• Главная
  • Программы
  • Фигура речи
  • Александр Осповат: Это особенность нашего восприятия — если великий поэт, значит и великий дипломат, философ, пророк. Но Тютчев был только великий поэт. И, по-моему, этого достаточно

Александр Осповат: Это особенность нашего восприятия — если великий поэт, значит и великий дипломат, философ, пророк. Но Тютчев был только великий поэт. И, по-моему, этого достаточно

Гости
Александр Осповат
филолог, историк литературы

Николай Александров: Предыдущая программа «Фигура речи» была посвящена жизни и творчеству Федора Ивановича Тютчева, а у нас в гостях был Александр Осповат, филолог и историк литературы. В большей степени мы говорили о лирическом наследии Федора Ивановича, о том, какое место его поэзия занимает в рамках поэзии XIX века, каким образом его творчество воспринималось современниками, ну, и, конечно же, о последующей судьбе лирики Тютчева.

Однако Тютчев не исчерпывается только лишь поэтическим наследием. О публицистике, о его дипломатической деятельности пойдет речь во второй части программы. А гость все тот же – Александр Осповат.

Александр Львович, здравствуйте.

Александр Осповат: Здравствуйте, Николай Дмитриевич.

Николай Александров: Мне хочется сделать одну небольшую ремарку, для того чтобы расставить акценты в этой достаточно серьезной и важной теме. Если говорить вообще о соотношении поэзии, философии и так далее. Не будем обращаться в далекие от Тютчева времена, хотя и не очень далекие, а посмотрим на его младших современников, тем более ему изначально знакомых. С которыми он пересекался или не пересекался – это уже другое дело. Но если мы упомянули в самом начале кружок Раича, следовательно, московский любомудрый Владимир Федорович Одоевский, московские шеллингианцы так или иначе находились в русле некоторых идей, которые, разумеется, были знакомы Тютчеву.

Но я вот, что хочу сказать. Дмитрий Веневитинов отстаивал поэзию мысли. Пушкин писал о Баратынском. И, кстати, поздний Баратынский тоже вроде бы приближается. «Баратынский хорош, ибо мыслит». В эту парадигму, в это обозначение вписывается Тютчев или нет?

Александр Осповат: Вообще, когда поэты говорят друг о друге, это нельзя брать на безусловную веру, а подвергать анализу. «Баратынский хорош, ибо мыслит» - что имеется в виду? Что в его поэзии он предстает философом, или что за его стихами стоит какая-то мысль?

Николай Александров: Пророчество. Поздние стихи Баратынского, которых Пушкин не застал.

Александр Осповат: За стихами Тютчева, которые традиционно относят к философской лирике, стоит мысль. Но чья это мысль? Чья бы она ни была, даже если это собственно Тютчева, она изложена стихами. Следовательно, к философии она не имеет отношения. Поэзия – это совершенно самостоятельная область творчества.

Николай Александров: Но сам императив, то, что в поэзии должна быть мысль, и это, кстати, то, что проговорено тем же самым Дмитрием Владимировичем Веневитиновым, у которого совсем короткая судьба и совсем отдельная биография. Но, во всяком случае, это требование вроде бы ощущается.

Александр Осповат: Оно ощущается. И Шевелев Степан Петрович…

Николай Александров: Который требовал «Фауста» перевести.

Александр Осповат: Да, да, да, да. К Тютчеву, по-моему, это не имеет отношения. Тютчев от себя не требовал мысли. И требование мысли, вообще говоря, расходится с его творческим принципом. Он играл в слова. Он извлекал из знакомых, затертых и уже не воспринимающихся вне своего словарного определения понятий и выражений смыслы, которые могли современникам казаться глубиной философского познания, а нам сейчас кажутся верхом какого-то умозрения.

Николай Александров: Когда, с вашей точки зрения, репутация (будем использовать этот термин, о котором, понятно, тоже можно спорить и говорить, что такое литературная репутация, каким образом она создается и прочее) Тютчева как классика окончательно, с вашей точки зрения, когда установилась?

Александр Осповат: Здесь можно назвать очень четкую границу. Владимир Соловьев, статья 1895 года «Поэзия Тютчева», где Тютчев был объявлен провозвестником нового направления. Соловьев и его сочувственники написали довольно много… Символисты, все русские считали его подземным классиком, каноном. Поэтому неслучайно, что в символистских журналах печатали неизданные стихи Тютчева. Потому что тем самым новое направление легализовывало себя приобщения к канонам. Он стал каноном.

И тогда же появилось то определение, которое на самом деле очень верно – «темный корень жизни и души». Вот это открытие, которое стало понятно. Оно было всегда понятно. Когда у Тютчева «И сквозь опущенных ресниц угрюмый, тусклый огнь желанья» - это написано в середине 1830-х годов. Так никто не писал. Многие думали, многие понимали. Пушкин прекрасно это понимал, но он не писал так. А Тютчев написал. Написал, положил в ящик. И опубликовали это много позже. Но этот «темный корень», та сторона существования человека, которая недостаточно была освящена в поэтической практике, то, что для Соловьева, символистов и последующих поколений и акмеистов стало…

Николай Александров: Да. Вдруг неожиданная рифма, вроде совершенно другая, «сквозь опущенных ресниц» или «тончайших пальцев белизна», то, что затем откликнется. И вроде бы здесь Тютчева рядом нет.

Александр Осповат: Да, но на самом деле есть. И, потом, обратите внимание в связи с двусмысленностью. «Люблю глаза твои, мой друг», вторая строфа – «Но есть сильней очарованья». Множественное число. Вот это признак особый. И в этом смысле Тютчева называли «поэтом для поэтов». И здесь есть, конечно, правда, потому что в какой-то момент нужно было сильное поэтическое дарование, чтобы ощутить тот импульс, который был подан Тютчеву в 1830-1840-е годы.

Николай Александров: Я назову эти две строчки все-таки, потому что я думаю, что немногие читали. Я имел в виду знаменитые хрестоматийные строчки «Тоненький бисквит ломает Тончайших пальцев белизна» - синтаксически то, что восходит к Тютчеву.

Александр Осповат: Безусловно.

Николай Александров: Публицистика Тютчева. Когда она была воспринята и была ли воспринята, с вашей точки зрения, как современниками, так и впоследствии?

Александр Осповат: Понимаете, он писал по-французски и публиковал по-французски. Русская аудитория имела какое-то представление, но весьма отдаленное. Власти это не требовалось, потому что создание всеславянской империи не входило в программу ни Николая I, ни Александра II, никого другого. Эта публицистика располагается на совершенно другом уровне. У Тютчева было много этажей в его творчестве. На другом этаже. Верил ли он в то, что писал? Я не знаю. Я думаю, что никто не знает. Выглядит это все, да, действительно, как профет, пророк. У него было два амплуа: в молодости – наблюдатель, в зрелые годы – пророк.

Под этим нет никаких реальных оснований. Вначале были денежные основания, все-таки что-то заработать на это. Для Тютчева это всегда было проблемой. Но такого специально литературного интереса или художественного тем более это не представляет. Это должно быть вписано в постоянную такую трагедийную особенность русской культуры, выстроить некую идеальную модель Святой Руси, которая должна осуществиться.

И Федор Иванович любопытным образом, о котором все его близкие упоминали как о человеке, далеком от бытовой церковной жизни и даже более того, не буду даже сейчас входить в эти подробности, он писал в одной из статей, обосновывая свою позицию, что русский человек – христианин не только по исповеданию своему, но по внутренним интимным свойствам своей натуры. Это игра слов. Это также игра слов, которая Тютчеву гораздо лучше удавалась в поэзии.

Поэтому здесь мы имеем дело со скорее участком общего обширного поля, к сожалению, захламленного до предела в позднейшие эпохи, нежели мы угадываем те уникальные особенности творческой натуры Тютчева, о которой так бегло мы сегодня поговорили.

Николай Александров: Хочется еще одну вещь уточнить и выяснить. Мы начали с того, что Тютчев, особенно в начале пути, сам себя рассматривал как дилетанта. Причем, это слово, как мы понимаем, в XIX веке понималось несколько иначе, нежели позднее.

Александр Осповат: Тютчев не употреблял этого слова.

Николай Александров: Был ли Тютчев профессиональным дипломатом? Вообще что-то профессиональное в нем было?

Александр Осповат: Вы знаете, насколько я могу судить, он не был дипломатом в бытовом смысле. Что-то принести, перепечатать, доложить. Единственное его задание, которое у него было самостоятельное в Греции в 1833 году, не то, что провалил, но не справился. Его это не интересовало. И он сам об этом говорил, что когда его все-таки «турнули в Турин» (как выразился Вяземский), что это по заслугам. «Я не был близок с дипломатией, и дипломатия мне не близка». Это же особенность нашего восприятия: если великий поэт, значит должен быть великий дипломат, великий философ, великий пророк. Нам мало того, что Тютчев – великий поэт. Но он был только великий поэт. И, по-моему, этого достаточно.

Николай Александров: Безусловно. Вне всяких сомнений. Хотя здесь любопытные могут быть параллели. Банковский служащий и поэт Бенедиктов.

Александр Осповат: Опять. Я бы очень хотел узнать, каковы были профессиональные качества Бенедиктова на этом посту.

Николай Александров: Я подвожу на самом деле к публицистике Федора Ивановича. Насколько здесь этот дилетантский (уже в нашем понимании этого слова) литературный талант Тютчева сказывался?

Ведь в любом случае впоследствии уже эти тексты рассматривались в одном ряду с философическими письмами Чаадаева, которые долгое время, как известно, не были опубликованы. И здесь мы переходим уже опять к рубежу веков, Гершензону с его попыткой восстановления этой утраченной или не полностью освоенной мысли.

Ведь наряду со стихотворениями все-таки «Россия и революция», некоторые тексты тоже стали в не меньшей степени хрестоматийными.

Александр Осповат: Они стали хрестоматийными потому, что, во-первых, стали хрестоматийными по-русски. Как и письмо Чаадаева. Письмо Чаадаева по-французски – это одно. В русском переводе это скандал. По-французски это общие места, давно затверженные французскими публицистами.

Николай Александров: Что не исключает, кстати, полемического напора Александра Сергеевича Пушкина и его несогласия. То есть некоторые вещи ему показались не вполне хрестоматийными.

Александр Осповат: Да. Но Пушкин прочел в 1831 году и ничего не высказался. Прочитав же русский текст, это эффект, о котором один из моих молодых коллег развил эту мысль, эффект очень серьезный. Во-первых, в 1831 году читалось по-одному, в 1836 году читалось по-другому. Менялся контекст. Во-вторых, по-русски это все звучало иначе. Звучало и грубее, и сильнее. Без тех ассоциативных рядов, которые были по-французски.

То же самое и с Тютчевым. И недаром, когда некоторое время назад мы начали публиковать публицистику Тютчева в новых переводах. Потому что те переводы, которые существовали, не передают тютчевской мысли. Но в целом ряде статей мы видим, как это часто бывало у Тютчева, полнейшее пренебрежение историческими фактами. Вот он пишет в статье, что «300 лет Россия не знала унизительных поражений и вообще никогда не была ни побеждена, ни стеснена». Как будто он не знает о всех унизительных договорах для России XVII века. Прекрасно знала. Однако не обращала на это внимания.

То же самое, когда его прогнозы о судьбе Франции и Германии. Когда он пишет в «России и революции» об антихристианском Западе, который, с одной стороны, будет неминуемо разрушен православной Россией, а, с другой стороны, через несколько лет во время Крымской войны будет считать это катастрофой для России.

Иными словами, его высказывания на эту тему всегда привязаны не только к моменту, но и к некоторому настроению и состоянию. Оно может меняться. Понимаете? Говоря о великих философах, мы с вами прекрасно понимаем, что при всех внутренних противоречиях есть некоторый стержень, костяк. Есть ствол идеи, который может дать разные отростки, но ствол остается у Тютчева.

Николай Александров: А какое отношение имел Тютчев и можно ли судить в этом споре, который для второй половины XIX века не менее важен, нежели для начала XIX века, с другими модификациями? Спор, который долго продолжался и отчасти продолжается до сих пор, между западниками и славянофилами. Потому что взаимоотношение «Россия – Запад», «Россия – Революция» - то, что подсказывается отчасти эпохой. Насколько Тютчев внимательно за этим следил и насколько ориентировался?

Александр Осповат: Очень внимательно. Тютчев не мог жить без газет, без такой информационной подпитки. Западных газет, естественно. Французских. Потому что русские газеты были не столь красноречивы в изложении фактов. Он очень внимательно следил за всем, что происходит. И, конечно, он был ближе к славянофилам. И лучшая его биография написана его зятем Иваном Сергеевичем Аксаковым, последним из славянофилов. Но в тех публицистических статьях, о которых вы говорите, он пошел дальше славянофилов. Поскольку для ранних славянофилов самодержавие не было сколько-нибудь существенным институтом. А для Тютчева русский император в Царьграде и православный Папа – это далеко не то, что у славянофилов. Но по общему направлению, конечно, он был близок к славянофилам. Но он был имперский патриот, имперский… в части даже Российской империи, о которой он вообще мог сказать: «Куда сомнительнее твой, Святая Русь, прогресс житейский». Он был носителем той идеи, что империя может быть только одна. Не может быть в мире двух, трех или четырех империй. Только одна. И вот православная империя Константина, права которой узурпировал Карл Великий – вот это и есть единственная империя. И поэтому будет такая православная теократия.

Николай Александров: Это идет из XVIII века?

Александр Осповат: Это идет очень далеко. Плюс еще пророк Даниил, к которому очень любил ссылаться Тютчев. Это такая конструкция, которая вообще не подлежит какой-то проверке. Это не исповедание веры. Может быть, когда-то Тютчев в какой-то момент верил. Это некоторое вырвавшееся у Тютчева, выговоренная такая даже не мысль, а собрание слов, собрание понятий, которое мало имеет отношения к реальности и далеко не всегда разделялись самим Тютчевым через несколько лет после этого.

Очень характерно. С одной стороны, эта «великая Русь», а, с другой стороны, когда он наконец приехал в Овстуг: «Опять увиделся я с вами, Места немилые, хоть и родные». Для русского патриота, согласитесь, это выглядит… Но это Тютчев.

Николай Александров: Александр Львович, тютчевское восприятие. Все-таки довольно много продолжает происходить. Относительно недавно вышла летопись жизни и творчества Федора Ивановича Тютчева. У Тютчева вообще довольно забавная судьба. Мы знаем, что Мурановский музей появился благодаря Владимиру Ильичу Ленину, несмотря на то, что эта усадьба в большей степени связана с Бонч-Бруевичем, Баратынским. Тем не менее, как долгое время это просуществовало как тютчевский музей.

С вашей точки зрения, что наиболее значительное в последнее время в этом тютчеведении, в разгадке или в анализе тютчевской биографии, тютчевского творчества появилось?

Александр Осповат: Понимаете, это хороший вопрос. Оба издания, о которых вы упомянули (летопись и литнаследство тютчевское), поскольку я имел к этому отношение довольно близкое, то мне трудно говорить о важности. Но я полагаю, что в своем объеме эта позиция узнать и документировать нечто гораздо важнее спекуляции на темы общие, которые вообще не требуют никаких усилий.

Поэтому и в биографии есть темные места. И летопись, и литнаследство восстанавливают эти темные места. Что касается творчества, то здесь все-таки основополагающими являются, конечно, работы великих филологов 1920-х годов. Это прежде всего Лев Васильевич Пумпянский, автор гениальной статьи, Юрий Николаевич Тынянов, Борис Михайлович Эйхенбаум. И все мы, кто идем по их стопам, все время наталкиваемся на то, что даже если мы говорим что-то сравнительно новое, это все равно восходит к их мыслям.

То есть есть замечательный задел. И этот задел в известном смысле ограничивает наши возможности.

Николай Александров: Хрестоматийный вопрос, который касается, как ни странно, очень многих авторов, к которым мы обращаемся, авторов вроде бы уже почтенных и изученных, будь то Александр Сергеевич Пушкин, полное собрание сочинений которого мы ждем.

Александр Осповат: Оно никогда не выйдет, как и многие собрания сочинений русских авторов.

Николай Александров: Петр Андреевич Вяземский, архивы которого, в общем, до сих пор по-настоящему не изучены, не откомментированы. Тютчев нуждается в новом академическом издании с комментированием, с текстами и так далее? Чего вам не хватает?

Александр Осповат: Несомненно. Несколько лет назад вышло так называемое полное собрание сочинений под эгидой двух академических институтов, которое подчинено очевидной патриотической православной концепции. Там текстология тоже, мягко говоря, несовершенна. Что касается комментариев, то я вижу, что думает комментатор по поводу России, Запада, православия, современного положения Российской Федерации. Но я не вижу там комментария к стихам Тютчева.

Николай Александров: Александр Львович, почему не выйдет полное собрание сочинений Александра Сергевича Пушкина?

Александр Осповат: Потому что это невозможно. Дело в том, что читать черновики Пушкина… я член редколлегии этого академического собрания и постоянно сталкиваюсь с чрезвычайной трудностью, которую испытывают мои коллеги по настоящей реконструкции пушкинских черновиков и последовательности заполнения той или иной тетради, тех или иных вариантов. Дело все в том, что (может быть, уже не касается Пушкина) так называемая великая школа советской текстологии (Сергей Михайлович Бонди) в значительной степени определила неверный подход к тому, что написал Пушкин. Из разрозненных пушкинских строк собирается замечательное стихотворение.

Николай Александров: То есть, иными словами, реконструкция Бонди вас не убеждает?

Александр Осповат: Нет, но это Бонди написал, понимаете? Очень хорошие стихи, замечательные. Но «Два чувства странно близки нам», «Любовь к родному пепелищу» - у Пушкина это все в разных местах. Сергей Михайлович прекрасно это сделал. Может быть, лучше, чем Пушкин. Но это Бонди.

А теперь надо разбираться в этом большом хозяйстве. А это очень трудное занятие. И этим владеют очень немногие люди. На это нужны годы и люди. Нет ни годов, ни людей.

Николай Александров: Александр Львович, огромное вам спасибо за беседу. И я надеюсь, что у нас будет повод еще поговорить об Александре Сергеевиче Пушкине, которым вы не менее внимательно занимаетесь, нежели Федором Ивановичем Тютчевым. И я думаю, что это действительно отдельный, достаточно большой разговор. И я очень надеюсь, что он состоится. Спасибо.

Александр Осповат: Спасибо.


Подписаться на ОТР в Яндекс Дзене

О публицистике и дипломатической деятельности Тютчева

Комментарии

  • Все выпуски
  • Полные выпуски
  • Интервью