Юрий Бутусов: Театр возникает там, где есть драматург, новый язык. Режиссёр с этим работает и рождается новый театр

Гости
Юрий Бутусов
театральный режиссёр

Сергей Николаевич: Здравствуйте. Это программа «Культурный обмен» на Общественном телевидении России. С вами Сергей Николаевич. Режиссер, встреча с которым нам сегодня предстоит, считается одним из главных возмутителей спокойствия в нашем театральном сообществе. Несмотря на признание и многочисленные награды, он остается отважным экспериментатором, балансирующим на тонкой грани авангарда и классики, театра почти маргинального, бедного и вполне себе традиционного, основанного на классическом репертуаре.

За прошедший год в его жизни много всего произошло. И об этом мне бы хотелось поговорить с новым главным режиссером Театра имени Вахтангова Юрием Бутусовым.

Голос за кадром: Юрий Бутусов, театральный режиссер. Родился в Гатчине Ленинградской области. Окончил судостроительный институт и некоторое время работал по специальности. В 1996 году окончил режиссерский факультет Санкт-Петербургской академии театрального искусства и был приглашен режиссером в Театр имени Ленсовета. Преподавал в Санкт-Петербургскую академии театрального искусства и Российской академии театрального искусства ГИТИС. В 2011 году Юрий Бутусов возглавил Театр имени Ленсовета в должности главного режиссера. А с 2017 по 2018 год был его художественным руководителем. С 2018-го является главным режиссером Театра имени Евгения Вахтангова. Юрием Бутусовым поставлено более 40 спектаклей в российских и зарубежных театрах. Его работы неоднократно становились лауреатами различных театральных премий – «Золотой софит», «Золотая маска», «Хрустальная Турандот», «Петрополь» и «Чайка».

Сергей Николаевич: Юрий Николаевич, здравствуйте.

Юрий Бутусов: Добрый вечер.

Сергей Николаевич: Я где-то прочитал ваше признание, что для вас режиссура – это всегда композиция. И театр, который находится на стыке кино и живописи.

Вот этому театру, как вам кажется, где вы научились? Кто для вас его первым открыл?

Юрий Бутусов: У меня было много замечательных учителей. Начиная с институтской скамьи, был прекрасный мастер Ирина Борисовна Малачевская. Она представитель традиционного психологического театра. Она работала с Георгием Александровичем Товстоноговым, с Аркадием Иосифовичем Кацманом. То, что называется психологический театр, у нее в печенках. При этом она очень живой человек. И была открыта. И провоцировала нас на поиски, на хулиганства какие-то. И самое главное, что она всегда верила своему чувству и никогда не находилась ни в каких шорах, не требовала, чтобы мы следовали какому-то одному завету, канону. Поэтому она прекрасный человек, замечательная женщина.

Сергей Николаевич: Когда вы учились в ЛГИТМИКе, когда вы вдруг поняли, что получается? Ведь это же долгий и мучительный поиск себя, своего материала, своих артистов. Для режиссера, как я полагаю. И вдруг все сошлось. Был такой момент в вашей студенческой жизни?

Юрий Бутусов: Говорить о том, что вообще что-то получается, это…

Сергей Николаевич: Нескромно.

Юрий Бутусов: Не хочется кокетничать. Но, мне кажется, это какое-то вредное ощущение. Это просто очень вредно. И даже если ты чувствуешь, что что-то получилось, я стараюсь это не культивировать, не фиксировать. Бывает иногда, конечно, нужно выйти на балкон и сказать: «Ай да Штирлиц, ай да сукин сын». Конечно, такие моменты необходимы. И для этого на самом деле существуют всякие премии. На какие-то полчаса нужно почувствовать какой-то праздник, что вроде бы ты не зря что-то делаешь, не зря живешь, не зря коптишь небо. Но потом нужно про это забыть, забиться в какой-то свой подвал со своими мыслями. Или в репетиционное помещение. Спрятаться как-то нужно. Нельзя этому поддаваться, мне кажется. Мне, например, очень трудно. Я стараюсь сразу забывать про всякие такие вещи.

Наверное, было что-то такое. У меня очень долго ничего не получалось. Я был уже довольно взрослым человеком.

Сергей Николаевич: Да, вы же закончили другой вуз, да?

Юрий Бутусов: Да, это было довольно тяжело. Хотя у нас был очень большой возрастной разброс, очень большой. Поначалу чуть ли не 14 лет от края до края. Потом 10 так и остался. Нас было довольно много. По-моему, нас набрали 17, закончило 6. На третьем курсе я сделал гоголевскую «Женитьбу». Это довольно рано. Это большой двухактный спектакль. Пьеса в двух актах. У меня была одна часть. Но это была все-таки какая-то большая работа. И Миша Трухин возник в этой работе.

И как-то она довольно успешно шла, мне казалось. Я на этом получил какую-то толику уверенности в себе. И это помогает. Потому что в ЛГИТМИКе, когда преподавал великий педагог Аркадий Иосифович Кацман, я не учился у него, я пересекался с ним, только когда я работал монтировщиком учебного театра. И он говорил, по-моему, фантастическую фразу, которую я тоже как-то присвоил: «На ошибках учимся, на успехах растем». Это колоссальная фраза. И эти успехи, которые случаются у студентов на зачетах, они делают их счастливыми и толкают вперед, дают им возможность открыться. Неуспех бывает важнее успеха. Это очень важно. Потому что неуспех заставляет тебя пересмотреть какие-то твои позиции, отнестись к себе критически. Потому что так или иначе все равно, если ты получаешь успех, это немножко туманит башку. И этот холодный душ, который получаешь от неуспеха, реального или мнимого, от какой-то такой стрессовой ситуации – это крайне важно.

Сергей Николаевич: Когда в первый раз узнал имя Юрия Бутусова, я не видел ни одного спектакля, который бы меня восхитил, я имею в виду по абсурду. Абсурдистская драма. В этот момент вы стали ее фактически первооткрывателем. Я не знал, что это можно играть так живо, так интересно, так насыщенно, так напряженно. Я понял, что это ваша драматургия. Вы к ней пришли. Более того, на тот момент мы эту литературу открывали для себя. Эта середина 1990-х годов. В русской традиции не было постановок. Были подпольные какие-то спектакли, в каких-то подвалах играли эту драматургию. На больших сценах этого не было. И она даже как бы и не предполагалась для большой сцены. Вы открыли.

Юрий Бутусов: Она была практически запрещена. Мне казалось, что есть какие-то зоны, совершенно не открытые для театра, во всяком случае для русского. И хотелось в этом как-то разобраться. И к тому времени все меньше и меньше оставалось иллюзий по поводу счастливого будущего. Запрещалось это во многом потому, что в этой драматургии очень много несчастий, горя, безысходности. А поскольку соцреализм ведет нас в светлое будущее, то это противоречило идеологически, конечно, с пьесами, с литературой и так далее. Конечно, это загонялось куда-то, изгонялось, всячески шельмовалось и так далее. Сейчас некая рифма существует в наше время с тем временем.

Поэтому мне кажется, что стремление к новому вообще необходимо театру.

Сергей Николаевич: Вот эти спектакли, по моему кому-то ощущению, не были депрессивными. В них, наоборот, было много какого-то актерского задора, какой-то молодости.

Юрий Бутусов: Это очень правильное наблюдение. Потому что мне казалось, что в этом отчаянии, в этой беде и безнадеге на самом деле таится мощнейшая надежда, ожидание счастья, будущего, энергия. Как раз на этом парадоксе и интересна мне была драматургия. Мне кажется, что улыбающийся человек – не всегда самый счастливый, самый энергичный. Это бывает маска, это бывает прикрытие какой-то пустоты. Но мне кажется, что здесь для меня поэтому было интересно.

Сергей Николаевич: И была целая плеяда молодых артистов, только заявивших о себе – это были Хабенский, Пореченков, Трухин. То есть актеры, которые вышли с этими спектаклями. Фактически это был новый театр, который возникал тогда на сцене. И я думаю о том, почему вы больше не возвращаетесь к этой драматургии.

Юрий Бутусов: Просто ведь происходит какое-то развитие, изменение, наступает момент, когда… Я помню, у меня был какой-то сложный момент. Не депрессия, но какое-то ощущение тупика. Я встретил на Моховой покойного большого театрального художника Марка Смирнова. Он у нас преподавал немножечко. И что-то я ему пожаловался как-то так. Он говорит: «Юра, все очень понятно. Нефть иногда кончается. Надо бурить в другом месте. Надо сниматься».

Сергей Николаевич: Сниматься и переползать в другое место. Что стало этим другим местом после вашего увлечения абсурдом и западной драматургии?

Юрий Бутусов: Я думаю, что возникла Москва, возник Райкин, возник театр «Сатирикон». Это был Ионеско. Это было совсем другое. Это совсем другая интонация, совсем другой смысл. Это более лирическая такая пьеса и спектакль. Я так и хотел его делать. Видимо, был период, когда мне требовался какой-то лиризм. И потом какой-то мой интерес тоже к малоизученному.

Сергей Николаевич: В общем, это же и определенная школа, и определенная система координат, и способ существования, и так далее.

Юрий Бутусов: Да. Но с этим интересно ведь входить во взаимодействие. Все равно так или иначе, когда разные системы начинают взаимодействовать, рождается что-то третье. Не надо быть догматиком и потом говорить: «Нет, это не настоящее брехтовское отстранение». Это совершенно не требуется. Ведь театр возникает там, где возникает драматург, новый театральный драматургический язык. Тогда режиссер это берет, начинает с этим работать, и рождается новый театр. Так всегда было. Шекспир, Мольер, Брехт.

Другой вопрос, что в них соединялся драматург, режиссер. И тут есть чуть-чуть разница, что я все-таки не драматург, я беру написанный текст и как-то его преломляю через себя. Не знаю, хорошо это или плохо.

Сергей Николаевич: Драматург, которого вы ставили и, судя по всему, любите ее творчество, Ася Волошина, сказала как-то удивительно изящно, что «Театр Бутусова не занимается воплощением, а растит из пьесы что-то принципиально иное. И дико бесцеремонно, и дико бережно, с огромной любовью к автору, но и огромной свободой».

Юрий Бутусов: Это очень красиво. Я абсолютно согласен с Асей. Но это так. Потому что у меня нет… Когда я еще начинал свой путь, я всегда обкладывался книжками, изучал то, что говорили. Потом в какой-то момент я стал доверять этому меньше. Потому что я понял, что мне начинает это мешать, я начинаю, делая что-то, контролировать себя и проверять чужими мыслями.

Мне кажется, когда режиссер говорит, что он открывает автора и занимается только этим, а не демонстрирует себя, как делают некоторые, мне кажется, что это очень большое лукавство, ошибка и заблуждение. Потому что настоящий большой драматург и автор неисчерпаем. И любой подход человека… Конечно, сейчас мы говорим только о том, что это талантливо. Может быть, это вопрос очень спорный и сложный, но тем не менее. И если это талантливо, то взаимодействие одного таланта с другим может родить очень-очень большие новые смыслы, новую энергию.

Сергей Николаевич: У вас был период шекспировский. Скажем, «Макбет» - спектакль, который идет почти 5 часов.

Юрий Бутусов: Не почти, а ровно 5.

Сергей Николаевич: Ровно 5 часов. В этот момент вы думали о публике, когда понимали, что эта громада займет 5 часов? Соответственно, в зрительном зале есть люди.

Юрий Бутусов: Когда ты делаешь спектакль, ты не думаешь. Ты не знаешь, какой он получится. Конечно, все равно существует какой-то контроль, который тебе говорит, куда надо идти, куда не надо идти, что получается, имеешь ты право на полтора часа, имеешь ты право на больший временной срок. Но это был очень интересный опыт с «Макбетом». В какой-то момент я сказал, что не буду себя контролировать вообще. Я должен перестать это делать, потому что в какой-то момент это становится невыносимо скучно. Если этот контроль начинает срабатывать, то это достаточно противно.

В этом был, конечно, определенный вызов. Я хотел, конечно, чтобы люди сидели столько часов и смотрели это, и все для этого делал. У меня нет задачи делать так, чтобы было скучно. Все-таки мне кажется, что театр должен быть заразительным.

Сергей Николаевич: Но есть то, что называется лимит зрительских симпатий или зрительских возможностей. В данном случае вы решили…

Юрий Бутусов: Я не знаю, кто установил эти лимиты. Я не очень понимаю. Сначала у меня были спектакли по 1.5 часа, потом 3 часа, потом опять 1.5. Но здесь я почувствовал какую-то необходимость. Наверное, это было связано с тем, что это был мой первый спектакль в театре Ленсовета, были определенные обстоятельства жизни на тот момент. И мне было очень важно заявить начало нового театра, который я хотел делать в Петербурге в театре Ленсовета. Поэтому это было такое большое проветривание, такое большое серьезное проветривание.

Сергей Николаевич: Сцена массового танца. Это была практически такая дискотека на сцене. И в какой-то момент выбегали вы на сцену и начинали танцевать вместе со своими артистами. Вы хотели их таким образом как-то зарядить своей энергией?

Юрий Бутусов: Никакой рациональной цели в этом не было. Во-первых, мне просто нравится быть на сцене. Нас и учили как актеров во многом. Да, мне нравится. Если бы мне не нравилось, я бы там не находился. Театр – это вообще такое место, где мне по-настоящему хорошо. И вообще это место, где можно ничего не бояться. У меня не было, что «сейчас я им помогу». Нет, это было эгоистическое желание испытать радость нахождения вместе с ними. Я воспитывался и люблю эту музыку этого несчастного Майкла Джексона, с которым непонятно, что будет дальше, с покойником. Поэтому я испытывал просто радость. В этом не было никакой концепции, никакого смысла. В отличие от «Чайки», которая 8 лет… Там мое присутствие было концептуальным решением. Здесь это совершенно не обязательно. Просто радость.

Сергей Николаевич: А вообще присутствие на сцене, участие, игра в конце концов – для вас это какая-то дополнительная возможность выразить себя? Вы всерьез не думали о какой-то актерской истории?

Юрий Бутусов: Когда я был молодой, я думал, конечно. Из этого ничего не получилось. Когда мне было уже 22 или 23 года, заканчивался срок возможностей поступления на актерский, я поступал на курс Льва Абрамовича Додина. Он, конечно, это не помнит. Сейчас мы в прекрасных отношениях. Он мне очень помогает. Тогда он подозвал меня и задал вопрос, который потом пророс во мне каким-то образом: «А вы про режиссуру не думали?» Я удивился страшно. «Что это за профессия – режиссер? Это чепуха какая-то», - подумал я. Но через 2 года у меня поменялось сознание. И я стал думать уже об этом чуть-чуть больше, больше и больше, и в конце концов пришел к тому, что это необходимость.

Сергей Николаевич: Тем не менее, на сцену вы ходите, волошинскую пьесу вы читаете.

Юрий Бутусов: Уже не читаю. Но когда я был в Театре Ленсовета, я прочел ее. 10 раз это было. Был раз в месяц. Мне было интересно. Мне кажется, что… Но это было решение. Это была не просто читка. Тут был момент режиссерской игры, что ли. Поскольку в пьесе речь идет от имени девочки, по-моему, ей 14 лет. А я уже взрослый седеющий мужчина. Поэтому эта разница, как мне казалось и кажется, придает этому особый смысл, нерв и так далее.

Сергей Николаевич: Вообще вы как-то признались, что «я беру пьесу, которая меня обжигает». Чем вас обожгла проза, драматургия Аси Волошиной?

Юрий Бутусов: Вообще говоря, это довольно банальная фраза про «обжигает». Так все говорят. А как иначе? Как еще скажешь? Не будешь же брать пьесу, которая тебя не обжигает, не интересна и скучна. Это, конечно, серьезный вопрос. Потому что, конечно, там есть много обстоятельств, которые должны сойтись. Но ведь за этим словом «обжигает» должно же что-то стоять, наверное. Какие-то нитки, которые в тебе начинают дергаться. Они попадают в тебя лично и как-то связываются, может быть, даже и формальным образом с твоей жизнью. Наверное, у каждого человека есть какие-то темы, которые его беспокоят на протяжении всей жизни, куда-то уходят, потом опять приходят.

Это формулирование приходит очень часто во время такого долгого сидения с актерами, с пьесой. И тогда ты вдруг можешь это схватить. Это тоже были такие… Это урок Ирины Борисовны. Если ты когда-то читал пьесу давно, проходил, что называется, и вдруг ты должен обязательно ее читать сегодня, то воспоминание может только помочь тебе ее не забыть. Но для того, чтобы точно понять… Это поэтому называется «классика». Потому что сегодняшнее прочтение грандиозным образом отличается от того, что было 10 лет назад. Так же и с большой литературой. Перечитывая сегодня «Войну и миру», ты читаешь другую книгу просто-напросто. Потому что ты изменился. И она попадает в тебя и совершенно меняется вместе с тобой. То же самое и с драматургией.

Поэтому, конечно, классика – она и классика.

Сергей Николаевич: Ася Волошина все-таки еще не классик.

Юрий Бутусов: Она еще не классик.

Сергей Николаевич: Еще не классик, но, тем не менее, это тоже ваше открытие. И в Петербурге, и в Москве. Чем она вас задела? Просто хотя бы, может, один мотив или какая-то причина. В чем ее особое для вас очарование?

Юрий Бутусов: Всякие банальные вещи. Она невероятно чувствует сегодняшнего человека, его сложность. Я бы даже так сказал – его некоторую неадекватность по отношению ко времени, к себе. Его растерянность. Кроме того, мне кажется, ее дар имеет поэтический оттенок. Она не занимается бытом. Она занимается эмоциями как предлагаемыми обстоятельствами. Для нее чувства и эмоции материальны. Если это будет понятно… Потому что когда то, что называется «бытовая» - это связано с некой событийной структурой: ушел, пришел, женился, развелся.

Сергей Николаевич: А это состояние.

Юрий Бутусов: Это драматургия состояния, это драматургия эмоций, где эмоция становится не целью, а инструментом. Такой перевертыш. Может быть, это сложно я объясняю.

Сергей Николаевич: Одна из зрительниц объяснила, например, ваше участие в спектакле, где вы читали фактически текст девочке, очень интересно – что вам стыдно за всех мужчин и поэтому вы взялись читать…

Юрий Бутусов: Этот мотив, конечно, присутствовал. Но я не хочу никогда это объяснять. Раз мы про это заговорили, мне кажется, что мужчины виноваты, бываем жестоки, несправедливы, невнимательны, глупы и грубы. Да. И мне хотелось об этом сказать.

Сергей Николаевич: Сказать через этот текст?

Юрий Бутусов: Да, именно так.

Сергей Николаевич: В прошлом году произошло вот это событие, которое стало событием для всей нашей театральной общественности. Мы много обсуждали. Вы уволились из Петербургского театра имени Ленсовета, в котором 6 лет и 3 месяца были главным режиссером.

Юрий Бутусов: И потом художественным руководителем 3 месяца.

Сергей Николаевич: Да, и были художественным руководителем недолго. Вот это событие, произошло это назначение в театр Вахтангова. Тем не менее, Петербург и вся ситуация вокруг театра, я полагаю, была очень драматичной для вас. И вот эта ситуация выбора. Вы посвятили столько времени этому театру и столько сил. И вы уходите сами. Это вынужденное было решение?

Юрий Бутусов: Да, конечно, это вынужденное решение. Моей целью было остаться и развивать театр дальше. Наступил какой-то момент, когда за эти 7 лет мне удалось воспитать новую компанию артистов, найти новый язык, что, конечно, невероятно важно. И я почувствовал возможность создания другого театра на месте прекрасного в прошлом Театра Ленсовета.

Но я почувствовал, что пришло другое время. И есть все основания для того, чтобы сделать его нужным и необходимым сегодняшним молодым и среднего возраста, тем, которые будут составлять его будущее.

Была возможность сделать театр не обслуживающий. Я ничего плохого в это слово не вкладываю. Просто это совсем другой смысл. Не обслуживающий воспоминания о молодости людей. Я с большим уважением к этому отношусь. Но все-таки мне не кажется, что это… И такая возможность появилась. И я предпринял какие-то шаги. И я понимал, что для того, чтобы это сделать, мне нужно окончательно завоевать художественное лидерство в театре.

Сергей Николаевич: А что для этого было нужно? Мне кажется, вы были лидером этого театра, лицом этого театра. Ваши спектакли были хедлайнерами этого театра.

Юрий Бутусов: Для этого необходима поддержка и понимание городских властей, той организационной структуры, которая существует в театре. Потому что, кроме меня, существуют еще всякие люди, которые должны…

Сергей Николаевич: Директор театра.

Юрий Бутусов: Директор театра, постановочная часть, те артисты, которых никто не выгонял и никто не трогал, но которые были мало заняты. Это довольно естественный процесс. Но это не означает, что они были выброшены в моем сознании. Для них придумывались работы, планировалось что-то. Но в этот период… Видимо, какое-то серьезное противоречие возникло с тем, что часть труппы – прекрасные артисты владимирской школы. Но по каким-то разным причинам (возрастным, эстетическим) они не входили в какой-то мой круг внимания. И с выходом «Дяди Вани» рубикон был перейден. Они поняли, что возврата к тому театру не будет. И это, конечно, родило такую агрессию. То есть то, что как-то долго микшировалось, копилось, это вылилось. Начались письма, скандалы. И я, пытаясь ситуацию перевести в свою пользу, стал пытаться создать новый художественный совет, который бы поддержал меня, мои инициативы о создании всяких структур, которые помогали бы. Но это был окончательный такой момент. И тут мы уже вступили в противоречие с дирекцией. Потому что, конечно, в этой ситуации директор, как и все директора на самом деле, должен быть настоящим, подлинным, искренним моим помощником художественного лидера. К сожалению, этого не произошло. К сожалению, он встал на другую позицию. И когда я обратился потом в комитет культуры, пытаясь разрешить уже как-то через другие структуры, к сожалению, в комитете по культуре было просто прямым текстом (у меня сохранена вся переписка) было сказано, что мои инициативы не поддерживаются и считаются ненужными в данный период театру.

После этого я написал заявление, потому что быть просителем и обслуживающим мне не нравится. Я считаю, что театр – это художественный лидер, помогающие ему службы, структуры необходимые, и, конечно же, актеры, которые могут воплотить те мысли, те задумки, которые есть. К сожалению, это произошло таким образом. У нас эстетические разногласия.

Сергей Николаевич: Тем не менее, как вам кажется, у вас был шанс побороться и отстоять свою правду и свою часть труппы, которая шла за вами, ваши спектакли…

Юрий Бутусов: Я это делал.

Сергей Николаевич: Вам эта борьба представлялась бесперспективной?

Юрий Бутусов: Я и ушел, потому что я понял, что эта борьба… Более того, в какой-то момент я понял, что не хочу этим заниматься. Все-таки я взрослый человек. Если я должен потратить остаток своей жизни на борьбу с недобросовестными деятелями, которые руководят культурой в Петербурге… Это довольно резко, но я не хочу тратить свою жизнь на борьбу с объяснением того, что в городе была возможность появления нового интересного театра. Да он, собственно говоря, был сделан. Это было так очевидно. Это так нелепо – уничтожить то, что было сделано за 7 лет. И в театр пошел зритель новый, интересный, интеллигентный, азартный, мыслящий. Это так глупо. Но бороться с ними не представляется возможным просто. Потому что это чиновничья такая структура. Она мало, на мой взгляд, к огромному сожалению, разбирается в том предмете, которым она руководит.

Сергей Николаевич: Это как обычно и бывало.

Юрий Бутусов: К сожалению, это обычное дело. Но всегда находился кто-то, кто вдруг брал на себя ответственность. Находился такой человек. И в Москве это было. Когда-то был поддержан Туминас в такой же ситуации. Капков помог Кириллу. Много. Вдруг находится человек, который говорит: «Я буду это делать». И тогда это прорастает. Наверное, тогда мы начинаем этих людей уважать. Мы понимаем, что этот человек живой. Он что-то чувствует, что-то понимает. Но, к сожалению, я наткнулся просто на полное отсутствие какого-то…

Сергей Николаевич: Мы с вами вначале говорили о том, что поражение имеет тоже свое значение, может быть, не меньшее, чем какие-то успехи и удачи. Эта история с вашим уходом из театра Ленсовета научила вас чему-то, что-то открыла вам в мире, в людях, в себе самом?

Юрий Бутусов: Конечно. Я многое стал понимать. Я никогда в этих структурах не был и не хотел туда идти. Но здесь я был вынужден начать какую-то другую для себя работу, которую я не очень, может быть, и люблю. Но неважно. Я должен был. И я столкнулся с этим. Я не могу, что я почувствовал удовольствие. Но это был тяжелый очень период. И он еще не закончился.

Сергей Николаевич: Не закончился?

Юрий Бутусов: Он оказался очень длинным. И через какое-то время, через несколько месяцев после моего ухода… предложил мне занять этот пост. Но я совершенно искренне, без всякого кокетства думаю, что это его такая человеческая и профессиональная помощь. В том числе мне, потому что мы с ним в прекрасных отношениях и так далее. Но я думаю, что основной посыл предложения был именно такой. Чтобы я не ушел в какую-то депрессию или что-то такое.

Сергей Николаевич: Такой жест друга, да?

Юрий Бутусов: Мне кажется, да.

Сергей Николаевич: И все-таки в этот сложный период, в этот год что было главным источником радости и вдохновения?

Юрий Бутусов: Все равно театр.

Сергей Николаевич: Это был Юрий Бутусов в программе «Культурный обмен» на Общественном телевидении России. А я, Сергей Николаевич, прощаюсь с вами. Всего доброго. До свидания.


Подписаться на ОТР в Яндекс Дзене

Комментарии

  • Все выпуски
  • Полные выпуски
  • Яркие фрагменты