Евгений Стеблов: Актерская профессия - это игра с собственным сознанием

Евгений Стеблов: Актерская профессия - это игра с собственным сознанием
Александре Пахмутовой - 90 лет! Песни – это как люди, это судьба.
Александру Градскому - 70 лет!
Владимир Березин
Михаил Гусман: В психологическом плане самым трудным было интервью с Каддафи. Он вообще не со мной разговаривал, а с рубашкой
Дарья Донцова: Скорость письма дается генетически. Это не влияет на качество текста. Я не просто быстро пишу – я не могу не писать, поэтому книга в месяц
Николай Валуев: При воспитании молодежи важно, чтобы из слова "патриотизм" не сделали явление или термин, который бы морщил людей
Мария Привалова
Владимир Порханов: Мы можем делать операций детям на 30-40% больше. Это наша боль, потому что пустует реанимационная, а детей везут в другие удаленные центры
Я хочу, чтобы моя дочь стала артисткой, потому что актерская профессия для женщины – это самое лучшее
Юлия Пересильд: Я очень рада, что моя популярность связана только с моими ролями, или с моими делами в благотворительности, что она не накрученная, не навязанная

Евгений Стеблов, большой артист старой школы, мастер, преданный своей профессии. Он рано стал знаменитым. "Я шагаю по Москве", "До свидания, мальчики", "Собака Баскервилей", "По семейным обстоятельствам" – эти фильмы прославили актера Евгения Стеблова. Зрители всей страны полюбили его за добрую мягкую улыбку и безупречный образ идеального семьянина.

А сам Евгений Юрьевич очень спокойно относится к славе и считает, что просто так сложилась жизнь, что основное его дело – актерское. Разные режиссеры, разные роли, разные характеры. Исполнительская манера актера обладает удивительным богатством. В ней сочетаются импровизация, свобода, психологическая точность и острая внешняя характерность.

За 50 лет творческой жизни Евгений Юрьевич снялся во многих хороших фильмах, блистал и на театральной сцене. И по сей день народный артист России, лауреат Государственной премии, отмечающий 8 декабря свое 70-летие, щедро и трепетно дарит зрителям радость своей души, своего таланта, репетирует на сцене любимого театра имени Моссовета и снимается в кино.

Евгений Стеблов: Актерская профессия – это рискованная работа. Это игра с собственным сознанием. Мы сами инструменты, сами исполнители на своем собственном инструменте. Это игра с собственным сознанием. Это небезопасное занятие. Поэтому и бывает так, что иногда всякие кризисы, или кто-то прибегает к каким-то допингам. Что может тут помочь, что может сдержать? По своему опыту знаю – это вера.

Евгений Юрьевич Стеблов, советский и российский актер театра и кино, заслуженный артист РСФСР, народный артист России. В 1984 году стал лауреатом Государственной премии РСФСР имени Надежды Константиновны Крупской за участием в фильме "Не хочу быть взрослым". Награжден орденом "За заслуги перед отечеством" IV степени за большой вклад в развитие театрального искусства и многолетнюю творческую деятельность.

Евгений Стеблов: В жизни все важно. Господь нам все время какие-то знаки посылает, а мы их не читаем. Поначалу вообще, может быть, некоторые знать не знают и ведать не ведают. А потом, когда уже осознают – не всегда умеют правильно истолковать. Иной раз какой-то подарок воспринимают как огорчение, и наоборот. Чтоб было понятно, я скажу, что когда я в свое время поступал в театральный институт, 1962 год, и обычно все студенты поступают в несколько театральных институтов, потому что это большая лотерея.

И вот я поначалу поступил в школу-студию МХАТ и в ГИТИС. И в ГИТИСе я как-то хорошо прошел первый тур, второй. А во МХАТе меня на втором туре срезал народный артист СССР Виктор Станицын. И я что-то пафосное пушкинское читал. Так думал, что нужно для пафоса что-то такое. Тогда еще не владел этим в полной мере, и дал петуха, и, в общем, как-то срезался. Конечно, я огорчился. А на самом деле это было счастье, потому что я пошел в Щукинское училище, туда поступил, и поступил туда, прямо скажем, как по маслу. Даже от последнего тура меня освободили. И в чем счастье было? В том, что в школе-студии МХАТ категорически нельзя было сниматься в кино. А в Щукинском училище тоже не очень разрешали сниматься, но иногда в виде исключения разрешали. Вот это оказался мой случай.

Я очень счастливый человек, потому что мои первые две главные роли, "Я шагаю по Москве", потом "До свидания, мальчики" с режиссером Михаилом Наумовичем Каликом по замечательной повести Бориса Исааковича Балтера – эти роли абсолютно разные. И в то же время так сложилось, что теперь эти картины стали киноклассикой. Я помню, после "До свидания, мальчики" был просмотр в Доме кино. И покойный Владимир Ивашов тоже пришел посмотреть нашу картину. Посмотрел и очень хвалил. И меня хвалил. А я говорю: а мне не нравится, я себе не нравлюсь. Я себе очень не нравился. И он говорит: ты просто еще не понимаешь, ты потом поймешь.

Я достаточно разноплановый по своей актерской природе. Я могу играть очень много. Но кроме того, что не соответствует психофизике. Я не могу играть роли, которые играл покойный, царствие небесное, Евгений Рубацкий. Другая психофизика. А то, что близко к моей психофизике, я в себе каких-то жанровых ограничений никогда, причем, с раннего профессионального времени, я не чувствовал. Более того, я старался не выдавать сразу все. Я понимал, что если сразу все выложишь в первой картине, это неправильно. Так мне казалось. Может, я ошибался. Но тогда я так думал, что в этой картине я на этом сделаю акцент, на этом качестве. Или, как в театральных институтах, во всяком случае, в Щукинском училище, это называют "полочка". У тебя есть разные полочки. Ты одну полочку продал, показал. А другую еще нет.

Есть много приемов ремесла. Но принципиально есть два типа воздействия на зрителя: агрессивный (активный) и пассивный. Пассивный сложнее. Агрессивный – это просто. Это как темпераментом… грубо говоря, рявкнул, ты их оглушил – и дальше ты можешь тихо говорить, они будут слушать тебя. Ты их пригвоздил. А пассивный – это намного сложнее. И вообще не все этим владеют. Я знаю такой пример. Был такой выдающийся артист Московского художественного театра Михаил Тарханов. Был известный спектакль во МХАТе "Мертвые души". И вот второй акт начинался сценой у Собакевича. Раскрывался занавес, и сидел на сцене Собакевич (Тарханов). И была пауза, ничего не происходило вроде бы внешне. Из паузы рождались аплодисменты. Потому что зритель вдруг видел в Тарханове Собакевича. Когда артист приглашает зрителя в свою душу, в свой внутренний мир, и зритель начинает туда проникать и вдруг видит: "Ой, это Собакевич!". Это гораздо сложнее, чем просто ударить темпераментом и сделать зрителю какой-то эмоциональный шок.

Или, например, такое. В свое время был такой спектакль в Театра Моссовета "Несколько тревожных дней", про физиков. И там Ростислав Янович Плятт, с которым я много партнерствовал, играл одного из главных героев – академика, физика, директора института, а я – его сына, кандидата наук, физика. И, в частности, у нас была одна сцена, очень выигрышная для меня – конфликт отцов и детей.

И Юрий Александрович Завадский, наш выдающийся руководитель, пригласил академика Мигдала. Это выдающийся физик. Тот пришел со своим ассистентом, молодым физиком. Юрий Александрович Завадский мне сказал: Стеблов, ты познакомься с этим ассистентом, с молодым физиком. И ты почувствуешь, как играть физика. Я познакомился с ним. И мы с ним договорились, он меня пригласил в Физтех на капустник. Более чудовищного зрелища, да простят меня участники этого капустника, я в жизни не видел. То, что они вытворяли – это было настолько безвкусно. Они были очень довольны. Им большего и не надо было. Они радовались, как дети. И слава Богу. Я поблагодарил и понял, что мне там брать нечего у них. И тогда я просто сказал себе: я физик. Ничего не делал. Ничего. И когда я сыграл премьеру, ко мне очень многие подходили и говорили: ну как вы точно физика сыграли. Типичный физик. Как вы…

Еще был случай в моей творческой жизни. Михаил Козаков, когда вернулся из эмиграции из Израиля, он стал делать новую редакцию своего спектакля "Возможная встреча" – это возможная встреча Баха и Генделя. Они в жизни никогда не встречались. Но что бы было, если они встретились. И он мне предложил роль Баха, а он играл Генделя. И меня это очень заинтересовало, потому что я уже был тогда сознательно человеком верующим. Я человек православный. И мне вообще всегда интересны не роли, а тема. Мне неважно, какая роль. Она должна, конечно, быть художественно интересной, но в принципе для меня тема важнее материала, важнее фактуры. А кто Баха знал? Никто его не знал. Он прославился через 150 лет после смерти. Бах стал тем Бахом, который он есть для всего человечества и которого называют пятым евангелистом. То есть это на уровне Евангелия. И поэтому мне было интересно, я играл тему "Художник и Бог". А Гендель – это был выдающийся композитор, которого играл Козаков. Но он был придворным композитором при английском дворе. И это другая тема - "Художник и власть". И нам было интересно столкновение этих двух тем - "Художник и Бог" и "Художник и власть". Опять же, толком никто не знает, какой был Бах. Я решил не думать об этом. Я просто сказал себе: я Бах, и все.

Для меня главное – это искренность и вера. Я и студентом говорю. Потому что это неповторимо. Все эти технологии, есть школы разные – это все замечательно. Но если нет личности, если нет индивидуальности поначалу, до личности еще дорасти надо. Особенно в шоу-бизнесе очень многие говорят: "я как личность…", - как-то любят так о себе говорить. Но я так понимаю, что все-таки личностью человек становится тогда, когда он понимает, что он ничто, а все – Господь Бог. Вот тогда в нем начинает рождаться личность. И я вообще к комплиментам отношусь крайне спокойно. Я считаю, что это как цветы дарят артистам, часть ритуала. Но два комплимента, которые мне сделали два выдающихся художника каждый в свое время, для меня были очень важны.

После "Я шагаю по Москве" Михаил Ильич Ромм, выдающийся кинорежиссер, сказал, что Стеблов должен играть Достоевского. Я тогда еще даже не очень жил Достоевским и не очень его понимал, может быть, даже. Потому что мне было 17 лет. А позже я играл Алешу Карамазову, и полковника Ростанева в "Фоме Опискине". Это очень близкий мне автор – Михаил Ильич. Он очень точно сказал.

А второй - у нас здесь работала выдающаяся актриса и театральный режиссер Серафима Германовна Бирман. Была зима. Мы сыграли спектакль, вышел из театра из служебного входа и пошел на метро "Маяковская" к углу, здесь на Тверской у нас выход. А на спектакль пришла и в директорской ложе сидела Серафима Германовна Бирман. Она уже редко бывала в театре. И вдруг я иду, чувствую: кто-то тяжело дышит сзади. Я обернулся: за мной бежит Серафима Германовна, буквально бежит. И она меня догнала и говорит: "Молодой человек, приятно видеть на сцене человека с позицией". Она сказала, что она во мне увидела позицию. И я стал думать, какая же у меня позиция. Я как-то не думал об этом. А потом я понял, что это существует помимо моего осознания. Ведь позиция – это не какой-то сформулированный "у меня такая позиция". Это зачастую бывает и блефом. А позиция – когда ты что-то принимаешь, а что-то категорически не принимаешь. Это твоя шкала ценностей. И если это читается… То есть у тебя есть своя песня, своя тема какая-то. Если из работы в работу ты это тянешь, а мне это интересно делать, это я не от ума делаю, а тогда мне интересно, потому что я этим живу.

Было время, когда я писал какие-то дневниковые записи, рассказики писал. И как-то, я помню, мои друзья мою первую повесть "Возвращение к ненаписанному" показали Юрию Трифонову. А Трифонов не был ни главным редактором, он не мог помочь опубликоваться. В советское время было трудно напечататься. А тут они ему дали и мне сказали, когда позвонить. Я позвонил в назначенное время. Он подошел к телефону, он говорил низким голосом. И говорит: вы знаете, я сейчас не могу говорить, я вам через полчаса перезвоню. Думаю: значит, не понравилось. Я воспринял так, что ему не понравилось. И вдруг через полчаса звонит и говорит: вы знаете, вы обязательно должны писать, у вас есть космизм. И говорит: мне кажется, вы тот человек, который может написать о театре. Это очень трудно. И у меня, - говорит, - есть одна повесть об актрисе, но я ее считаю неудачной. Действительно, о театре писать трудно. Вообще писать о нашей профессии трудно чем? Это, вы знаете, потому что нашу внутреннюю кухню нельзя показывать. Потому что это все равно, что неподготовленного человека в операционную пустить, и он может просто в обморок упасть при виде крови или чего-то. Потому что это внутренний механизм, это внутренняя творческая кухня – театральная, актерская и в чем-то тоже кинематографическая. Если ты пишешь об этом, надо это как-то трансформировать, чтобы это было понятно читателю, но не буквально. Потому что буквально можно отпугнуть, потому что не поймет. Потому что какие-то вещи могут вызвать шок. Потому что это такая работа. Вообще актерская профессия – это рискованная работа. Это игра с собственным сознанием. Мы сами инструменты и сами исполнители на своем собственном инструменте. Это игра с собственным сознанием. Это небезопасное занятие.

Я вообще убежден, что творчество – оно же все свыше. И просто надо не мешать. Надо позволить Господу Богу, чтобы он в тебе работал.

Надо настроиться в какой-то резонанс с какой-то высшей инвольтацией, если можно такими вычурными словами это сказать. И самое дорогое в профессии – когда ты сам себя удивляешь. Это бывает редко. Я в принципе ролей не проваливал. Даже есть такое поверье, что даже самый хороший артист один раз в жизни должен провалиться. Но я как-то не проваливался. Не было у меня. Что же я буду придумывать? Но я знаю, что для зрителя все нормально будет и сегодня, и завтра, и послезавтра. Но изредка бывают особо вдохновенные спектакли. Но если хороший партнер, я, например, последние годы его жизни с покойным Леонидом Васильевичем Марковым мы дружили, несмотря на то, что он был старше меня. Он работал, если применить ассоциацию с живописью, то он работал масляными красками. А я больше пастелью. И бывали такие моменты, когда ты играешь как всегда, играешь, и текст тот же самый, те же мизансцены. А вдруг сам думаешь: что же я это делаю? Что-то во мне происходит помимо меня. Плюс к тому, что я осознанно делаю, еще что-то происходит сверх того. Ленечка мог сказать: ну ты сегодня, парень, дал. Он понимал это во мне, а я – в нем, когда у него такое бывало. Это, наверное, самое дорогое, когда сам себя удивляешь.

  

Авторизуйтесь, чтобы быстро и удобно комментировать
Авторизуйтесь, чтобы быстро и удобно комментировать
Комментарии (0)