Вожди и советники

Леонид Млечин: Александр Евгеньевич Бовин, один из самых ярких журналистов позднесоветского времени, показывая нам многотомное собрание сочинений Брежнева, любил говорить: "Это не его, а мои лозунги повторяет советский народ". Придуманные Бовиным лозунги, например, "Экономика должна быть экономной", запоминались на всю жизнь. Бовин играл главную скрипку в бригаде, сочинявшей Леониду Ильичу Брежневу речи и статьи. Генеральный секретарь придавал особое значение своим речам. Он жаждал аплодисментов. Не дай бог сухую речь произнести. Поэтому требовал цветистых оборотов, эмоций и дорожил теми, кто умел это делать.

Сложилась группа партийных интеллектуалов, которая годами работала на Брежнева. Люди неравнодушные, понимавшие гибельность оскудения духовной общественной жизни страны, они пытались что-то предпринять. А была надежда, работая с Брежневым, повлиять на судьбу государства?

Александр Бовин: Нет, мы же все-таки не такие наивные дети, что можно думать, что можно повлиять на судьбу страны. Повлияли на какие-то конкретные вещи – да, это мы могли сделать, допустим, на конкретные решения. А что касается судьбы страны, насколько формулировка может на что-то влиять… Если записать, что "экономика должна быть экономной", например. Так действительно, если приносишь такую табличку и написано, что чтобы произвести трактор, американцам нужно 20 долларов, а нам нужно 2000 долларов. Я условно говорю. Вот вам пожалуйста. Значит, нужно на получение какого-то продукта затратить минимальное количество ресурсов. Это и есть экономная экономика. Ставилась такая задача.

Леонид Млечин: В те времена хозяин страны пресс-конференции не устраивал, на вопросы в прямом телеэфире не отвечал и с журналистами не встречался. Поэтому с таким вниманием слушали и читали речи, с которыми он обращался к стране, надеясь угадать его планы и намерения. Благотворное влияние на Брежнева оказывало окружение – советники и помощники по международным делам.

Александр Бовин: Действительно могли и повлияли на целую серию соглашений, которые были подписаны, в том числе по стратегическому оружию, и другие были соглашения. Можно было влиять. Это было реально вполне. Целая команда людей вместе с МИДом и другими людьми. Это была реальная политика, потому что рассматривались какие-то интересы, споры, а потом приходило какое-то решение. Сумеешь убедить – значит, что-то получается.

Леонид Млечин: Партийные интеллектуалы старались воздействовать на генерального секретаря, который чуть поддавался, потому что уважал умных и талантливых людей. Но поддавался чуть-чуть, потому что одновременно не хотел ссориться с аппаратной массой. Чутье у Брежнева было отменным. Александр Бовин вписал в проект речи генерального секретаря раздел "Развитие демократии в советском обществе". Брежнев опасливо сказал: "Чем-то буржуазным запахло. Ты, Саша, перепиши".

Александр Бовин: Он весь был погружен в какую-то догматическую… вот эти клеточки марксизма-ленинизма, чистоты марксизма-ленинизма. И вынырнуть из этого было очень трудно. Выныривал иногда, что-то мог сказать. Потом все это топилось в аппарате. Аппарат был сильный. Он не был таким большим, как сейчас, но, конечно, был гораздо более жестким, четким.

Леонид Млечин: Леонид Ильич нуждался в хорошо написанных речах или в дельных советах?

Александр Бовин: И речь, и политика – это все вместе. Ведь речь – это политика. Он понимал, что мы ему нужны. Как свой среди чужих, чужой среди своих. Но все-таки мы немножко были в стороне от главной кухни по принятию решений. Он понимал опять-таки, что мы другие и наше место не там. Другие люди были на главных пультах и рычагах. А мы были здесь такими белыми воронами немножко. Но мы были нужны тоже для каких-то анализов, для концептуальных выкладок. А потом он уже мог смотреть, соглашаться или нет.

Леонид Млечин: Александр Бовин начинал в райкоме, стал народным судьей, потом защитил диссертацию, работал в главном партийном журнале "Коммунист". Его приметил Юрий Владимирович Андропов, в ту пору – секретарь ЦК и руководитель отдела по связям с коммунистическими рабочими партиями социалистических стран. А Андропов получил разрешение создать в отделе группу консультантов. Кое-кто из них стал потом академиком. Георгий Аркадьевич Арбатов создал Институт США и Канады. Олег Тимофеевич Богомолов возглавил Институт экономики мировой социалистической системы. Руководил группой консультантов в андроповском отделе Александр Бовин, блистательный журналист и оригинально мыслящий политик. Брежнев очень ценил Бовина.

Александр Бовин: Были ситуации, когда на нас катили телегу, писали такие бумаги, что чуть ли не нас надо выгнать с нашими идеями. Так он давал нам: "Почитайте, что пишут о вас". Подписи он отрезал. "Вот, читайте". Мы читали. "А я все-таки вас не сдаю". И не сдавал, кстати.

Леонид Млечин: Сотрудники комитета госбезопасности перехватили личное письмо Бовина, который жаловался, что вынужден работать под началом ничтожных людей впустую. Вольности в отношении Брежнева были непозволительны и карались жестоко. Докладывали Андропову, который стал председателем КГБ. И он решал, что делать с провинившимся. Юрий Владимирович позвал академика Арбатова, дружившего с Бовиным, показал ему письмо, пояснил: "Придется передать письмо Леониду Ильичу, а он примет эти оскорбительные слова на свой счет". Арбатов пытался спасти Бовина: "Зачем нести письмо генеральному? Отправьте его в архив". Андропов объяснил: "А я не уверен, что копия этого письма уже не передана Брежневу. Ведь КГБ – сложное учреждение. И за председателем тоже присматривают. Если я этого не сделаю, найдутся люди, которые доложат Леониду Ильичу, что председатель КГБ утаило нечто, качающееся лично генерального". Бовина убрали из аппарата ЦК и сослали в газету "Известия".

Александр Бовин: Два года была пауза. Потом он опять меня позвал и приглашал обратно в ЦК. Я уже тут обнаглел и не пошел. И там довольно много работы всякой делал, уже не будучи официально работником центрального комитета. Просто в его команде рядом с другими. Так что эти два года были сильным периодом. И то в "Известиях" не так плохо. Я уж потом привык. Все-таки какой-то элемент свободы.

Леонид Млечин: Брежнев не был злопамятным и сменил гнев на милость. Бовина вновь привлекли к написанию речей для генерального секретаря. В порядке компенсации избрали депутатов Верховного совета РСФСР. При этом в политбюро Бовина за его независимый нрав и острый язык сильно не любили.

Александр Бовин: Вот, пожалуйста, после XXIV съезда всю нашу команду избрали в ЦК, кроме меня. Меня спрашивают все, туда-сюда. Вдруг звонок, просят приехать к Брежневу в Виноградовскую больницу после съезда. Он говорит: "Небось, ты на меня обижаешься". Я говорю: "Отчего это?". - "Ну как чего? Всех ребят определили куда-то, а тебя - нет". - "Да нет, я не обижаюсь. Только надоела печать". - "Почему?". - "Я не знаю, почему". И тут он говорит: "Ты, небось, думаешь, что я все могу. Я раза 4 предлагал твою кандидатуру в политбюро. А ты как себя вообще ведешь с политбюро? Ты же с ними очень непочтительно себя ведешь. А они каждый раз говорили: "Нет, он еще не созрел. Он такой-сякой". Это к вопросу о том, что я могу, а чего не могу".

Леонид Млечин: На Политбюро Брежнев никого не ограничивал и не обрывал. Он сам установил такой порядок: все должны высказаться по каждому вопросу. Но мнение коллег учитывал или все равно решал так, как считал нужным.

Александр Бовин: Он не мог так, что что хотел – то и сделал. И он, кстати, может быть, и не хотел так. Он советовался, он загораживался этими решениями. Шли поначалу обсуждения. Потом это все стало вырождаться. И поэтому поверх был такой триумвират – Громыко, Устинов, Андропов. Пожалуй, последние пару лет управлял этот триумвират. Хотя формально – Брежнев. А до этого вначале было вообще коллективное руководство.

Леонид Млечин: Болезнь привела к деградации Брежнева как политика и как человека. Он утратил способность к самокритике, всерьез воспринимал славословия. Когда заболел – вылезли неприятные черты характера: подозрительность, готовность верить сплетням, желание покрасоваться, фантастическое тщеславие.

Александр Бовин: Было два Брежневых: первый и второй. Первый – более-менее здоровый, второй – уже на исходе и больной. Имеет смысл говорить о первом, конечно. Две вещи у него сидели, вбитые в голову. Первое – не надо воевать. И вторая: Россия – страна крестьянская, и крестьяне должны жить лучше и кормить людей. Вот, пожалуй, если суммировать, то это проходит через все его годы. Несмотря на большое сопротивление генералитета и значительной части партийных иерархов, он все-таки сумел начать переговоры с американцами о стратегических вооружениях и подписал первое соглашение, сверхфундаментальное – о снятии вообще противоракетной обороны.

Леонид Млечин: Брежневу нравилось, когда в западной печати писали о нем как о миротворце, о крупном политическом деятеле. Он действительно кое-что поменял в политике.

Александр Бовин: И вот знаменитое совещание в Хельсинках тоже имело двойное дно. Потому что, с одной стороны, мы фиксировали, как нам казалось, нерушимость границ в Европе, а, с другой стороны, мы за это заплатили признанием того, что права человека – это не только внутреннее дело, а это и международная проблема. Ведь раньше было как? Если нас тыкали мордой "что у вас там с правами?", мы говорили: "Пардон, это наше внутреннее дело. Не лезьте". А тут мы уже так не могли. Но здесь я не уверен, что Брежнев все-таки отдавал себе полностью отчет, что он подписал. У него были такие колебания и ему зудели в разные уши. Но все-таки он подписал. И этот кусок вошел в нашу конституцию целиком, все эти права человека.

Леонид Млечин: Брежнев, возможно, был единственным советским руководителем, который понимал свою ответственность за сохранение мира. Не на словах, а на деле пытался сделать все возможное, чтобы не разразилась ядерная катастрофа.

Александр Бовин: Первый круг вопросов для него – это во что бы то ни стало уйти от Третьей мировой войны, договориться с американцами и ограничить гонку вооружения. А вторая часть менее четко смотрится – это сельское хозяйство.

Леонид Млечин: Руководство страной Леонид Ильич начал с попытки преобразовать сельское хозяйство.

Александр Бовин: Все-таки за те годы, что Брежнев был у власти, мы вложили в сельское хозяйство больше, чем за все предыдущие наши годы. Но беда была в том, что у Брежнева все-таки не было понимания, что, конечно, надо дать деньги, но надо сделать так, чтобы они работали. А для этого нужно менять порядок, систему, правила экономической игры. Желание было, вбухивались огромные деньги, но они уходили непонятно куда.

Хотя, конечно, деревня стала жить лучше за это время, безусловно. Но мы не добились подъема сельского хозяйства. Мы покупали зерно и так далее.

Леонид Млечин: Брежнев был убежден, что все дело в деньгах: колхозах списывали задолженность, предоставляли ссуды, долгосрочные кредиты. Однако количество убыточных хозяйств постоянно увеличивалось. А сам Брежнев стал физически сдавать да и понял, что улучшить ситуацию в социалистическом сельском хозяйстве никак не получается.

Александр Бовин: Вот, пожалуй, два таких самых главных, если говорить о его политике, направления. И поэтому для него это не было просто такое плавание без руля и без ветрил, а все-таки были эти две направляющие, по которым он шел.

Леонид Млечин: В кадровой политике происходила отрицательная селекция. Это не значит, что высшее руководство составляли люди совсем уж без достоинств. Они выбились наверх, потому что знали, как обойти соперников и конкурентов. И Брежнев сумел надежно обезопасить себя: методично убирал всех, кто мог составить ему конкуренцию.

Александр Бовин: Он же и был мастером всяких придворных интриг. Мастером. И знал прекрасно это дело. Но он делал так спокойно, без каких-то резких движений. Так, потихонечку подталкивал куда-то, чего-то, какие-то комбинации. Как в шахматы играл. И, кстати, он избавлялся от самых уж кондовых величин. Тот же Подворный или Кириленко. И он их как-то раздвигал.

Леонид Млечин: Это умение ловко избавляться от возможных соперников – природный талант?

Александр Бовин: Нет, это просто большой опыт нахождения на таких должностях. И, может быть, какая-то природная способность расставлять людей. Очень трудно было в том смысле, что "вот сидит секретарь обкома 15 лет – ну явное дело, ну что ж мы будем обижать человека". Вот эта стабильность и превращалась в застой.

Леонид Млечин: Продвинуться по карьерной лестнице было трудно. Требовалась особая предрасположенность к существованию в аппаратном мирке, умение лавировать, уходить от опасных решений.

Александр Бовин: А общий уровень такой, какой тогда был. Он не подымался над уровнем средним тогда. Скажем, Андропов немножко выделялся на том фоне. А Брежнев и был среднестатистическим партийным работником высшего уровня. Вот случайность его вознесла на это место и держался на нем, поскольку был не глупее окружающих, а в чем-то, может быть, и умнее, умелее.

Леонид Млечин: Всегда возникает вопрос: "А что было бы со страной, если бы кто-то другой занял его место и руководил Советским Союзом?".

Александр Бовин: Смотря кто. Если бы был, скажем, Подгорный, то, наверное, было бы хуже. Если бы был Андропов, может быть, было лучше. Косыгин был такого же среднего уровня, как Брежнев, и ничем от него не отличался, кроме, может быть, образа жизни. А вот Машеров, который трагически погиб в Минске, на мой взгляд, был человеком немножко другого типа. А больше я никого не могу выделить из того окружения. Вот Андропов и Машеров.

Леонид Млечин: Андропов после Брежнева возглавил страну. Его правление запомнилось массовыми облавами, которые устраивались в рабочее время в магазинах, банях, кинотеатрах, чтобы выявить прогульщиков и бездельников. Это было унизительно и оскорбительно. Первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии Петр Миронович Машеров, который в год войны партизанил и стал героем Советского Союза, своей улыбкой выделялся на фоне вечно мрачного Политбюро. Высокого и улыбчивого белорусского секретаря одно время называли вероятным сменщиком Брежнева. Но сам Леонид Ильич, обращаясь к Машерову, бросил крайне обидную фразу: "Вы сложились как местный руководитель". Прямым текстом указал: "Республиканский уровень – твой потолок". Машеров был таким же ортодоксальным партийным секретарем, как и его коллеги. Минские работники жаловались: при его предшественнике Кирилле Трофимовиче Мазурове в бюро ЦК Белоруссии сохранялся принцип коллегиальности. А Петр Машеров вел себя авторитарно. Он, как соловей, любил слушать только свой голос. Брежнев был другим.

Александр Бовин: Он был человек гостеприимный в русском смысле этого слова. Он угощал, правда, не за свои деньги, но, по крайней мере, угощал с большим удовольствием, и всегда стол был великолепный. Радушный такой хозяин. Он был незлопамятный. Пока был молодой, с ним было приятно работать. Можно было спорить, ругаться, кричать, махать руками, доказывать что-то. Это входило в правила игры. Здесь не было никаких проблем. Не нужно было бояться, что он чего-то… Это было хорошо для работы. Но потом, когда он уже стал болеть, все было по-другому.

Леонид Млечин: Казалось, он не так много времени уделял государственным проблемам.

Александр Бовин: А вы все время думаете, что вы работаете на телевидении и говорите? Это ужасно. Если бы я все время думал о том, что я посол или я все время думал о том, что я политический обозреватель, то надо меня просто в сумасшедший дом сразу сажать. 100%. Я надеюсь, что он не думал все время, что он гениальный секретарь. Иначе жить было бы просто невозможно. И такие претензии к нему нельзя применить.

Я помню, в Ульяновске открывали Ленинский мемориал. Но потом, как положено: местное начальство, выпивон стоит, разговоры. И он говорит: "Я ведь как царь. Только царь вам мог деревеньку пожаловать. А вот орден могу дать". Вот его восприятие ситуации. Он понимал, что он царь.

Леонид Млечин: А ведь никому из советских руководителей не приходилось в юности так тяжко, как Брежневу. Его молодость – это каторжный труд. Он работал грузчиком, почти что нищенствовал.

Александр Бовин: Представьте себе середину XIX века, даже еще до отмены крепостного права. Где-нибудь в Курской или Рязанской губернии помещик, усадьба на берегу, около русской речки. Там девки дворовые всякие, псарня, конюшня, охота. Вот, пожалуйста, у него охота. Он охотник был великолепный, любил это дело. Вечером собираются соседи: гостеприимство, русский стол ломится от всякого закуса. О чем-то там разговоры идут. Вот примерно так. Он бы прекрасно смотрелся в этой роли. Но ему не повезло. Он не был таким помещиком, а оказался генеральным секретарем.

Леонид Млечин: Он как человек вызывал симпатию. Конечно, трудно заглянуть внутрь человека.

Александр Бовин: Трудно говорить. Все-таки мы были на очень разных высотах по иерархии. Поэтому и восприятие, наверное, было такое у нас. В общем, вполне можно было примириться с его нутром. Это нутро не вызывало какого-то личного отталкивания для меня.

Портрет Брежнева в телепередаче трудно рисовать. Когда-нибудь за это возьмутся, наверное, люди, которые пишут книги. Сложный характер, как и многие. Действительно, царь-царь, но царь все-таки такой, конституционный, скажем так.


Подписаться на ОТР в Яндекс Дзене

Руководитель группы консультантов отдела ЦК КПСС в 1963-1972гг. Александр Бовин рассказывает о Брежневе

Комментарии

  • Все выпуски
  • Полные выпуски