Дмитрий Кириллов: Алексей Владимирович Бородин – легенда отечественной сцены. Он не просто известный режиссер и бессменный худрук Российского академического молодежного театра: Бородин – это лучшие традиции, Бородин – это все самое новое и прогрессивное. Бородин – русский интеллигент, аристократ по духу, без малого полвека сражающийся за нашу культуру, за право не поддаваться многочисленным волнам безвкусицы, невежества и дилетантства. И РАМТ как раз тот самый остров, где всегда кипит жизнь. Когда-то театр назывался Центральным детским и в нем начинал Олег Николаевич Ефремов, играл Конька-горбунка и считал это время самым счастливым в своей жизни. Был в театре и застой, да такой серьезный, что хоть замок амбарный вешай на входную дверь. Но все изменилось в олимпийском 1980 году: пришел в театр не спринтер, а стайер, мастер бежать на длинные дистанции. И пример Бородина уникален – у него один дом, одна семья и один театр на всю жизнь. В РАМТе премьера за премьерой, в репертуаре столько спектаклей, что хватит на несколько театров. В этих стенах есть атмосфера дома, а потому к Алексею Владимировичу Бородину молодые актеры и режиссеры тянутся, идут со своими идеями, как ходоки к Ленину, и получают реальный заряд молодой энергии. Вот что значит быть худруком молодежного театра. 1980 год – это год, когда Алексея Бородина назначили руководителем театра. Он тогда еще назывался... Алексей Бородин: ...Центральный детский. Дмитрий Кириллов: ...Центральный детский театр. Вы помните этот день? Алексей Бородин: Помню. Дмитрий Кириллов: Что это было за ощущение? Вот вас из Кирова выписали распоряжением, да? Как это было? Алексей Бородин: Да, мне позвонили из министерства, потом меня вызвал министр культуры (тогда Мелентьев), и, значит, вот сказали, что они мне предлагают перейти в театр, который в мою юность и в годы моей учебы еще был один из самых прекрасных театров. Здесь когда работали... Знаете ли, руководила театром Мария Иосифовна Кнебель, директором был Шах-Азизов, работал Эфрос, режиссер потрясающий, играл Ефремов... Конечно, я понимал степень ответственности, так сказать, и всего... Дмитрий Кириллов: С воодушевлением поехал, да? Алексей Бородин: С воодушевлением я поехал. Но выяснилось, что годы прошли и годы, так сказать, застоя такого крепкого – в общем, они, конечно, дали о себе знать сильно. И в общем, театр стал таким, я бы сказал, ведомственным более, что ли, таким комсомольско-пионерским, знаете... Меня представили труппе, так сказать, все. Я им сказал со взглядом наивным: «Здесь когда-то шел спектакль «В поисках радости» Виктора Розова – ну вот давайте в поисках радости и будем жить». После этого тут состоялось сразу собрание, выяснилось, что одна группа с другой группой... Ну, в общем, какая-то ерунда, которая всегда бывает в какое-то такое театральное безвременье, знаете ли, когда вдруг не работа становится главным... Дмитрий Кириллов: ...а интриги всякие, да-да-да. Алексей Бородин: ...а какие-то внутренние ссоры и так дальше. Дмитрий Кириллов: То есть никаких поисков радости не было? Алексей Бородин: Поисков радости особо не было, хотя здесь были потрясающие, конечно, люди, и, может быть, даже более всего старики так называемые. Потому что «старики» – это, знаете, кому, не знаю, 55, 65, 75 (они и есть старики), а грандиозные артисты, которые здесь были в самое лучшее время артистами, – конечно, они были мощные, все они: и Куприянова, и Новожилова, и Воронов, и Печников, и Андросов... Ну это все какие-то такие величины... Калмыков, Щукин и так далее... Это можно называть бесконечно каких-то потрясающих артистов потрясающего уровня. Конечно, они тосковали; им, конечно, хотелось, чтобы театр сдвинулся (они потом мне это говорили). Дмитрий Кириллов: Они просто сидели на скамейке запасных, да, в принципе? Алексей Бородин: Ну, получается так, что театр как бы... Ну вот он как бы есть... Дмитрий Кириллов: ...и нет. Алексей Бородин: ...и вместе с тем он такой... Ну такой вот, направленный на какое-то функционирование. Это всегда плохо. Дмитрий Кириллов: «Обслуживаем школьную программу». Алексей Бородин: Да, школьную программу, вообще всякие пионерские слеты и пр. Хотя, конечно, я должен сказать, все равно сквозь это я видел, что здесь какая-то мощная такая какая-то энергия все равно где-то в полудреме, но существует. И моя задача была такая, что мне казалось, что надо что-то сделать. Я не могу сказать, что я чего-то испугался или чего-то, – я изумился, честно говоря, я не ожидал. Потому что я до этого работал в Кирове, в кировском ТЮЗе, все-таки 6,5 лет я там работал; у нас там была прекраснейшая атмосфера, где мы только работали и все было посвящено... Дмитрий Кириллов: Премьера за премьерой. Алексей Бородин: Премьера за премьерой... Это вообще такая была энергия, что она из нас, как говорится, била ключом. Я понял, что здесь надо, как бы сказать, создать какую-то ситуацию, попытаться создать какую-то ситуацию, когда сквозняк, когда свежий воздух... Дмитрий Кириллов: «Откройте окна!» Алексей Бородин: «Откройте окна!» Дмитрий Кириллов: Перестройки еще в стране и в проекте не было, а Бородин уже затеял перемены. Забурлила жизнь, подул свежий ветер творчества. Затеял поставить «Отверженных» по Гюго, да так, что спектакль шел два дня... И это была только разминка: дальше в театре поставили Тома Стоппарда и его «Берег утопии» – пьеса превратилась в 8-часовой спектакль, который шел в РАМТе с успехом целых 10 лет! Бородин усаживал публику на сцену в спектакле «Лоренцаччо», а начало трагедии Жана Расина «Береника» переносилось из зрительного зала в фойе. Алексей Бородин: Откуда возникли вот эти все бесконечные наши дополнительные сцены, Белая комната и Черная комната, Малая сцена и так дальше во всех уголках театра? Спектакли, чтобы жизнь бурлила. Дмитрий Кириллов: И всем работы хватало, да, как раз? Алексей Бородин: Всем работы хватало. И главное, что это отражает жизнь как жизнь, а не жизнь как застой. Я стал и сам работать, значит, активно, и провоцировать вокруг, приглашая или мастеров каких-то, очень интересных режиссеров, или совсем молодых (вот тут тоже была эта идея, но это уже позже). Дмитрий Кириллов: Вы начали, как раз первые спектакли, по-моему, «Отверженных» вы взяли, да? Алексей Бородин: «Отверженные». Я подумал, что вот бы здорово сделать, тем более что мне казалось, что как раз вот старшее поколение и среднее поколение там может очень интересно себя проявить (а это были все артисты будь здоров, так сказать, силы мощной). И мы стали делать этот спектакль: я, Никита Воронов (драматург)... Вот этот спектакль как-то ну очень многое, мне кажется, как бы определил здесь, в этом театре, потому что он сплотил. Во-первых, все как-то поверили в то, что можно делать какие-то вещи серьезные, которые отражают и историческое какое-то пространство, и отражают нас сегодняшних, которые живут сегодняшним днем. Дмитрий Кириллов: Вообще, поставить руководителем в детский театр (а потом переименовали в Молодежный театр) человека такого, достаточно вольнодумца... Алексей Бородин: Это началось, кстати, вот с Леши Казанцева (такой был прекрасный драматург). Это просто буквально один из самых первых моих спектаклей «Антон и другие», он очень был важен для меня, где я, мне казалось, смог выразить какое-то свое отношение к жизни, что называется... И потом, конечно, Юрий Щекочихин, который здесь появился, – это большая наша удача, это большой наш друг, и мой друг, и театра, как ребята молодые... Тогда уже я начал собирать молодую команду из разных театральных училищ, и у нас был свой, как они его прозвали, «Щекочехов» такой, понимаете... То есть это вот наша «Чайка» такая, знаете, как во МХАТе. Это «Ловушка № 46, рост второй», потому что это очень честное и такое искреннее [], с очень знанием предмета. Вот, мне кажется, очень важно, когда драматург знает, о чем он пишет, понимает, зачем он это говорит. Почему, мне кажется, в общем, этот спектакль и стал таким каким-то очень важным этапом – потому что и зрители как бы поняли, что здесь им не врут, что здесь их не обманывают, здесь не предлагают какие-то такие, что называется, слепки с чего-то, а что это имеет отношение вот к каждому. Я вам скажу: честно говоря, более всего я вспоминал себя. Там мальчику-герою 14 лет, 13 лет. Я очень хорошо помню себя в 13 лет: у меня тоже такой был перелом большой. Потому что уже, так сказать, ясно, что семья, значит, моя, она жила в Китае, где я родился... Дмитрий Кириллов: Да, кстати, ваша родина – Китай. Алексей Бородин: Моя родина буквально Китай. Дмитрий Кириллов: Китай, манящий, далекий, загадочный, для Леши Бородина был совершенно понятным и близким: что тут скажешь – родная земля. Его бабушка еще в царские времена приехала строить железную дорогу и задержалась в далекой стране на всю жизнь. В Китае родилась его мама Зинаида Яковлевна и работал его отец Владимир Александрович: в Циндао они встретились, и образовалась семья. Отец был инженером-химиком, он учился в Праге и Америке и владел в Шанхае большой фабрикой. Алексей Бородин: Просто вот был его собственный завод, лакокрасочный такой крупный завод, и он такой мощный был человек, который это все, значит, организовал. И мы там жили, там была очень большая русская колония, в Шанхае. Мы там вот все жили очень такой благополучной жизнью, но, надо сказать, в такой, знаете... Там ведь как этот Шанхай? Он делился на, знаете, такие концессии (американская, английская, французская), и русская колония очень большая. И конечно, русская колония держалась очень друг друга. Вообще как бы все русское там для нас было чрезвычайно, так сказать, важно: русская литература, русская музыка... Дмитрий Кириллов: Ну да – ощущать себя русским. Алексей Бородин: Все русское и вот этот Советский Союз, понимаете. Железный занавес был очень хороший, железный... Дмитрий Кириллов: Крепкий. Алексей Бородин: Крепкий-прекрепкий, поэтому не доносилось туда, честно говоря, насколько я понимаю, вообще ничего. Дмитрий Кириллов: В 1949 году в Китае произошла революция, образовалась Китайская Народная Республика. Перспективы развивать бизнес стали туманными; многие русские разъезжались кто куда: в Америку, в Европу и даже в Австралию. Перед Бородиными стояла дилемма, куда им ехать, где дальше жить. Алексей Бородин: Тут мама у нас была во главе, так сказать, идейный вдохновитель: «Нет-нет-нет, только в Россию. Дети должны думать и разговаривать на своем языке». Вот у нее была своя какая-то идея, и папа ее поддержал, конечно... Дмитрий Кириллов: А как страшно-то в 1949 году... Алексей Бородин: Вы знаете, слава богу, что мы не поехали в 1949-м, потому что в 1949-м была большая репатриация и люди уезжали, а мы остались. Дмитрий Кириллов: Что творилось тогда в Советском Союзе, русские, проживавшие в Китае, слабо себе представляли. Кто пересекал границу СССР, тех сразу задерживали и отправляли в лагеря. Люди ехали домой, в Советский Союз, чтобы жить, а практически всех на родине ждала смерть. Каким-то чудом Бородины не уехали в первую волну в Союз; отцу кто-то шепнул, что ни в коем случае из Китая уезжать нельзя. Алексей Бородин: Я очень хорошо помню, мне было 7 лет, когда вот этот белый пароход отплывал: вот счастливые люди на родину едут, мы их провожаем... Мы, конечно, не знали ничего... И, на наше счастье, до 1954 года мы были там, а в 1954 году вот мы получили эту т. н. визу и поехали, значит, в Советский Союз. Дмитрий Кириллов: Бородины приехали в неизвестную страну. Чувства были смешанными: вроде родная земля, родные лица вокруг, и в то же время непривычные бытовые условия, климат, образ жизни... – все другое. Это совсем не Китай. Алексей Бородин: Ну вот Советский Союз, родина, понимаете, три березы... Дмитрий Кириллов: Три березы... Скупая слеза... Алексей Бородин: При жизни никому нельзя отдать... Да, скупая слеза, все на полном серьезе. Дмитрий Кириллов: Ну вы сразу в Москву попали или нет? Вы, по-моему, куда-то... ? Алексей Бородин: Нет, мы сначала поехали... Там надо было место, куда вас выписывают. Дмитрий Кириллов: Ага... Алексей Бородин: И вот, значит, мы оказались в Казахстане, это Чимкент [Шымкент], такой город рядом с Ташкентом... Дмитрий Кириллов: Юг Казахстана. Алексей Бородин: Юг Казахстана, и вот мы там оказались. Одну зиму мы там прожили и потом, значит, переехали вот в Подмосковье. Отец купил ... дома такие большие, отдельные, с большим садом, все... И мы вот переехали сюда, и вот в Пушкино провел я свою юность, и мои сестры, все мы там пошли в школу... Я, надо сказать вам, очень как-то, как ни странно... Я, так сказать, со своими идеалами, знаете, как-то очень нормально... У меня не было такого слома, не было такого слома. Я вообще как-то стал понимать, что это такое все (оборотная сторона этой медали), конечно, сильно позже, уже, может быть, в конце школы, после школы... Дмитрий Кириллов: То есть вначале было все идеализированно? Алексей Бородин: Да. Мы на русском языке говорим, тут русские люди кругом... Ну, боже мой, это Пушкино прекрасное, все замечательно. Родители, конечно, дали нам колоссальный урок мужества, понимаете, вот мне, моим сестрам, на всю жизнь, потому что ни разу ни одного слова, ни одного звука чего-то такого, разочарования или какого-то раздражения. Потому что они не ожидали, конечно, что... Они, слава богу, приехали в 1954 году, когда уже никого не сажали... Дмитрий Кириллов: Да, хотя бы не погибли... Алексей Бородин: Да, хотя бы можно было жить. Но ясно, что это совсем не в тех картинах, которые мы там смотрели, «Кубанские казаки» и... Дмитрий Кириллов: Ну да. Они жили в информационном вакууме, в общем, да? Алексей Бородин: Абсолютно, абсолютно в информационном вакууме. Книги если советские, то это те советские, которые иногда издавались (не знаю, какой-нибудь «Кавалер Золотой Звезды» и прочее)... Дмитрий Кириллов: Да. Фильмы Пырьева прекрасные... Алексей Бородин: Фильмы Пырьева – прекрасные... Ну понятно, что, наверное, это какой-то жанр такой музыкальной комедии... Дмитрий Кириллов: Мюзикл такой, да. Алексей Бородин: (Да.) ...но все-таки что-то, наверное, приближенное к этому. А то, что это вообще, так сказать, прямо что-то другое, – это ничего не предполагалось. Дмитрий Кириллов: И чтобы вас не сломать, детей, они держали вот это ощущение [в себе]? Алексей Бородин: Они держали, чтобы не сломать детей и держать самих себя. Мне даже кажется, что они друг с другом эту тему, как это сказать, не культивировали... Дмитрий Кириллов: Не бередили вот это. Алексей Бородин: Не бередили; мне кажется, не бередили. Вот это, принимать жизнь как она есть, – это такой урок, который они дали. Мне кажется, что они приняли то, как есть; они знали, что это их был выбор, они это решили, и теперь они должны жить здесь и поднимать детей, создавать какую-то атмосферу дома. Они атмосферу дома старались перенести всю, какая была там, понимаете, т. е. это бабушка с мамой, не знаю, генеральная уборка каждую неделю: натирались полы, вообще бог знает что... Ну и все праздники: Новый год, Пасха... Привезли оттуда всякие формы для куличей, все-все, пасху делали, чтобы было ощущение дома. Дмитрий Кириллов: Дома. Алексей Бородин: Очень потянулись все мои, конечно, одноклассники... Дмитрий Кириллов: Много было китайских вещей, интересно. Они же все смотрели, в диковинку... Алексей Бородин: Конечно, да-да-да. Дмитрий Кириллов: А 13-летнему Алеше Бородину в советской стране было все в диковинку. Москва оказалась огромной, чистой, с широкими проспектами и улыбающимися людьми, победившими в великой войне. Первое, что сделал отец, как только купил машину, – повез детей на Красную площадь. А позже Алексей пешком прошел все улицы, переулки и бульвары – самостоятельно изучал столицу, прокладывая все новые маршруты. Так ноги сами привели мальчишку в Собиновский [Малый Кисловский] переулок, где располагался ГИТИС. Правда, тогда Алеша не совсем понимал, какую же ему профессию выбрать... Но она точно должна быть как-то связана с книгами. Алексей Бородин: Лет до 8 я говорил, что я буду читателем, а лет с 8 я говорил, что буду актером. Дмитрий Кириллов: Все ясно. Алексей Бородин: Почему... Дмитрий Кириллов: Читатель потому что тот, который книжки читает, да? Алексей Бородин: Книжки читает: я очень любил читать. Дмитрий Кириллов: А, это такая профессия, читатель? Алексей Бородин: Да. Ну, откуда же я знал... Дмитрий Кириллов: Хорошо! Алексей Бородин: А потом – артистом. Ну а как? Все, кино там, какая-то самодеятельность... Дмитрий Кириллов: Так вы были правы в детстве – читателем, потому что режиссер, который читает пьесы и потом... В общем-то, в принципе вы свою судьбу предугадали еще ребенком. Алексей Бородин: Предугадал, да. Дмитрий Кириллов: ГИТИС Бородин решил брать штурмом. В мягком, интеллигентном пареньке, оказывается, закалялся стальной характер. Попытка поступить на актерский факультет оказалась неудачной... Алексей Бородин: Нигде не поступил. Дмитрий Кириллов: Что сказали? «Не годится», да? Алексей Бородин: Сказали что-то, да... Там особо ничего не говорят, просто составляют списки... Дмитрий Кириллов: Да-да-да. Алексей Бородин: Я доходил немножко, какие-то там туры, второй... В общем, слетал. Дмитрий Кириллов: А на следующий год? Алексей Бородин: На следующий год я опять стал поступать, опять туда же... Дмитрий Кириллов: Опять на актерский? Алексей Бородин: Да – и опять то же самое. И потом я понял... Тут я понял. Я работал, где-то какие-то кружки вел в школах, еще что-нибудь. Пошел в Театр кукол, который на Никольской был, пошел рабочим сцены, я был там, потом в стажерскую группу я там попал, вот там я был 2 года эти. Дмитрий Кириллов: Включил аналитику: «Почему не принимают на актерский?» Алексей Бородин: Да. Не принимают – значит, чего-то нет, наверное. Наверное, нет заразительности, нет чего-то, не знаю... Дмитрий Кириллов: Ага. Алексей Бородин: Про режиссерский [факультет] в голову не приходило: это вроде надо какой-то стаж уже иметь, ну и все... Но вдруг выяснилось, что какой-то набор будет на театроведческий, такое вечернее какое-то отделение дополнительное. И я, значит, потащился туда, собственно говоря, не представляя себе, что это такое, театроведческий [факультет]. Дмитрий Кириллов: Ну, «театр» – значит, что-то близко. Алексей Бородин: «Театр» – значит, близко. Ну и каким-то чудом меня туда взяли, потому что я совершенно не был готов... Ну, знаете как: мальчик в очках... Дмитрий Кириллов: Да-да-да, культурный мальчик, спокойный... Алексей Бородин: ...более-менее что-то такое говорит... Дмитрий Кириллов: «Подходит!» Алексей Бородин: Да-да, и взяли. Я попал на прекрасный курс с потрясающими педагогами, с потрясающими: Марков, Алперс, Бояджиев... – ну это потрясающие люди. Я сразу окунулся в какой-то такой уровень []! Такой курс был отличный, и эти педагоги потрясающие. И в общем, там я проучился 3 года в итоге. Дмитрий Кириллов: Все вроде прекрасно, но и театроведческий факультет оказался не столь интересен: в молодом человеке вызревал будущий режиссер. Нет сомнений – надо идти на режиссерский. Алексей Бородин: Это надо было заново поступать, совсем все снова, потому что другие условия, другое все... Дмитрий Кириллов: Не смутило это, да? Решил и все? Алексей Бородин: Да. Дмитрий Кириллов: Уже созрел, да? Алексей Бородин: Тут уже более-менее я стал понимать, что вот, наверное, этим интересно заниматься. И в первый год я опять не поступил на режиссерский уже. Вот это была, честно говоря, такая целая прямо драма... Дмитрий Кириллов: Сама Мария Осиповна Кнебель не взяла, не разглядела талант, вот и все. Зато потом как же она сокрушалась о своей ошибке, называла Бородина своим учеником! Просто судьба вела Алексея Владимировича к тому, кто откроет ему профессию и мир театра, – к великому Завадскому. А Завадский вас взял. Алексей Бородин: Он не то что взял – он просто с лету взял, вот просто сразу. Бывает так, знаете... Дмитрий Кириллов: Вот совпало. Алексей Бородин: Совпало просто. Я понял, что от него идет ко мне такой позитив. И попал я туда, куда надо, на прекрасный курс. Дмитрий Кириллов: И стал как губка все впитывать, да? Алексей Бородин: Все впитывать. Дмитрий Кириллов: Завадский – это же клад! Алексей Бородин: Вы понимаете, вот если это не общее понятие, то у меня остался какой-то его уровень, вот уровень личности, понимаете, или какой-то уровень по всем статьям, понимаете. Какую-то он, мне кажется, дал планку, ниже которой не надо опускаться, при этом очень, так сказать, такого широкого взгляда на вещи, понимаете. Он мог увлекаться тем, что, предположим, выходило даже за рамки, как бы сказать, такого обычного обучения, что-то такое более формальное, что ли, или еще что-то... – он очень этим всем увлекался. Дмитрий Кириллов: Вот есть какая-то определенная программа, да, а он же и в свободное время свое все с вами был. Алексей Бородин: Конечно, конечно. Дмитрий Кириллов: Завадский увидел горящие глаза студента Бородина и понял, что из этого парня толк будет. Юрий Александрович часто подходил к работе со студентами неформально, любимых учеников даже приглашал домой, и это были Лева Вайнштейн и Леша Бородин. Алексей Бородин: Значит, он будет делать «Преступление и наказание» – «Все, пожалуйста, студенты, выберите отрывки из Достоевского, покажете». Проходит месяца три-четыре, значит, все надеются, что он забыл уже про это, но он мало что забывал... Дмитрий Кириллов: Ага. Алексей Бородин: И он спрашивает: «Ну и как тут у вас насчет Достоевского?» – и все как-то, знаете... Никто ничего. Я тут вылез, значит (у меня иногда бывает), я говорю: «Слушайте, а вот мы с Левой Вайнштейном тут вот решили, Иван Смердяков, вот из «Карамазовых» сцена...» Значит, он нас всех оглядел... у него юмора было более чем... и сказал: «Ну вот очень хорошо, достаточно вполне. Вот давайте я буду с вами двумя заниматься». Дмитрий Кириллов: «Приходите ко мне»? Алексей Бородин: «Приходите ко мне». Мы пришли. Дмитрий Кириллов: Ах! Алексей Бородин: Надо было видеть, как он снимает пальто, как потом надевает пальто, а мы у него вырываем пальто... Он: «Нет, в этом доме только так!» – ну и так далее все. И мы действительно несколько часов, несколько часов разбирали, не знаю, один абзац. Он на следующий день пришел в институт, говорит мне, подзывает меня: «Ну как тебе вчера?» Вы можете себе представить, можете себе представить? «Я видел, что на тебя произвело впечатление, как мы разбирали». Я говорю: «Юрий Александрович, да-да, очень». – «А вот на Леву как-то не подействовало», – он говорит. Я говорю: «Юрий Александрович, это у него такой способ выражения эмоций, понимаете». Дмитрий Кириллов: Он ваш юмор очень любил. Я знаю, что вы как-то даже заснули... Алексей Бородин: Я зевнул. Дмитрий Кириллов: Вы всю ночь читали. Алексей Бородин: Я всю ночь читал и непроизвольно совершенно, а не от того, что мне неинтересно или скучно... Ну бывает же, человек зевнул... Значит, Юрий Александрович, ни на секунду не останавливаясь, говорит: «Так, некоторые уже зевают». Я говорю: «Юрий Александрович, это я так дышу!» (У меня просто вырвалось, знаете.) Как он смеялся, понимаете! Ну опять, это тоже такие мелкие вещи, да, а они тоже говорят об определенном уровне, понимаете, об определенном уровне. Дмитрий Кириллов: Блестящее обучение в ГИТИСе венчалось дипломным спектаклем «Два товарища» по пьесе Войновича на сцене Смоленского драматического театра. Бородин решил не стоять в очереди в ожидании освободившейся московской сцены, а рванул ставить в Смоленск. Там ученика Завадского уже ждали. Алексей Бородин: Я приехал – огромный театр, огромная сцена, огромная труппа, потрясающий главный режиссер Михайлов Александр Семенович, директор прекрасный Феликс Шульмахер... Они какое-то не такое долгое время там были, но были и уже успели, как бы сказать, этот театр сделать [приличным], пригласить очень большое количество выпускников из Питера (из Ленинграда тогда), из Москвы. И все, я туда попал. Вообще, это было время... Ведь я из Москвы тогда поехал в Смоленск, скажем. Это же здесь «Таганка», так сказать, цветет, здесь «Современник», все тут: Эфрос... Дмитрий Кириллов: Вроде бы свободно все достаточно... Алексей Бородин: Да-да-да, Ефремов Олег Николаевич – все... Дмитрий Кириллов: Ну и решил, что в Смоленске можно ставить... Алексей Бородин: И в Смоленске... Ничего не решал – просто так и было. Вот я приехал... Они нас, педагоги, готовили очень основательно и серьезно к профессии режиссера, но к жизни, конечно, они нас не подготовили. Наверное, и правильно сделали, потому что тут готовь не готовь, ведь все равно ты столкнешься с тем, с чем ты столкнешься; нельзя входить в жизнь, нельзя выходить в жизнь осторожными такими вот (вот я «Горе от ума» только что поставил) молчалинскими ногами, понимаете... Дмитрий Кириллов: Пока сам не обожжешься... Алексей Бородин: Пока сам... Это надо все равно врываться в это дело. Дмитрий Кириллов: Они это понимали, видимо, поэтому... Алексей Бородин: Да, я думаю, что да. Дмитрий Кириллов: ...на это время не тратили с вами. Алексей Бородин: Да, не тратили. И все, и мы там, значит, поставили эти «Два товарища». Я поставил с прекрасной труппой, с молодыми артистами и со взрослыми, там которых очень разделили, в очень такой свободной какой-то форме. Дмитрий Кириллов: И как? Алексей Бородин: И все. Репетировали очень, надо сказать, как-то дружно, весело... Дмитрий Кириллов: Воодушевленно. Алексей Бородин: Да, воодушевленно: и фантазия как бы шла, и свободно, в такой форме какого-то циркового представления... Никакого замысла сделать что-то такое, там анти- чего-то, вообще не было. Дмитрий Кириллов: Не задумывалось. Алексей Бородин: Вообще. Дмитрий Кириллов: Ни партии, ни правительству. Алексей Бородин: Выпустили. Была премьера, и даже там какая-то была неосторожность со стороны первого секретаря обкома, который вроде как сказал: «Молодцы, пусть ищут». Это он так сказал, а на следующее утро собрался обком партии и, значит, постановили, что это страшно что-то вредное, антисоветское и формалистическое, понимаете. Все, и тут началось неожиданное такое [], вызвавшее во мне такое изумление опять же... Дмитрий Кириллов: «Два товарища» в постановке Бородина – вредоносный спектакль! Скандал на всю Смоленщину! «Да как такое допустили на родине первого советского космонавта?! Куда смотрели партком и худсовет?!» Постановили: главного режиссера Александра Михайлова и директора театра Феликса Шульмахера уволить, а Алексея Бородина выгнать из Смоленска с волчьим билетом, чтобы никуда не смог устроиться по профессии!.. Бородину перекрывают кислород. Алексей Бородин: Вот этот труднейший период жизни моей как раз совпал с этой историей в Смоленске с этими «Двумя товарищами» – рухнула наша семья, просто рухнула, понимаете: сначала бабушка, через год – папа, а еще через год – мама. (А маме было вообще 52 года, можете себе представить.) И не стало их, и все, и мир вообще рухнул буквально, и тут вот начались эти трудности все... Дмитрий Кириллов: То есть за 2 года все ушли?.. Алексей Бородин: Да-да. И мы остались одни, в общем, тоже не приспособленные к этой жизни и все прочее... Поэтому это было трудное время. И вот как раз вскорости тут у меня случилась встреча с Лелей... Дмитрий Кириллов: Леля – так ласково зовет свою жену Елену Алексей Владимирович. Они знали друг друга с детства, еще со времен Шанхая: учились в одном классе, смотрели кино в переполненном зале, сидя на одном стуле, и встретились в Москве. Алексей Бородин: Это чудо мое. Мое главное, главное счастье, главное везение в жизни – это, конечно, Леля, Елена прекрасная. И когда уже родилась Наташа и когда она видела, что я, конечно, страшно мучаюсь... Она закончила университет, биофак, уже у нее подходила диссертация здесь, все... А она видела, что я-то мучаюсь, и... Дмитрий Кириллов: Случайная встреча на московском почтамте с давней знакомой, выпускницей ГИТИСа Леной Долгиной, которую Бородин и не помнил даже в лицо, оказалась судьбоносной. Молодому, никому не нужному режиссеру, мужу Лены (вернее, Елены Владимировны, к тому времени без пяти минут кандидата биологических наук), отцу маленькой девочки Наташи Долгина предлагает работу, настоящую, в театре! Но не в Москве – в Кирове. Алексей Бородин: И говорит: «Ты знаешь, у меня уходит главный режиссер сейчас (в ТЮЗе она работала) – может быть, ты поедешь туда?» А я внутри уже просто готов был []... Я говорю: «Ну да, но, понимаешь... Я – да, я готов, но вот Лелю: у нее диссертация, все... Как?» – «Давай все, поедем ее уговаривать». Все, приехали тогда на Маросейку (мы там жили). Лена сказала полслова каких-то, и Леля сказала сразу: «Едем!» Дмитрий Кириллов: Вот вам Бог жену послал! Алексей Бородин: Да. Дмитрий Кириллов: Пошла за мужем куда угодно. Алексей Бородин: Да. Дмитрий Кириллов: Какой-то Киров, бросила диссертацию... Алексей Бородин: Да: какой-то Киров, да, бросила диссертацию и все... Дмитрий Кириллов: Ну она же понимала, что вы пропадете тут с этим просто... Алексей Бородин: Да-да-да, что я так и буду тут... И все, и вот начался этот Киров, поехали. Дмитрий Кириллов: И надо же было Наташу забирать, в сад устраивать... Алексей Бородин: Надо было Наташу забирать, да-да. Мы так договорились, что один год я поезжу туда-сюда, а через год, если все будет нормально, тогда они приедут. Они приехали, потом у нас там сын родился... В общем, так семейная жизнь у нас там была, мы там 6,5 лет [жили]. Дмитрий Кириллов: Но вас Киров нормально принял, да? Квартиру дали? Алексей Бородин: Киров принял очень нормально. Дмитрий Кириллов: В этом маленьком провинциальном городе кипела культурная жизнь. Народ оказался щедрым, гостеприимным и творчески одаренным, Бородина кировчане буквально носили на руках. Еще бы: к ним в город приехал не кто-нибудь, а ученик Завадского (а это считай, что почти сам Завадский), поэтому отношение было соответствующее. Сформировалась команда: правая рука – Елена Долгина; Станислав Бенедиктов, художник, тоже рядом. А тут еще для комплекта прибился местный молодой худощавый паренек... Алексей Бородин: Появляется некто вот такой длины и вот такой худобы, который приходит, значит, из армии, который кончил Институт культуры, кировчанин, который, значит, вот как-то хочет работать в театре. Я говорю: «Слушайте, есть возможность: у нас нет такого понятия, как завтруппой, в этом театре, нет такого понятия, завтруппой». Обратились в управление культуры: «Приехал ваш вот земляк Володя Урин – давайте ему откроем ставку?» Лучшего заведующего труппой на белом свете не бывает! За год это что-то произошло невероятное! Энергия, четкость, точность, интерес – все просто в нем! А через год нашего директора (такого славного, значит, дядечку) отправляют на повышение: в Кирове открывают цирк, и директор цирка – это повышение большое. Дмитрий Кириллов: Другие перспективы. Алексей Бородин: И вот, значит... Дмитрий Кириллов: Театр остается без директора. Бородин принимает оригинальное решение: а что, если Володя Урин станет директором театра? Правда, ему только 26 лет... Ну и что? Он справится. Алексей Бородин: И мы, значит, отправились в это же управление культуры. Я, значит, говорю: «Вот». И это Киров, понимаете, молодцы такие: 26 лет – никто на это не смотрит, самое время. И он все, его назначают директором. И опять через очень короткое время становится тоже понятным, насколько человек на своем месте. Он проходит всю школу... А это школа отдельная, в провинции быть директором, когда очень ограниченные бюджеты, нигде ничего нельзя достать, ничего нет... Он достает все что надо, на все высчитывает-просчитывает [средства], слов «нет» или «это невозможно» просто нет в лексиконе его, понимаете. Обычно директора, знаете, как... Режиссер: «Вот я хочу...» – он говорит: «Нет, ну что вы, о чем вы говорите!» Это просто не употреблялось слово, понимаете. Все! И мы там вот прекрасным образом прожили. Дмитрий Кириллов: Бородин воспитал своего зрителя. Не только весь город посещал ТЮЗ, но и знаменитые московские критики приезжали в Киров, чтобы увидеть очередную премьеру. Корогодский, Кнебель, Додин, Шапиро – все хотели посмотреть на это чудо чудное. Кировский ТЮЗ стал театральным брендом. А после триумфальных гастролей театра в Москве судьба Алексея Владимировича Бородина была предрешена – его вызвали в Министерство культуры и сказали: «Принимайте Центральный детский театр: теперь вы там главный». Алексей Бородин: Невероятно. То, что здесь прошло больше 40 лет, – это, конечно, вообще непонятно как. Но одна из таких важных очень вещей – это нужно (это я в Кирове еще, между прочим, понял, а здесь тоже использовал) каждый сезон начинать как первый. Вот, понимаете, не как «вот был сезон – ну теперь давайте потянемся в следующий»... Дмитрий Кириллов: Еще один сезон... Алексей Бородин: Еще один сезон... Понимаете, вот это сбрасывание чего-то и брать новое, реагировать на то, что происходит за окнами, – это, мне кажется, верный такой путь на то, чтобы театр оставался живым. Дмитрий Кириллов: У театра давно уже есть не только свои зрители, но и преданные авторы. Так, на протяжении многих лет до самых последних дней своей жизни знаменитый британский драматург Том Стоппард присылал свои произведения именно Алексею Бородину и считал РАМТ своим родным театром. Алексей Бородин: Когда у театра появляются свои авторы, это, конечно, шикарно. Появился Том Стоппард. Ну, у нас все-таки такой, достаточно известный спектакль был «Берег утопии»... Дмитрий Кириллов: Десять лет шел! Алексей Бородин: Он 10 лет шел. Дмитрий Кириллов: Когда сдюжили такую махину... Алексей Бородин: Да. И вот он приезжал по несколько раз, прилетал и тут тоже сидел на репетициях... Дмитрий Кириллов: Алексей Бородин успел еще при жизни Тома Стоппарда поставить спектакль «Леопольдштадт», отчасти биографическое произведение этого драматурга, как никогда актуальное в наши дни, где через историю еврейской семьи раскрывается тема холокоста и нацизма в целом. Алексей Бородин: Театр может быть какой угодно; я очень широко смотрю на вещи и принимаю разного рода театры, так сказать, все. Но когда он неживой, когда он такой, знаете, заданный, когда он такой, уже все, как бы сказать, ясно, – тогда мне кажется, что эта жизнь из него уходит постепенно. А в общем, моя задача все эти годы была только одна – чтобы эта жизнь не уходила, поэтому я должен провоцировать и самого себя, и коллектив весь, и все. А потом пошел уже ГИТИС, уже пошли свои ученики, и опять приход учеников из других училищ (я ходил смотрел, самых выбирал, как мне казалось, интересных)... И вот в итоге существует сейчас этот театр, который надо холить и лелеять все время, все время, каждый день. Стоит только сказать себе... (Это, кстати, тоже проверено.) Вот стоит сказать себе: «А знаешь, что-то вообще неплохо вроде, вроде даже и хорошо...» Дмитрий Кириллов: «Все идет...» Алексей Бородин: Вы знаете, это проверено – тут же рухнет потолок или придут и скажут: «Вот там кто-то напился», понимаете, и неизвестно, что делать... Дмитрий Кириллов: То есть руку на пульсе держать постоянно... ? Алексей Бородин: Вы знаете, все время. Это вообще по жизни правильно, но вот по такому живому организму, каким должен быть театр, это вот необходимо. Дмитрий Кириллов: Руководить молодежным театром – это всегда в тусовке молодежной находиться, постоянно. То есть люди, которые приносят какие-то идеи с улицы, из головы, не зашоренные, вам это все вываливают... И поэтому всегда это какой-то постоянный электрошокер у вас там... Алексей Бородин: Да-да-да. Вы знаете, потом, я так иногда думаю: ведь я тоже эту жизнь живу. Я же тоже эту жизнь живу, что и они! И если я правильно реагирую, т. е. остро, по-настоящему реагирую на то, что происходит, у меня остается вот это ощущение сегодняшнего дня, и тогда мне с ними становится интересно быть, а может быть, иногда и им со мной ничего себе. И артисты, которые здесь, в театре, тоже много и молодых. И самое главное... Песня была советская: «Главное, ребята, сердцем не стареть». Дмитрий Кириллов: «Не стареть». Алексей Бородин: Между прочим, хорошие слова, как ни странно. Это правильно. Дмитрий Кириллов: Бородин, безусловно, легенда, но совсем даже не забронзовевшая. Он – играющий тренер: человек, продолжающий творить, руководить и предлагать удачные креативные решения. Вот могла ли Марина Брусникина представить, что станет главным режиссером Российского академического молодежного театра? Конечно, могла, но вот только, видимо, всему свое время. Звезды сошлись, и худрук РАМТа Алексей Владимирович Бородин сделал Марине Станиславовне предложение, от которого она не смогла отказаться. ФРАГМЕНТ ПРОГРАММЫ ОТ 28.09.2025 Марина Брусникина: Я сделала еще в «Сатириконе» «Сказки Пушкина», у меня спектакль был «Ай да Пушкин». И мы были на каком-то фестивале дебютов или чего-то, и Алексей Владимирович там увидел. И он тогда... прямо вот, я помню, в каком-то это было зале, мы какую-то премию получали... мне сказал: «Марина, а когда вы к нам зайдете, придете в РАМТ?» Дмитрий Кириллов: Это первый был такой у него звоночек. Марина Брусникина: Первый был, да: «Приходите», «Когда вы к нам придете?» И я лет 10 не приходила. Потом, когда пришла, думаю: а чего, действительно, я так долго собиралась? – тут близко, от МХАТа тут девять минут, даже не десять. И я дошла, я дошла. А в это время я как раз прочитала благодаря Юле Чебаковой, которая мне дала книжку, первый роман Кибирова «Лада, или Радость». Он мне очень-очень понравился, и я Алексею Владимировичу предложила. Он прочитал, ему тоже понравилось, и так все совпало – я сделала свой первый спектакль «Лада, или Радость». И это было сплошное счастье, просто сплошное. Дмитрий Кириллов: РАМТ – театр с богатой историей и традициями. Бородин собрал коллектив единомышленников, людей неравнодушных и талантливых. Не хватало в нем только Брусникиной, и вот она появилась, бесконечно фонтанирующая и заражающая всех вокруг невероятными идеями. Алексей Бородин: Очень важно для тебя, что ты знаешь, что есть человек, который может подхватить твое дело и вести его дальше. Дмитрий Кириллов: Ну да: ваше дитя, в общем-то, бесхозным не должно остаться. Алексей Бородин: Да, не должно оставаться, по крайней мере так. Дмитрий Кириллов: И семья реальная... Вот есть театр, но я знаю, что вы всю жизнь как-то четко разделяли: работа работой, но с ума сходить и всю свою жизнь заполнять только работой – это, по-моему, неправильно. Все-таки у вас остается время на внуков, на Лену? Алексей Бородин: Я провожу в театре очень много времени, бо́льшую часть дня я провожу здесь. Но главное для меня – это, конечно, семья, семья и дети мои, внуки теперь. Жена моя, конечно, рядом... Это вещи несопоставимые, притом что я отдаю сюда все и очень люблю театр, и прекрасно. Мне кажется, что у человека обязательно должна быть вот эта, что ли, основа. Потому что семья – это основа: тогда ты живешь какой-то другой жизнью, ты знаешь, что есть место, где... Дмитрий Кириллов: ...есть главное. Алексей Бородин: Есть главное. Совершенно правильно: просто есть главное. Дмитрий Кириллов: Пусть это главное будет у вас всегда с вами! Алексей Бородин: Спасибо! Дмитрий Кириллов: Тогда вы много-много чего еще сможете сделать. И мы ждем новых спектаклей! Алексей Бородин: Спасибо, спасибо! Вам всего хорошего!