит дальше в любовь…

Сергей Николаевич: Я прочитал, что вы думаете, ну, пока думаете о Хемингуэе, о «Старике и море», об этой вещи, о том, чтобы сыграть ее. Это так?

Владимир Машков: Ну, у меня есть какой-то такой еще один чемодан…

Сергей Николаевич: Неприятностей?

Владимир Машков: Наоборот – приятностей. Есть произведения. Может быть… Я думал когда-то об этой истории. Может быть, и она появится. Ну, для этого нужно время, определенное сложение правильных предлагаемых обстоятельств.

Сергей Николаевич: А есть еще что-то в этом чемодане приятностей, о чем вы думаете с радостью, что вот это вас еще ждет?

Владимир Машков: В принципе, все, что там лежит, и все, что нам иногда посылается очень неожиданно и спонтанно, вдруг неожиданно ты увлекаешься чем-то, – это и ведет меня. В любом случае я уверен, что что-то будет впереди, что-то то, к чему ты стремишься, исследуя сегодняшний день. Поэтому впереди одни радости, одни радости.

Сергей Николаевич: Дай Бог.

Владимир Машков: Ну, вперемешку с чем-то. Это жизнь. Не принимай и не отвергай. Поэтому тут как-то надо двигаться. И здесь, наверное, заключается тоже некий свой личный интерес.

Вот как разговор о волнении артиста. Я понимаю, что для актера волнение – это как часть его аппарата. Он должен взволноваться, даже если не волнуется. Вот у меня начинает гудеть перед спектаклем за день… Ребята выходят – и проходит электрический ток в руках. Они начинают гудеть, их начинает выламывать. Это какая-то такая стартовая скорость, которую ты набираешь, чтобы дальше побороть следующее волнение – на сцене. То есть вбрасывается адреналин, чтобы здесь быть повнимательнее.

Сергей Николаевич: Вы знаете, я хотел под конец нашего разговора вернуться к такому эпизоду дальнего-дальнего, далекого вашего детства, когда вы с папой ездили по пионерлагерям или по каким-то клубам, где он выступал. И там должно было быть то, что на театральном языке называется «подсадка». Он обращался к зрительному залу и хотел пригласить кого-то сыграть волка. И этим волком были вы. Именно тогда вы почувствовали, что будете актером?

Владимир Машков: Нет, тогда я почувствовал, что я актером никогда не буду, потому что это была стрессовая ситуация.

Мы все отрепетировали. Я действительно был подсадкой. Я стоял у белой стены, должен был выйти из зрительного зала и сыграть главную роль. Все отрепетировали. Но как раз появилось самое главное, что есть в театре, – зритель. И тут я был просто в шоке! Папа, который играл в этом спектакле, должен был меня вызывать. Он тогда сказал, посмотрев на меня… Он говорит: «Ты такой беленький стоял, как стена беленькая, покрашенная. Я не очень уверен, что ты от нее оторвешься». Меня вывели, а дальше я как на автопилоте стал существовать. Меня побили дети даже. То есть, в общем, весь спектр неудач артиста меня сразу постиг. Истерика… В общем, как-то так.

Не могу сказать, что это… Мне не понравился страх, мне он не понравился. А потом меня заинтересовало то, как же с ним побороться. Вот опять возвращаюсь. Этот страх, который тебя парализует, перед тем, чтобы что-то сделать и открыть, стать свободным.

Сергей Николаевич: Совершенно потрясающе!

Владимир Машков: И дальше как-то… Ну, смотрел на уверенных людей. Папа мой с бантом, артисты…

Сергей Николаевич: «Я так тоже могу».

Владимир Машков: Уверенность в какой-то момент была чуть-чуть подрублена, но постепенно... Возвращаюсь к Константину Сергеевичу. Правильно он говорил: «Увлечься, почувствовать, захотеть». Вот в такой последовательности.

Сергей Николаевич: Спасибо большое, Володя, спасибо огромное, спасибо.

Владимир Машков: Спасибо большое и вам, Сергей. Всего хорошего!

Сергей Николаевич: Это был Владимир Машков в программе «Культурный обмен» на Общественном телевидении России. В следующих наших выпусках мы продолжим разговор о Театре Олега Табакова.

Ну а я, Сергей Николаевич, прощаюсь с вами. Всего доброго, до новых встреч!

Авторизуйтесь, чтобы быстро и удобно комментировать
Авторизуйтесь, чтобы быстро и удобно комментировать
Комментарии (0)