Яна Сексте: Я не могу не выходить на сцену. Это есть жизнь, веселая, наполненная, настоящая. И это, конечно, от Табакова

Яна Сексте: Я не могу не выходить на сцену. Это есть жизнь, веселая, наполненная, настоящая. И это, конечно, от Табакова | Программы | ОТР

актриса, театр-студия Табакова, искусство, культура

2020-10-03T21:51:00+03:00
Яна Сексте: Я не могу не выходить на сцену. Это есть жизнь, веселая, наполненная, настоящая. И это, конечно, от Табакова
Алексей Бородин: Весь смысл театра в неожиданном контакте, когда незнакомые люди начинают на что-то одинаково реагировать
Актриса Сати Спивакова: Часто талант не равноценен и совсем не кратен личности, если она находится не в контексте этого таланта
Меценат Ивета Манашерова: Мы к коллекции относимся как к живому организму: она меняется, но каждый коллекционер мечтает что-то сделать при жизни, а не только думать, что будет после
Директор Третьяковской галереи Зельфира Трегулова: Музей в своей работе должен опираться на поддержку общества, государства, меценатов - всех, кто готов поддерживать интересные начинания
Режиссер Евгений Марчелли: Для меня самое сложное во время выпуска спектакля – это поиск языка. Невозможно быстро обратить новых актеров в «свою веру», в свое понимание театра
Актриса Нелли Уварова: Ты уходишь в новый проект, чтобы ощутить новую энергию через людей, режиссеров, методы, но ты уходишь, чтобы все это взять и принести «домой»
Генеральный директор театральной премии «Золотая маска» Мария Ревякина: Нужно любить театр в любом его проявлении и артистов театра, и что-то прощать, потому что без этого невозможно
Актер, народный артист РФ Евгений Князев: Каждый артист хочет признания, по-другому не может быть, иначе ты не артист
Кирилл Крок: Сегодня ни один государственный театр не может себя сам содержать. Даже с нашими доходами мы не сможем сами, не выживем без государственной поддержки
Актриса Анна Дубровская: Когда есть люди, которые готовы указать что-то неправильное в тебе, через сцену, разумеется, это вызывает только благодарность

Сергей Николаевич: Здравствуйте. Это программа «Культурный обмен» на Общественном телевидении России. С вами Сергей Николаевич. Мы продолжаем наш разговор о театре Олега Табакова. И сегодня моей собеседницей станет актриса, про которую доподлинно известно, что она может сыграть всё. Она играет всё. И девочек, и ветхих старушек, и чопорных англичанок, и русских революционерок. А в спектакле «Волки и овцы» она играла собаку Тамерлана. Причем, это было самое живое, человечное и любящее существо среди героев Островского.

А еще про нее известно, что она клоун. Причем, не цирковой или эстрадный, а больничный клоун. Это особая природа клоунады, которая продлевает жизнь, возвращает к жизни или, по крайней мере, делает эту жизнь счастливее.

Сегодня героиней «Культурного обмена» станет ведущая актриса театра Олега Табакова Яна Сексте.

Яна, здравствуйте.

Яна Сексте: Здравствуйте.

Сергей Николаевич: Знаете, я начну с цитаты. Вы, может быть, угадаете, кто это про вас сказал. «Я ценю в ней сочетание абсолютной смелости и бесконечных сомнений. Это актриса чувственная и одновременно интеллектуальная, русская и в то же время европейская. Это редкость. Она умная, чувствующая, насмотренная. И еще Яна – очень хороший, преданный человек».

Яна Сексте: Не знаю. Кто?

Сергей Николаевич: Это сказал о вас Константин Богомолов.

Яна Сексте: Спасибо.

Сергей Николаевич: У вас с ним связана своя история и несколько спектаклей, прекрасных спектаклей.

Яна Сексте: 7.

Сергей Николаевич: 7 спектаклей. То есть можно сказать, что вы в каком-то смысле его актриса. Я хотел начать, знаете, с европейскости. Все-таки вы родом из Риги, вы Яна Сексте. Это имя запоминаешь сразу. Скажите мне, вот ваши латышские корни, ваше латвийское прошлое – из чего оно состоит?

Яна Сексте: Темное. Я все время пытаюсь понять, что во мне латвийского, что во мне латышского, что во мне русского, что во мне российского. Потому что это все разные понятия.

Сергей Николаевич: Все разные понятия, да.

Яна Сексте: Пока я поняла только одно. Что здесь я латышка, а там я русская. Это какой-то свой среди чужих, чужой среди своих. Не могу сказать. Некоторые ребята, с которыми я служила в театре много лет, они говорят: «Говорят, что прибалты – такая нация очень сдержанная, но Сексте эту теорию уничтожила». Не знаю. Я думаю, что тут самое ценное – этот замес просто. Смешение вот этого всего.

Сергей Николаевич: Но в вас есть русская кровь?

Яна Сексте: Да, конечно. И даже есть казачья. Но, конечно, шведов, эстонцев и латышей там побольше.

Сергей Николаевич: Все-таки их оказалось больше, да?

Яна Сексте: Да, да, да, да.

Сергей Николаевич: Я знаю, что до 14 лет вы хотели быть медсестрой.

Яна Сексте: Нет, я сначала хотела быть хирургом. Прям хотела быть хирургом, мечтала, прям вот мечтала. А потом спустя огромное количество лет рассказала своему, по-моему, троюродному или четвероюродному брату. Он нейрохирург в НИИ Бурденко, потрясающий врач. И рассказала: «Андрей, я мечтала быть хирургом». – «Господи, сколько же жизней она спасла, что не стала врачом, что она решила стать артисткой».

Сергей Николаевич: Ну почему? Никто не знает.

Яна Сексте: Мне, кстати, иногда сейчас кажется, что я могла бы быть очень неплохим врачом.

Сергей Николаевич: Некий сюжет это подтверждает. Тем не менее, все-таки в 14 лет, я так понимаю, вас мама записала в артистки, да?

Яна Сексте: Мама не записала. Мама обладала какой-то чуйкой. Потому что я прям помню этот день. Я сидела в комнате, что-то блим-блим-блим на пианино так любительски. Вдруг мама из кухни, увидев в газете объявление о наборе в театральную студию при Русском молодежном театре, она заорала так из кухни: «Яна!» То есть ощущение было, что я постоянно ее спрашиваю: «Мама, ну что, не набирают? Нигде не слышно ничего?»

Сергей Николаевич: А значит разговора такого не было никогда?

Яна Сексте: Насколько я помню, не было. Но маме почему-то казалось, что она это увидела и поняла, что это именно то, что…

Сергей Николаевич: Вам подходит, да?

Яна Сексте: Да. Что должно быть.

Сергей Николаевич: И, соответственно, это было это училище.

Яна Сексте: Нет, это был русский молодежный театр. Это театр, который бывший великий ТЮЗ Шапиро Адольфа Яковлевича, когда этот театр был закрыт и, в общем, уничтожен. Адольф Яковлевич, естественно, уехал из Латвии. И через какое-то время артисты объединились в Русский молодежный театр. И при нем было принято решение открыть студию. И я туда попала.

Сергей Николаевич: Я так помню, что первая ваша роль – это было какое-то животное.

Яна Сексте: Да. Первые две. Я, кстати, очень часто вообще в ролях думаю: «А что же это за зверь?»

Сергей Николаевич: Какой-то мангуст, да?

Яна Сексте: Нет, мангуста, конечно, не доверили. Нужна была маленькая артистка, которую мангуст должен был убить в первом акте. Решили взять меня. Потому что Наг и Нагайна – это были взрослые артисты. А вот там была такая гадина Карайт ядовитая, которая мечтала при этом и с Нагайной рассчитаться.

Сергей Николаевич: То есть были слова у вас?

Яна Сексте: У меня была песня.

Царица-змейка ускользнет водой в песок,

Чтобы за жертвой новой следовать, как тень.

Заманчив царский плот, но смертоносен сок.

В общем, под нее меня и убили.

Сергей Николаевич: И убивали под эту песенку, да?

Яна Сексте: Да.

Сергей Николаевич: Здорово. В общем, этот яд проник в вас навсегда, да?

Яна Сексте: Да. Все, больше…

Сергей Николаевич: Но играли вы на русском языке.

Яна Сексте: Я играла на русском. Второй спектакль. Эта же команда. Меня позвали в «Волшебник Изумрудного города». Тоже решили, что Тотошка должен быть младше, как-то более юным, чем все остальные. И вот этот спектакль «Волшебник Изумрудного города» играли две команды, две труппы – на русском и на латышском. И когда латышский Тотошка сломал ногу…

Сергей Николаевич: То призвали вас.

Яна Сексте: Да, призвали меня.

Сергей Николаевич: Я хотел спросить вас. А вы в Риге гастролировали уже спустя годы, уже как актриса с театром Табакова? Ведь вас же после признали лучшей актрисой или надеждой латышского театра в какой-то момент, уже после окончания табаковской студии, когда вы играли в русском театре и так далее. То есть был какой-то период, когда вы играли…

Яна Сексте: Когда в меня верили.

Сергей Николаевич: Латвийская республика в вас верила, что вы станете надеждой латышского театра. Но вот вы вернулись в этот город, вернулись в свою Ригу. Как они вас восприняли? Как вы себя чувствовали?

Яна Сексте: Каждый раз, когда мы играли там и «Дядю Ваню», и «Старшего сына», и «Повешенных» (часто туда ездили раньше), каждый раз, когда я выхожу на сцену в Риге, я чувствую, что меня очень любит этот зрительный зал. Мне даже немножко всегда стыдно перед своими коллегами, потому что они меня как бы сразу любят чуть больше, чем всех остальных.

Сергей Николаевич: То есть они вас выделяют, да?

Яна Сексте: Это чувствуется всегда. Я знаю, что они меня знают, они меня… То есть, с одной стороны, это может качнуться в сторону какой-то гиперответственности, которая тебя парализует. А это другое. Вот ты выходишь. И я очень хочу там для них играть. И я знаю, что…

Сергей Николаевич: Когда это чувство, эта волна любви, вы ее ощущаете.

Яна Сексте: «Это дом».

Сергей Николаевич: Вы дома, да? И там это все-таки дом. Так счастливо сложилось, вообще невероятно. Когда я думаю о том, как складываются актерские судьбы, действительно, то, что любил Олег Павлович, говорить «фарт». Вот «фартовый актер», «фартовая ситуация». Это такой сленг 1950-х годов на самом деле.

Я так считаю, что, конечно, вот такой удачей была вся эта затея с банком, который оплатил этот курс и вас выбрали, и вас взяли. Как вас встретила Москва?

Яна Сексте: Она слышит?

Сергей Николаевич: Она где-то рядом.

Яна Сексте: Мы часть много лет параллельно существовали. Нам тяжело было.

Сергей Николаевич: После уютной маленькой европейской Риги как вам было здесь в городе?

Яна Сексте: Невыносимо тяжело. Это город-монстр. Я сейчас могу так подчеркнуто говорить, потому что мы прошли с Москвой долгий-долгий путь параллельно, в какой-то момент мы стали друг к дружке вглядываться – «ладно, ну пусть будет». А сейчас у меня есть такое же ощущение, что я не знаю, как я ей, но она мне понравилась давно. Вот вы так отметили, что дом там. И мама моя сказала в каком-то разговоре год или два назад сказала: «Так странно. Ты теперь говоришь «дом» про Москву. Ты всегда говорила «дом» Рига, а теперь дом – Москва».

Сергей Николаевич: Но все-таки при этом все время был подвал.

Яна Сексте: Был подвал и Школа-студия МХАТ. Конечно.

Сергей Николаевич: Такие главные адреса.

Яна Сексте: Да. Я даже для себя определила, что Москва – это 7 колец, а у нас 8. Первое кольцо – это школа-студия. В принципе за его пределы в течение первых 4 лет мы очень редко выходили.

Сергей Николаевич: И центром его был, конечно, Олег Павлович.

Яна Сексте: Конечно.

Сергей Николаевич: Но вот сейчас, когда вы слышите имя Олега Павловича Табакова, когда произносят имя Табакова, что вы себе сразу представляете?

Яна Сексте: Во-первых, его хитрющие глаза, хитрющая улыбка. Это было первое мое с ним взаимодействие, даже не знакомство. Когда я зашла на первый тур в десятке, и он что-то писал, писал, писал, не отрываясь. И я вышла. Я так думаю, что я, конечно, проорала, что меня зовут Яна Сексте и что мне 17 лет.

Сергей Николаевич: И он изумленно поднял глаза.

Яна Сексте: И он сделал… Он как бы такой раз – и начал улыбаться. И вот этот взгляд, удивление, какая-то заинтересованность его. Я потом все время себя ловила на мысли, что когда он приходит на прогоны, или еще в школе-студии на показы, я все время жду этого взгляда – такой удивленной заинтересованности. Чтоб вызвать вот это в нем.

Сергей Николаевич: Я много раз на себе это проверял. Когда появляются большие артисты в кадре, в каком-то пространстве, то меняется температура. Что-то меняется в воздухе, что-то меняется…

Яна Сексте: В атмосфере.

Сергей Николаевич: В каком-то напряжении, атмосфере сцены. Это было у Табакова?

Яна Сексте: Когда Олег Павлович приходил, менялся состав воздуха.

Сергей Николаевич: Какое-то электричество…

Яна Сексте: Он был такой камертон. Его настроение, его самочувствие, оно становилось камертоном сразу моментально для всех. Он великий.

Сергей Николаевич: Я знаю, как он много значил для вас. И ваша дочь его называла «дедушка Олег», да?

Яна Сексте: И называет.

Сергей Николаевич: И называет по-прежнему. И вообще его энергией заряжено это пространство, этот театр, его ученики, конечно же. Но если суммировать и попытаться сформулировать что-то, вот чему он вас научил, что он вам дал такого, что вы помните всегда, когда выходите на сцену?

Яна Сексте: Он дал мне… Я могла бы, наверное, предположить, что, может быть, оно само так, но что-то думаю, что нет. Думаю, что профессия, которой занимался он, профессия, которой он меня учил, я стала учиться – это самое лучшее, что может быть в этом мире. Это самое… Я иногда думаю: «Ну нет, ну не может же так быть. Должно же что-то быть еще такое неплохое».

Сергей Николаевич: Другое, да?

Яна Сексте: Веселее, лучше этого нет ничего. Вот это точно Табаков передал.

Сергей Николаевич: Вот с этим ощущением вы выходите на сцену, да?

Яна Сексте: Я понимаю, что это звучит ужасно. Наверное, самодовольно. Я думаю, что это звучит ужасно пафосно. Наверное, нескромно. Не могу не выходить вообще. Это невозможно. Это просто… Это есть жизнь. Веселая, наполненная, настоящая. Это, конечно, от Табакова. Веселенькое дельце, которым мы занимаемся. То есть даже когда ты страдаешь, когда не получается. Бывает, что не получается очень-очень долго. Бывает, когда не получается, что ты уже сам не веришь, что когда-то что-то получится. Но даже это… Такой вызов постоянно.

Сергей Николаевич: А был момент, вот, один из первых, может быть, когда вы поняли, что получается, и вы видели отклик у Олега Павловича?

Яна Сексте: Если вспоминать учебу, там же вместе с тем, когда получилось, и ты понял, что получилось, и в нем нашел это подтверждение, бывало, что ты думал, что получилось, а выяснилось, что не очень. Это гордость, да. Это был какой-то один из первых самостоятельных… Не первый точно. Видимо, второй показ. Мы делали Проню Прокоповну – «За двумя зайцами». И вот оно прям случилось. Оно случилось вопреки всему. Я то про себя знаю, что мы придумали, что надо курить по-настоящему. Мне попал дым не в то горло. И нужно было… И на этом вдруг пошла правда. Вдруг это дало такое правдоподобие отрывку, и все случилось.

И он, конечно, был так доволен…

Сергей Николаевич: А что он вам говорил?

Яна Сексте: Он не хвалил. Он только ругал. Когда шел по списку, делал замечания. И он так проскочил мимо нашего отрывка. И мы так с партнером, с Андрюхой думаем: «А мы?» И он так: «А, нет, ребят, вы молодцы. Но я вас и брал, чтоб вы у меня хорошо играли. Что мне вас хвалить за это?» А потом он приехал в Ригу уже с театром, сам как артист на гастроли. И, естественно, в интервью его спрашивали про курс. И вот там…

Сергей Николаевич: И вы храните это…

Яна Сексте: Мама хранит, да. И вот там он нахвалил.

Сергей Николаевич: И это оправдание всему. Но я знаю, что был первый такой момент, который действительно пронзил, что «я актриса, я на большой сцене».

Яна Сексте: Это, конечно, дядя Ваня.

Сергей Николаевич: Это дядя Ваня, да? Вот когда вы играли под замену…

Яна Сексте: Ира бегала, да. Она ждала Танюшку. И вот я вышла играть. Это все было, конечно, как в такой… Как «мои чувства гораздо больше моих слов», как у Цветаевой. Невозможно это описать. Из Риги прилетели и мама, и папа, сестра с двойняшкой. Инка живет здесь. Она со всей семьей. И вот во МХАТе они на балконе на первом ряду сидели большой диаспорой.

Сергей Николаевич: А вы Соня, соответственно?

Яна Сексте: Я играла Соню, да. И как-то спектакль дошел до конца, поклоны. И вдруг Олег Павлович вышел на авансцену, так рукой всех остановил и сказал: «Для меня огромная часть представить дебютантку сегодняшнего вечера, мою ученицу». И я поняла, что у меня просто ноги становятся ватными, земля плавится. В эту секунду это было не потому, что это такой… Во-первых, я поняла, что если бы я, наверное, это сделала плохо, он бы никогда не вышел. Я поняла, что значит…

Сергей Николаевич: Вообще то, что касается взаимоотношений с классикой, у вас они довольно затейливые, потому что вам каждый раз придумывается какая-то роль. И, конечно, я до сих пор помню. Ваша… – это была совершенно фантастическая история. Даже мне в какой-то момент казалось, что актеры начинают ревновать вас. Столько внимания этому прекрасному псу уделяют зрители и режиссер. Я так понимаю, что это было ваше совместное творчество.

Яна Сексте: Это, конечно, придумал Костя. Олег Павлович не хотел, чтобы я вообще была в этом спектакле занята.

Сергей Николаевич: Да вы что!

Яна Сексте: В общем, он сказал, что у меня очень большая занятость на тот момент была в театре, и он сказал: «Еще одну премьеру давать Сексте? А если не дай бог что, она у нас заболеет… нет, нет, все, пауза. Мы не можем ставить весь репертуар в зависимость от одной артистки». О том, что я играю в этом спектакле, он узнал на прогоне.

Да, Костя меня вызвал, говорит: «Приди просто. Пьесу знаешь? Просто приди на репетицию. И я так и ходила недели 2. Потому что я в какой-то момент привыкла, что Косте надо просто доверять и ждать. Он знает, зачем я здесь.

Но в какой-то момент я говорю: «Костя». – «Что?» - «Что мне?» - «Слушай, я хочу. Была у Аполлона такая история».

Сергей Николаевич: С собачкой.

Яна Сексте: Я понимаю, что ревность артистов… это же смыслово, главное существо…

Сергей Николаевич: Живое существо, человеческое существо среди волков и овец.

Яна Сексте: Да. Единственное, кто любит, потому что любит, ненавидит, потому что ненавидит, который чувствует то, что чувствует, а не потому что что-то надо или не надо. И вот это, конечно, такое было…

Сергей Николаевич: А вообще у вас какие отношения животными?

Яна Сексте: У меня должна через месяц собака…

Сергей Николаевич: Да вы что!

Яна Сексте: В октябре нам нашу собаку… Народился уже. Говорят все люди – такса. Только такая… Будет еще меньше. Прямо маленькая. И она лохматая.

Сергей Николаевич: Лохматая такса?

Яна Сексте: Да.

Сергей Николаевич: То есть это ваша первая собака?

Яна Сексте: Нет, у нас была всю жизнь в Риге собака. Говорят что люди делятся на кошатников… Черепаха, прости, ты мне тоже очень нравишься. Кошатники и собачники. Нет, я, конечно, абсолютно собака. Мне кажется, та преданность, про которую сказал Костя, я даже не стесняюсь этого, потому что это качество, которое мне дано свыше. В этом нет моей заслуги. Это, наоборот, с этим непросто жить. Но это собачья такая преданность. Потому что животные у меня живут…

Сергей Николаевич: Смотрите, Олег Павлович говорил, что вы очень заняты в репертуаре, это правда. Вы играли и во МХАТе, вы играли и в «Табакерке». Это было много разных и больших ролей. Вот вы говорите о том, что бывает момент… Лишь бы дали играть, да? То есть не представляете себе, что бы вы делали, если бы этих ролей и этих спектаклей не было. Чем бы вы тогда занимались. Вы иногда задаете себе этот вопрос?

Яна Сексте: Я не могу вообще представить, чем бы я могла заниматься еще. То есть я догадываюсь, что была неплохой официанткой в Риге. Но нужно же найти в этом мире что-то равноценное, что, условно говоря, так же будет меня зажигать, расстраивать, вдохновлять, убивать. И равноценного нет ничего. То есть если я буду заниматься чем-то другим, это все равно будет все…

Сергей Николаевич: Ну вы же понимаете, что я веду этот разговор… Я не скажу, что это профессия. Но этот род деятельности занимал огромное место в вашей жизни. Это «Доктор клоун». Вот эта история. Причем, вы во многом открыли мне, что это возможно и что это, безусловно, имеет огромный терапевтический и прочий какой-то эффект. Поэтому вы посвятили и посвящаете этому уже почти 10 лет, я так понимаю.

Яна Сексте: Ну да.

Сергей Николаевич: Большой какой-то опыт. Вообще как вы к этому пришли? Вас кто-то надоумил, вас кто-то привел? Или это вас вдохновили ваши коллеги, которые тоже занимаются благотворительными проектами?

Яна Сексте: Это из серии, как, видимо, большинство вещей, которые случаются в моей жизни – это тот самый крик мамы с кухни «Яна!», увидевшая объявление. Ничего не знала ни про больничную клоунаду. Были с Максимом Матвеевым волонтерами фонда «Подари жизнь». Просто волонтерами.

И в какой-то момент… Мы были семейной парой. Нам позвонил вечером координатор. Позвонила, как я понимаю, только потому что мы артисты. А кому звонить? И сказала: «Вот так и так. В НИИ Бурденко девочка». Инна, как сейчас помню, звали. Тяжелейшее состояние. «Очень тяжелая депрессия. Ни с кем не говорит, не хочет, ничего… Вот мы знаем, что есть такая история – больничные клоуны». Я сказала: «Ну замечательно. Пусть к ней придут больничные клоуны». На что мне сказали: «Завтра в час у Бурденко», - и повесили трубку. И так все началось. Я повесила трубку и сказала: «Максим, ты не поверишь, что мы завтра делаем».

Мы утром поехали в какой-то карнавальный магазин. Даже не гуглили больничных клоунов. Мы поняли, что надо как-то повеселить, развлечь, что-то провести время.

Сергей Николаевич: Весело.

Яна Сексте: Да. И стало понятно в конце двухчасового путешествия по этому отделению, стало понятно, что это работает немыслимо. То есть тогда мы еще не понимали, ни как, ни чего…

Сергей Николаевич: Но вот вы пришли к этой девочке в этих нарядах.

Яна Сексте: Чудовищно выглядели. Когда я спустя годы увидела эту фотографию случайно… Фотография оказалась у врача. Мы так потом познакомились. Она говорит: «А у меня есть фотография, когда вы в первый раз…» Чудовищно выглядели! Я бы на месте девочки выгнала к чертовой матери. Какой-то был адский желтый парик. Носиков не было. Поэтому мы нарисовали. Вы понимаете? Он же не круглый, когда ты нарисовал. Это треугольник. Это все было… А, на Максима нашелся нос, видимо, в карнавальном магазине. Он был почему-то пластиковый и огромный. Он был страшный.

Сергей Николаевич: Хорошо. А вот все репризы, там…

Яна Сексте: Нет. Мы зашли. Она лежала, отвернувшись… Отказалась. Она даже не хотела. Она не говорила. У нее трахеостома была. Она не могла говорить. И это и послужило триггером для такой очень тяжелой депрессии. И она лежала отвернутая. И мы начали как-то, как с детьми… Чего-то мы там… Она, естественно, никаким образом на нас не реагировала. И мы увидели, что у нее в ногах валялся черный игрушечный кот. И мы поняли, что это наше единственное спасение. И мы начали общаться с котом. Кот нам отвечал. Мы посвятили кота в клоунские рыцари. И потом в какой-то момент мы увидели, что она повернулась. А закончилось все тем, опять же… не вспомню, что и как. Мы ходили уже по всем палатам. Она ходила за нами.

Довольно тяжелая больница, тяжелое отделение. Тех, кто не хотел изначально с нами контактировать, она всячески: «Вставай, вставай, вставай». Это было здорово.

Сергей Николаевич: Это было ваше первое появление в этой больнице?

Яна Сексте: Это было первое. Да.

Сергей Николаевич: И вы поняли, что вы можете помочь этим детям, вы можете что-то для них сделать?

Яна Сексте: Да. Что это обладает просто какой-то магической силой.

Сергей Николаевич: А сколько им было лет?

Яна Сексте: Инне было лет 8.

Сергей Николаевич: 8-10 где-то. Вот такое отделение?

Яна Сексте: Ну, там были, наверное, и помладше. Но это работает.

Сергей Николаевич: Потом это стало еще одной вашей работой?

Яна Сексте: Да. Потом мы уже стали узнавать. Учиться, знакомиться, ездить.

Сергей Николаевич: А есть какие-то тренинги? Есть какие-то специальные…

Яна Сексте: Есть и тренинги, есть школы, есть в Хайфе факультет, который дает высшее образование по этой профессии. Это профессия прям, которая во всем мире давно признана. В больницах это вообще штатные единицы – доктора-клоуны. Потому что это как должен быть психолог в детской больнице, который помогает детям. Ребенок, попавший в больницу – это ребенок, попавший в тяжелую жизненную ситуацию. Ребенок и его семья, скажем так. Больше того, эта стрессовая ситуация чаще всего связана с болью, с вот этими всеми вещами и с очень болезненными необходимыми медицинскими манипуляциями.

Сергей Николаевич: Я так понимаю, что у вас же еще в этот момент не было своего ребенка. И вы как-то видели. И вы видели это страданье. И вы видели… И вы не боялись его?

Яна Сексте: А я так и думаю, что я его не боялась, потому что у меня не было своего ребенка.

Сергей Николаевич: А, в этот момент?

Яна Сексте: Огромное количество… Я уже в силу работы в фонде мы столько лет… Естественно, и Фонд Хабенского, и «Подари жизнь». Мы все общаемся, дружим друг с другом. И если смотреть на волонтеров особенно, а мы долгое время были волонтерами, мы несколько лет добивались и добились того, что мы стали профессиональной организацией.

Волонтеры, когда появляются свои дети, очень большой процент уходит.

Сергей Николаевич: А почему?

Яна Сексте: Потому что начинаешь переносить то, что ты видишь, на своего ребенка, потому что ты начинаешь переносить эти диагнозы, эти слезы, это одиночество, ты начинаешь…

Сергей Николаевич: Этот страх.

Яна Сексте: Да. А люди, которые приходят работать и в больницы, и в дома престарелых, и в «Ночлежку», где бездомные, это люди развитой эмпатии. И ты начинаешь присваивать себе какие-то…

Сергей Николаевич: А вообще когда ты становишься невольным соучастником судьбы другого и страданий другого, это каким-то образом вам (наверное, не самое подходящее слово) помогает вам в актерстве?

Яна Сексте: Тут вопрос такой. Условно говоря, черпаю ли я у этих детей то понятие боли…

Сергей Николаевич: Энергии какой-то.

Яна Сексте: Да, энергии, для того чтобы потом работать с этим на сцене. При этом может возникнуть такой этический вопрос. Там и так дети, семьи, которым досталось очень многое… Я думаю, что в эту сторону у меня лично это не работает. У меня работает это в другую сторону. Что у меня есть профессия, которая где-то может очень помочь. Причем, помочь прямо в тактильно-прикладном каком-то смысле. И почему же этого не делать?

Сергей Николаевич: Это все-таки не совсем не актерство.

Яна Сексте: Даже иногда я начинаю… Это совсем не актерство. Больше того, актерам тяжелее быть докторами-клоунами. У нас иногда лучшие доктора-клоуны – это вдруг… Это чаще всего, конечно, люди творческих профессий. Потому что актер по своей природе рефлексирует все время: «Я же так, внимание, так, здесь, нет, не верю, так, прошел сканер, ой, здесь руки врут, нет, нет, я так не плачу, так не болит». А энергия клоуна… Дурак не рефлексирует. Он просто… Поэтому он настолько беззащитен перед этой жизнью, он поэтому… И это абсолютно совпадает с мироощущением ребенка, попавшего в тяжелую жизненную ситуацию в больнице. Ребенок, который оказался вдруг в ситуации, где от него ничего не зависит. Он понимает, что ему делают больно, чтоб ему помочь. Но ему все равно больно. Но они все равно это делают.

Он не может уйти из этой больницы, потому что он должен здесь быть, а он хочет… То есть его никто не спрашивает, что он хочет. Потому что все нацелено на его выздоровление. И вдруг открывается дверь и входит существо с абсолютно точно такими же взаимоотношениями с этим миром. Никто не спрашивает, чего хочет клоун, никто не спрашивает, удобно ли ему, никто не спрашивает, больно ему или нет, когда его дверью или когда он мимо стула… Он тоже все время невпопад, он все время мимо, все время лишний, все время поздно.

Сергей Николаевич: А вы такой рыжий клоун или белый клоун?

Яна Сексте: У меня такое… Моя энергия рыжая, конечно, потому что она очень активная. А вообще у меня такая Клюква Иванова, гордость школы, она всем все время говорит, что надо делать.

Сергей Николаевич: Она всех учит.

Яна Сексте: И особенно тех, кто в паре.

Сергей Николаевич: Клюква Иванова.

Яна Сексте: Это было сложно. Потому что я начала с того, что я Янка. Потом…

Сергей Николаевич: То есть вы искали свою маску?

Яна Сексте: Я же рассказала, как мы начинали. То есть… «Как меня зовут?» И мы с Максимом не нашли ничего лучше, придумали, что меня зовут Янка, он Макс.

А потом, уже спустя годы, когда уже стали учиться и узнавать вообще, как это все, выяснилось, что нельзя, чтоб у доктора-клоуна было свое имя. Нельзя. Именно потому, что доктор-клоун приходит туда не страдать вместе с ребенком и с родителями, не плакать с ним. Для этого есть семья. Мы приходим… Что такое клоун? У клоуна нет смерти, клоун бессмертен.

Сергей Николаевич: Ян, хотел спросить вот о чем. Действительно, по вашему темпераменту, по складу характера, по натуре вы, конечно, абсолютная актриса. Я вот сейчас думаю с тоской и печалью: а как же вы провели эти 4 почти карантинных месяца, чем вы занимались, на кого вы эту энергию распространяли, что вы с ней делали? Скажите.

Яна Сексте: Бедный мой муж… на него эта лавина вся…

Сергей Николаевич: Обрушилась?

Яна Сексте: Он принял удар на себя. Во-первых, моя дочь узнала, что у нее есть мать, она обалдела от количества мамы в ее жизни. Потому что мы с Анькой вышли на работу, когда ей было 29 дней. Раньше нас не выпустили, был закрыт сезон. Мы бы вышли раньше.

Вы знаете, у меня есть тоже такой дар. Тут вообще нет моей заслуги. Я во всем ищу… Я психую, я могу бросить что-то сильно бьющееся в стену, могу заорать. Но очень долго страдать мне становится очень скучно, потому что по факту я очень деятельная. «Так, ну ладно, все, понятно, что мы все умрем, все плохо. Сколько у нас времени?»

Сергей Николаевич: И это новая премьера. После этого вынужденного отпуска вы выходите на сцену.

Яна Сексте: С оптимистичным названием «И никого не стало».

Сергей Николаевич: «И никого не стало», в декорациях которого, этого старинного замка, мы и находимся. И кого вы там играете?

Яна Сексте: Миссис Роджерс. Это пара: дворецкий…

Сергей Николаевич: Она экономка, да?

Яна Сексте: Да. Они вот эта пара, которые первые прибывают на этот остров. Но Владимир Львович, по-моему, не собирался меня брать в этот спектакль. Но я очень хотела в него попасть. И я к нему пришла и сказала: «Владимир Львович, что-то как-то… Что это вы меня не берете?»

Сергей Николаевич: И вы стали миссис Роджерс?

Яна Сексте: Нет. Он засмеялся и сказал: «А кого тебе там играть?» - «Там есть одна роль, которую я могу играть». И тут он так очень заинтересовался, говорит: «Ну-ну-ну?» Видимо, хотел мою адекватность восприятия себя проверить. Говорю: «Веру Клейторн я играть не могу, там должна быть красивая актриса, фактурная. Мисс Брент у нас одна актриса Лаптева должна играть. А я должна играть миссис Роджерс». И он, видимо, еще оттого, что… он говорит: «Ну что ты? Она умирает в первом акте». Я говорю: «Всю жизнь мечтала умереть в первом акте». Так я выпросила эту роль.

Сергей Николаевич: Выпросила. Понятно. Скажите, вообще, я так понимаю, англоязычная какая-то история с самого начала была вам близка, потому что есть история, я ее прочитал, готовясь к нашей сегодняшней встрече, что вы пришли на экзамен к Табакову, на поступление со стихотворением Роберта Бернса.

Яна Сексте: Да.

Сергей Николаевич: Я вам его напомню, это стихотворение.

Яна Сексте: Я его помню. У меня от мамы досталась очень хорошая память. Это правда. Я помню все.

Что делать девчонке?

Как быть мне, девчонке?

Как жить мне, девчонке,

С моим муженьком?

За шиллинги, пенни загублена Дженни,

Обвенчана Дженни с глухим стариком.

Ворчлив он и болен, всегда недоволен.

В руках его холод, в груди его лед.

Ворчит он, бормочет, уснуть он не хочет.

Как тяжко пробыть с ним всю ночь напролет!

Спасибо, на свете есть тетушка Кэтти –

Она мне дала драгоценный совет.

Во всем старикану перечить я стану,

Пока он не лопнет на старости лет!

Сергей Николаевич: А что сказал Табаков, когда услышал этот ваш стих?

Яна Сексте: А Табаков ничего не сказал, потому что когда я сказала «Что делать девчонке?» - он сказал: «Спасибо, садись». До самого интересного места он не дослушал.

Сергей Николаевич: Но мы дослушали до конца.

Яна Сексте: Спасибо.

Сергей Николаевич: На самом деле очень жаль, что вы умираете в первом акте этого самого чудесного спектакля. А как вообще актеры… Вот если их жизнь оборвалась в первом акте, они досиживают до второго, чтобы выйти на поклон?

Яна Сексте: Конечно. Поклон – это часть спектакля.

Сергей Николаевич: Да?

Яна Сексте: Абсолютнейше. Больше того, Машков на одном спектакле… Он его не ставил… когда только возглавил театр, он к нам забежал, сказал: «Вы знаете, я, может, вообще ничего не понимаю в режиссуре, но мне нет равных в постановке поклона». Говорит: «Поверьте, зрители запоминают поклон. В это надо прям…»

Сергей Николаевич: Вложиться, да?

Яна Сексте: Да. И мне кажется, что поклон, когда выходят счастливые и молодые, и постарше, но счастливые люди, которые улыбаются… Я почему-то себе придумала, что это миссис Роджерс за день до того, как она совершила то преступление, за которое была наказана. Когда она могла еще прожить другую жизнь. Не умереть в первом акте.

Сергей Николаевич: Спасибо, Яна. Спасибо.

Это была Яна Сексте в программе «Культурный обмен» на Общественном телевидении России. В новом выпуске мы продолжим наш разговор о театре Табакова. Моей собеседницей станет актриса Ольга Красько. Ну а я, Сергей Николаевич, прощаюсь с вами. Всего доброго. До свидания.

Авторизуйтесь, чтобы быстро и удобно комментировать
Авторизуйтесь, чтобы быстро и удобно комментировать
Комментарии (0)