Голос за кадром: Давайте вместе проследим историю эпилепсии – одну из самых загадочных болезней. Как человечество прошло путь от древних мифов и страха к научному пониманию недуга и реальному контролю над этим заболеванием? Кроме этого, в рубрике «Полезно» узнаем, почему кремы с гиалуроновой кислотой работают и что поможет продлить молодость кожи? Знаете ли вы состав еды, которую покупаете? О чем расскажет этикетка и о чем утаит? Где скрываются избыточные сахара и вредные трансжиры? «Эпилепсия» – это слово пришло из древнегреческого языка и означает «схватывать» или «заставать врасплох». Этот недуг под разными именами сопровождал человечество всю его историю. На Руси его именовали «падучей болезнью», отражая основной симптом – падение во время приступа. В древнем мире эпилептический припадок часто объясняли сверхъестественными причинами. Греки называли его «священной болезнью», полагая, что он вызван посещением богов. В Древнем Риме эпилепсию называли «комитетской» или «парламентской» болезнью. Ведь приступ, случившийся во время заседания, считался грозным знаком богов и означал немедленное прекращение всех дел. В Средневековье суеверный страх перед болезнью лишь усилился. Больных избегали, веря, что их дыхание может быть заразным. Парадоксально, но болезнь, которую многие века считали проклятием, приписывают ряду великих умов, что породило устойчивый миф о недуге гениев. По свидетельствам историков и по собственным описаниям, эпилептические приступы отмечали у Сократа, Юлия Цезаря и Петрарки. От своего лечащего врача диагноз «падучая» услышал и великий русский писатель Федор Достоевский. Долгое время больные эпилепсией были лишены помощи. Их часто помещали в лечебницы для душевнобольных и забывали. Лишь со второй половины XIX века в Англии и Германии открылись первые специализированные клиники, знаменуя начало научной эры. Английский невролог Джон Хьюлингс Джексон впервые дал современное научное определение эпилепсии, описав ее как «внезапный, чрезмерный и быстрый разряд в сером веществе мозга». Существенный вклад внесли и отечественные ученые. Невролог Алексей Александрович Кожевников описал особую форму болезни, а психиатр Владимир Михайлович Бехтерев заложил основы понимания связи между поражениями мозга и характером приступов. На заре развития нейрохирургии, в 1886 году английский хирург Виктор Хорсли впервые провел успешные операции по удалению эпилептического очага у пациентов. Это заложило основы хирургического лечения болезни. Большой прорыв в изучении эпилепсии случился в XX веке, когда немецкий психиатр Ганс Бергер подарил миру электроэнцефалограф – прибор, который впервые позволил зафиксировать активность мозга на бумажную ленту. С этого момента эпилептология стала стремительно развиваться как самостоятельная наука. Возможность видеть электрические разряды в реальном времени позволило врачам различать типы приступов, а впоследствии создать более точные методы диагностики и первые действенные лекарства, способные контролировать судороги. Сегодня эпилепсия – не приговор, а контролируемое состояние. Диагностика стала высокоточной. Арсенал пополнился десятками современных препаратов. В сложных случаях применяют малоинвазивную хирургию и умные нейростимуляторы, прерывающие приступы. Будущее лечения эпилепсии уже становится настоящим благодаря технологиям. Искусственный интеллект уже сегодня анализирует данные электроэнцефалографа, с феноменальной точностью выявляя скрытые паттерны, для ранней диагностики и помощи в подборе терапии. Умные носимые устройства для отслеживания приступов уже стали реальностью. Дальнейшее развитие связано с имплантами следующего поколения и алгоритмами машинного обучения, которые будут в реальном времени адаптировать терапию под уникальный ритм мозга каждого человека. Это и станет ключом к жизни без страха перед внезапным приступом. Сегодня за круглым столом соберутся: Алла Гехт – директор Научно-практического психоневрологического центра имени Соловьёва Депздрава Москвы. Алла Борисовна расскажет, что скрывается за термином «эпилепсия», из-за чего она возникает и в каких клинических формах проявляется. Она сделает сложную медицинскую картину понятной для каждого. Софья Попова – научный сотрудник Кризисного (суицидологического) отдела Научно-практического психоневрологического центра имени Соловьёва. Софья Баяровна ответит на важный вопрос: к какому специалисту следует обратиться в первую очередь – неврологу или психиатру? И нужен ли междисциплинарный подход к лечению? Александра Кузнецова – руководитель Центра детского инсульта Морозовской детской городской клинической больницы, младший научный сотрудник Научно-практического психоневрологического центра имени Соловьёва. Александра Андреевна расскажет, с чего начинается диагностический путь пациента с подозрением на эпилепсию. Наши эксперты поделятся важными рекомендациями о том, как взять заболевание под контроль и сохранить качество жизни даже с таким непростым диагнозом. КОНСИЛИУМ Марьяна Лысенко, Герой Труда РФ, директор МКНИЦ Больница 52: Мы сегодня разговариваем о заболевании, которое известно тысячи лет. И, наверное, такую существенную роль в его описание внес прародитель медицины Гиппократ, который написал целый трактат о Божией болезни. Вообще это заболевание всегда ассоциировалось с высшими силами, с Божией карой, с дьяволом, с какими-то особенными способностями человека. В Древнем Риме считалось, что эта болезнь связана с великим умом, и даже римский сенат прекращал заседания, если у человека случались приступы этой болезни. Сегодня мы говорим об эпилепсии. Сегодня мы пытаемся говорить о том, что это такое короткое замыкание в компьютере, сравнивая мозг со всемирными просторами Интернета, который действительно переваривает значительно больше информации, чем, наверное, вся мировая Сеть. Но тем не менее разные определения, разные понятия. Очень сложное заболевание. Но мы сегодня попытаемся просто рассказать о том, что важно для тех людей, кто заболел, для тех людей, кто подозревает у себя какое-то нездоровье. К кому идти? Как лечим? И как жить с этим заболеванием. Алла Борисовна! Ну, я не знаю, как просто можно об этом заболевании начать рассказывать. Потому что огромное количество симптомов. Вообще считается, что это 40 почти разных заболеваний. И более, наверно. И чем дальше двигается медицина, тем больше мы об этом знаем. Давайте попытаемся просто сформулировать: что происходит вообще? И почему мы такой диагноз формулируем. Алла Гехт, невролог, директор ГБУЗ НПЦ им. З.П. Соловьёва ДЗМ, д.м.н., профессор, член-корр. РАН: Вы знаете, очень мне нравится высказывание о том, что эпилепсия – это ситуация, когда с обычным человеком случается нечто необычное. И вот действительно, пациенты и люди, живущие с эпилепсией, потому что сейчас термины, которые ну вот, в быту мы слышим, я даже не хочу их повторять, считаются просто неправильными. Это такие же люди, как мы с вами, у которых периодически возникают разряды в различных областях головного мозга. Иногда это области головного мозга, которые являются не совсем здоровыми вследствие определенных заболеваний, например, инсульта или черепно-мозговой травмы, или каких-то врожденных аномалий, хотя микроскопических. И если раньше, ну там 20, 30, 40 лет назад большая часть эпилепсий считались так называемыми идиопатическими, то сейчас мы понимаем те структурные изменения благодаря развитию нейровизуализации. И, конечно же, доступность – это в московских клиниках, мы видим те причины, те аномалии, которые могут быть связаны с развитием эпилепсии. И действительно, вот такие структурные эпилепсии, особенно во взрослом и пожилом возрасте, составляют большее число заболеваний. Но в детском возрасте преобладают генетические эпилепсии, которые связаны с различными дефектами метаболизма, с различными аномалиями юных каналов. Но чем больше мы узнаем об этом заболевании, тем вот этот ареол загадочности становится все меньше и меньше. Хотя я бы сказала, что это действительно окно в мозг. И количество неизведанного в эпилептологии еще очень велико. Хотя, наверное, это то заболевание, которое неслучайно считается локомотивом нейронаук, поскольку это действительно то заболевание, которое описывает функции всего мозга человека. Марьяна Лысенко, Герой Труда РФ, директор МКНИЦ Больница 52: В каком возрасте впервые можно говорить о таком диагнозе? Александра Кузнецова, невролог, руководитель Центра детского инсульта ГБУЗ «Морозовская ДГКБ ДЗМ», м.н.с. ГБУЗ НПЦ им. З.П. Соловьёва ДЗМ: В детском возрасте есть несколько пиков этого заболевания. В первую очередь это младший возраст. В среднем где-то от шести месяцев до трех лет, когда могут быть проявления. И на самом деле вот эти пики заболеваемости, они связаны в том числе с процессами миелинизации. Голос за кадром: Миелинизация – это ключевой процесс развития нервной системы, при котором отростки нервных клеток покрываются специальной липопротеиновой оболочкой – миелином. Она работает как изоляция, благодаря которой нервные сигналы, мысли, команды телу передаются в десятки раз быстрее, четко и без замыканий. Процесс миелинизации начинается еще во внутриутробном периоде, а пик приходится на первые годы жизни, когда ребенок учится двигаться, говорить и мыслить. Александра Кузнецова, невролог, руководитель Центра детского инсульта ГБУЗ «Морозовская ДГКБ ДЗМ», м.н.с. ГБУЗ НПЦ им. З.П. Соловьёва ДЗМ: Когда нет этой изоляции, то электрический ток, он рассеивается. И поэтому не всегда мы видим реализацию эпилептических приступов прям сразу же после рождения. Только когда мы видим какие-то серьезные заболевания, как, например, из группы нарушений обмена веществ или какие-то большие аномалии головного мозга. Дальше, это идет возраст дошкольный. Этот возраст характерен именно для развития так называемых доброкачественных эпилепсий детского возраста с самокупирующимися приступами. То есть мы знаем, что есть ряд форм генетически обусловленных, которые, несмотря на то что мы выставляем диагноз эпилепсия, мы знаем, что, скорее всего, она разрешится к подростковому периоду. И как бы можно сказать, что это... Марьяна Лысенко, Герой Труда РФ, директор МКНИЦ Больница 52: То есть это такая функциональная незрелость, да? Которая потом уйдет? Александра Кузнецова, невролог, руководитель Центра детского инсульта ГБУЗ «Морозовская ДГКБ ДЗМ», м.н.с. ГБУЗ НПЦ им. З.П. Соловьёва ДЗМ: Функциональная незрелость. Да. Марьяна Лысенко, Герой Труда РФ, директор МКНИЦ Больница 52: Давайте мы тогда сформулируем какое-то понимание у наших телезрителей. Все-таки, что такое эпилептический приступ? Потому что про эпилепсию слышали все. И все представляют себе человека, бьющегося в судорогах, с пеной изо рта. И действительно, это страшная картина. А на самом деле разновидностей проявлений клинических огромное количество. И раз уж мы начали говорить о детях, все-таки на что стоит обратить внимание родителям, чтобы ребенка (вне рамок обычного диспансерного осмотра, положенного по возрасту на разных этапах развития) отвезти к неврологу с тем, чтобы развеять либо подтвердить свои сомнения? Что может происходить? Александра Кузнецова, невролог, руководитель Центра детского инсульта ГБУЗ «Морозовская ДГКБ ДЗМ», м.н.с. ГБУЗ НПЦ им. З.П. Соловьёва ДЗМ: В первую очередь это какие-то состояния, которые повторяются, и они абсолютно однотипные. Вот, например, особенностью детского возраста являются не классические приступы, как вот мы привыкли видеть в фильмах: с пеной изо рта, там с подергиваниями. А это могут быть легкие такие сокращения в плечах. Это называется «инфантильные спазмы». И это такой серьезный признак того, что ребенка надо срочно показать. Также, если вдруг у родителей формируется некое беспокойство по поводу того, что появляются какие-то эпизоды, обязательна видеофиксация. Потому что периодически бывает, что мама может принести видео, и мы уже на этапе видео можем сказать: это похоже на эпилептический приступ или не похоже. Мы можем по-разному описать одно и то же. И не всегда понятно. И, конечно, родители в условиях стресса не всегда могут заметить определенные детали, которые могут нас навести на правильный диагноз, на правильную маршрутизацию, правильное дообследование. Марьяна Лысенко, Герой Труда РФ, директор МКНИЦ Больница 52: Что, кроме классических приступов, может насторожить? Для того чтобы, ну, не то чтобы пытаться сформулировать (и мы об этом ни в коем случае не говорим) для себя диагноз, но по крайней мере обратиться за помощью? Софья Попова, психиатр, научный сотрудник Кризисного (суицидологического) отдела ГБУЗ НПЦ им. З.П. Соловьёва ДЗМ: Есть определенное, конечно, количество приступов. Это вот в старой классификации, по крайней мере, известны как простые парциальные приступы, когда человек остается в сознании. Они встречаются достаточно часто. И отличаются тем, что при них могут быть специфические ощущения: многие из пациентов, например, описывают их «как какая-то внутренняя волна». То есть ты, допустим, сидишь. Ты можешь заниматься абсолютно любым делом. И это повторяется вне зависимости от того, что с тобой происходит. Многие пациенты часто описывают его как волну, которая идет вот прям из груди наверх каким-то образом. И при этом человек лишается способности говорить. Он лишается способности мыслить. При этом он, допустим, может понимать. Это вот достаточно часто встречаемый вид простых парциальных приступов. Но вот что нас часто тоже настораживает и заставляет задуматься – это эпизоды выпадения памяти. То есть это самый частый симптом, который мы можем встретить у пациентов. То есть мы, допустим, разговариваем с человеком. Он замирает. Вот буквально прошло две секунды. Он продолжает разговор, хотя мы ну как бы уже немножечко насторожились, уже вот... Марьяна Лысенко, Герой Труда РФ, директор МКНИЦ Больница 52: То есть это всегда внешнее восприятие поведения человека? Или человек сам это ощущает? Александра Кузнецова, невролог, руководитель Центра детского инсульта ГБУЗ «Морозовская ДГКБ ДЗМ», м.н.с. ГБУЗ НПЦ им. З.П. Соловьёва ДЗМ: Вот человек и сам тоже может это ощущать. То есть, допустим. Он как бы понимает: что ну вот, что что-то происходит, что-то не так. Как будто он немножечко заморозился, затормозился. Естественно, если это приступ. Мы часто между собой называем это «большими приступами»: когда человек полностью теряет сознание, у него происходят судороги. Ну, в общем, классическое описание. Особенно вот большая проблема, если это происходит во сне и человек живет один. То есть что нас еще может насторожить? Это мышечные боли. Человек с утра просыпается с головной болью. У него такое ощущение, как будто он сходил в спортзал. И ему требуется весь день, чтобы отдохнуть. И если он не знает, что у него есть приступы, то он не может понять, отчего это происходит. Он просто очень сильно устал. Ему надо спать. Почему? Неизвестно. Вот один день прошел, и дальше с ним все в порядке. И таким образом, тоже для нас возможность заподозрить, что у человека есть приступы, о которых он не знает. Алла Гехт, невролог, директор ГБУЗ НПЦ им. З.П. Соловьёва ДЗМ, д.м.н., профессор, член-корр. РАН: У взрослых чаще бывают так называемые фокальные приступы, которые определяются пораженные зоны мозга. То есть это могут быть небольшие такие вот клонические движения в одной руке, которые потом генерализуются или не генерализуются. Это могут быть нарушения речи. Они действительно, эти приступы, очень многогранны, поскольку мозг наш многогранен. Но стереотипность. Как правило, нарушение сознания. Хотя оно может быть, может не быть. У взрослых часто мы имеем дело с таким постприступным состоянием, особенно после генерализованных приступов. Это оглушение такое вот. Иногда даже нарушение движения в руке. Это классическая история: так называемый «тоддовский парез» или «тоддовский паралич». Голос за кадром: Паралич Тодда – это временный неврологический дефицит: слабость или обездвиженность в конечностях, который возникает после эпилептического приступа. Он проходит самостоятельно. Однако при его появлении нужно обязательно обратиться к врачу и при необходимости скорректировать терапию. Алла Гехт, невролог, директор ГБУЗ НПЦ им. З.П. Соловьёва ДЗМ, д.м.н., профессор, член-корр. РАН: То есть приступы очень многогранны. Но если мы видим запись стереотипного приступа и нам родители или родные показывают, то это очень помогает нам в диагнозе. Очень помогает. Марьяна Лысенко, Герой Труда РФ, директор МКНИЦ Больница 52: Эпилепсия очень часто затрагивает эмоциональную сферу. И, конечно, мы вообще в принципе сейчас живем, наверное, абсолютно в корректном тренде мультидисциплинарного подхода. Мы уходим от монопрофильности. В медицине в целом мультидисциплинарные команды работают во всех направлениях. И мы понимаем, что, наверное, в дальнейшем места вот такого узкого подхода к человеческим недугам не останется. Потому что это все сложные разнонаправленные точки, на которые нужно воздействовать разным специалистам, для того чтобы добиться результата. Вот все-таки, да, невролог вместе с психиатром? Психиатр сначала? Или как правильно выстраивать маршрут, если у пациента уже есть сформулированный диагноз? Софья Попова, психиатр, научный сотрудник Кризисного (суицидологического) отдела ГБУЗ НПЦ им. З.П. Соловьёва ДЗМ: Как мне кажется, для данных состояний всегда должен первым идти невролог. Почему? Потому что когда у нас имеются, допустим, повторяющиеся, продолжающиеся приступы, которые никак не могут быть купированы, – всегда сначала невролог должен принять решение, ну эпилептолог, естественно: сделали ли мы все для пациента, что могли сделать? Или мы можем, допустим, признавать его фармакорезистентным и, ну на сей раз, да, да-да, отдать его кому-то другому. Марьяна Лысенко, Герой Труда РФ, директор МКНИЦ Больница 52: Ну, это когда мы уже начали лечить. Софья Попова, психиатр, научный сотрудник Кризисного (суицидологического) отдела ГБУЗ НПЦ им. З.П. Соловьёва ДЗМ: Но первым всегда идет невролог. Потому что пока у человека происходят приступы, он продолжает получать повреждения для своего мозга. И психиатр не сможет на это повлиять. Потому что психиатрические препараты, допустим, они, да, тоже изменят эту активность мозга. Но когда эта активность не под контролем изначально, она может стать совсем неуправляемая. Ну и даже при правильно подобранном лечении мы просто увеличиваем пациенту количество приступов. И его состояние не только изменится в лучшую сторону, но еще и ухудшится. Поэтому всегда, конечно, сначала должен быть невролог. И потом уже идем мы, психиатры. Алла Гехт, невролог, директор ГБУЗ НПЦ им. З.П. Соловьёва ДЗМ, д.м.н., профессор, член-корр. РАН: На самом деле идеальная последовательность такая, как Софья Баяровна сказала. Но тем не менее есть огромное количество пациентов, имеющих эпилепсию и параллельно текущие коморбидные состояния. Поскольку коморбидность, например, эпилепсии и депрессии и, наоборот, депрессии и эпилепсии очень высока. И тревоги тоже. И поскольку подбор терапии противоэпилептической может занимать какое-то большое время, то психиатр может присоединиться. И часто в нашем центре присоединяется уже на самых ранних этапах. Другое дело, что вот ситуацию, которую описала Софья Баяровна, действительно некоторые препараты, которые назначаются психиатрами (но сейчас их очень мало), они могут увеличивать эпилептическую активность. То есть, скажем так: вот в популяции, наверное, действительно сначала невролог, потом психиатр, не имеющий опыта ведения таких больных. У нас в клинике, если психиатр знает эпилепсию, то он может работать параллельно с неврологом, поскольку наличие и тяжесть коморбидных состояний негативно сказывается на качестве жизни пациента и на течении его эпилепсии. Безусловно, невролог – первый. Но психиатр (или психотерапевт, или психолог) присоединяется довольно рано. Марьяна Лысенко, Герой Труда РФ, директор МКНИЦ Больница 52: С чего начинается диагностический путь? Ну, мы уже сказали о том, что там видеофиксация. Жалобы. Понятно, да, что-то рассказывает сам пациент, что-то рассказывают родные, которые его окружают. Что дальше? Александра Кузнецова, невролог, руководитель Центра детского инсульта ГБУЗ «Морозовская ДГКБ ДЗМ», м.н.с. ГБУЗ НПЦ им. З.П. Соловьёва ДЗМ: Должны быть соблюдены определенные критерии. Вначале мы... Первый критерий – это жалобы и так называемая кинематика приступа: как приступ выглядит. И для того, чтобы оценить вообще функциональную именно составляющую головного мозга, который генерирует постоянно эту электрическую активность, есть такое исследование, которое называется электроэнцефалография. Голос за кадром: Электроэнцефалография – это основной метод диагностики, который регистрирует эклектическую активность мозга через датчики на голове. При подозрении на эпилепсию его ключевая задача – зафиксировать патологические электрические разряды – пики, острые волны, которые являются прямым указанием на предрасположенность мозга к судорожным приступам. Александра Кузнецова, невролог, руководитель Центра детского инсульта ГБУЗ «Морозовская ДГКБ ДЗМ», м.н.с. ГБУЗ НПЦ им. З.П. Соловьёва ДЗМ: У нас есть в арсенале разной длительности проведение этих исследований. В детском возрасте нам часто хватает двух или даже четырех часов. Потому что маленький ребенок может и поспать за это время, и пободрствовать. И мы получим максимально полную информацию. Очень важной такой особенностью еще электроэнцефалографического исследования является то, что мы не даем никаких препаратов. Нам не нужно, чтобы ребенок сидел спокойно. То есть мы можем с собой взять все, что используется дома: игрушки, горшок. Телефон, если хочется там дать показать мультики, например. Во время исследования можно покушать в том числе. То есть мы имитируем как бы обычную жизнедеятельность в условиях замкнутого помещения. Очень многих еще родителей смущает, что мы просим обязательно надеть пижаму. И ребенок спит (или взрослый спит) без одеяла. Потому что если вдруг есть какие-то эпизоды во время сна, то мы должны зафиксировать, что именно происходит: дергается ли рука или нога, или лицо, или открываются глаза. Полностью на видео должно быть зафиксировано, как это происходит. Или же бывает такое, что никак не происходит. И это такие вот скрытые эпилептические приступы. Помимо электроэнцефалографического обследования, еще необходимо выполнить магнитно-резонансную томографию. Если же мы на рутинной магнитно-резонансной томографии ничего не находим, то стоит рассмотреть вариант проведения магнитно-резонансной томографии по эпилептическому протоколу. Голос за кадром: МРТ по эпилептологическому протоколу – это специализированные исследования, предназначенные для поиска структурных причин эпилепсии. Оно представляет собой прицельную высокодетализированную съемку, направленную на обнаружение мельчайших аномалий, которые могут служить очагом судорожных приступов. Александра Кузнецова, невролог, руководитель Центра детского инсульта ГБУЗ «Морозовская ДГКБ ДЗМ», м.н.с. ГБУЗ НПЦ им. З.П. Соловьёва ДЗМ: Есть еще такое обследование, как инвазивная электроэнцефалография. Голос за кадром: Инвазивная электроэнцефалография – хирургический метод диагностики эпилепсии, при котором электроды для записи активности мозга устанавливаются не на кожу головы, а непосредственно на поверхность коры мозга или в его глубинные структуры. Алла Гехт, невролог, директор ГБУЗ НПЦ им. З.П. Соловьёва ДЗМ, д.м.н., профессор, член-корр. РАН: Здесь очень важно, подтверждает ли этот метод клиническую гипотезу. На самом деле, безусловно, всем больным эпилепсией по клиническим рекомендациям, по стандарту, по логике, по опыту врачебному, конечно, мы обязаны сделать электроэнцефалограмму. И многим пациентам мы должны сделать МРТ. Но опять-таки, в клинических рекомендациях это очень четко прописано. Но отсутствие эпилептической активности на межприступной электроэнцефалограмме не позволяет снять диагноз. Другое дело, когда мы записываем мониторинг ЭЭГ, и мы видим типичную картину приступа, и она не подтверждается эпилептической активностью. Здесь тоже очень сложная ситуация. Потому что бывают случаи, когда по каким-то причинам – да, это редко – но мы не регистрируем эпилептическую активность. Ну, глубинный приступ. Не там стоят электроды. И вот в этих случаях, когда действительно мы предполагаем, что есть какое-то образование или какой-то фокус эпилептогенный, который нужно и который может быть хирургически удален, вот тогда мы действительно идем на видеомониторинг с погружными электродами. И тогда мы понимаем, есть или нет это заболевание. Марьяна Лысенко, Герой Труда РФ, директор МКНИЦ Больница 52: Мы говорим о диагностике и переходим к лечению. Давайте начнем с давно существующей методики, если она сейчас применяется: это кетодиета. Голос за кадром: Кетогенная диета при эпилепсии – это строгий лечебный рацион с очень высоким содержанием жиров и почти полным исключением углеводов. Ее история началась почти 100 лет назад, когда врачи заметили, что лечебное голодание уменьшает судороги. Чтобы добиться такого же эффекта без мучительного поста, создали диету, которая за счет резкого ограничения углеводов имитирует метаболическое состояние голода и заставляет организм переключиться на другой источник энергии – жиры. Марьяна Лысенко, Герой Труда РФ, директор МКНИЦ Больница 52: Насколько есть место этим подходам? Давайте, Александра Андреевна, с детей. Александра Кузнецова, невролог, руководитель Центра детского инсульта ГБУЗ «Морозовская ДГКБ ДЗМ», м.н.с. ГБУЗ НПЦ им. З.П. Соловьёва ДЗМ: Кетогенная диета относится к альтернативным таким методам лечения эпилепсии. И для нее, как и для каждого метода лечения, и, как и для каждого препарата, есть определенные показания. Есть несколько форм, для которых единственным методом лечения является кетогенная диета. Они подразумевают под собой голод. Единственно, когда мы проводим вот эту голодную паузу, это в случаях, когда нам нужно очень быстро ее ввести. Например, это пациент в реанимации с непрекращающимися приступами. И когда мы попробовали стандартные виды терапии, и они не подошли. И тогда да, мы действительно делаем вот эту голодную паузу. Но обычно человек находится в наркозе в этот момент, и поэтому он не чувствует этого голода. И далее, да, действительно есть различные смеси. Есть большое сейчас количество рецептов как на основе этих смесей, так и просто из обычных продуктов. И, соответственно, мы можем ввести вот именно в так называемый «кетоз». Марьяна Лысенко, Герой Труда РФ, директор МКНИЦ Больница 52: То есть мы обедняем рацион углеводами (если, так сказать, объяснить это просто) для того, чтобы создать такой кетоз, который обладает, условно говоря, противосудорожной активностью. Да? Александра Кузнецова, невролог, руководитель Центра детского инсульта ГБУЗ «Морозовская ДГКБ ДЗМ», м.н.с. ГБУЗ НПЦ им. З.П. Соловьёва ДЗМ: Да. Марьяна Лысенко, Герой Труда РФ, директор МКНИЦ Больница 52: Понятно, что это один из методов. Но очень важно здесь говорить о том, что попытка самостоятельно перейти к такого рода лечебным практикам, а это именно лечение заболевания, то мы очень не рекомендуем. Александра Кузнецова, невролог, руководитель Центра детского инсульта ГБУЗ «Морозовская ДГКБ ДЗМ», м.н.с. ГБУЗ НПЦ им. З.П. Соловьёва ДЗМ: Да. Ни в коем случае не должны делать. Марьяна Лысенко, Герой Труда РФ, директор МКНИЦ Больница 52: Потому что здесь очень важно понимать причину, понимать соотношение, понимать общее состояние здоровья человека, в том числе и взрослого человека. Потому что ряд других заболеваний будет являться абсолютным противопоказанием для такого вида терапии. Лекарственные препараты. Огромное множество. Понятно, что все равно определяющим будет доктор. Но вот есть ли место на сегодня диагнозу, вернее, состоянию, при котором мы говорим, что: фармакотерапия все, зашла в тупик, человек резистентен. И мы будем предлагать какие-то альтернативные методики ровно потому, что препараты не работают. Или на сегодня их такой спектр, что, в общем, до того, как сформулировать фармакорезистентность этих процессов. Ну, в общем, мы не дотягиваем, да? Уже и за счет просто широты возможностей. Алла Гехт, невролог, директор ГБУЗ НПЦ им. З.П. Соловьёва ДЗМ, д.м.н., профессор, член-корр. РАН: Конечно, противоэпилептической терапии уже почти 200 лет. И, конечно же, очень много препаратов сейчас. И я хочу сказать, что они почти все зарегистрированы в нашей стране, и в том числе нового поколения, последнего поколения. И каждому пациенту, естественно, подбирается терапия индивидуально. И вот здесь я бы хотела подчеркнуть, что, конечно, опять-таки необходима мультидисциплинарная команда. Почему еще очень важна консультация психотерапевта или психиатра? Потому что ряд этих препаратов усиливают тревогу. Ряд этих препаратов усиливают другие особенности. И мы должны, безусловно, подбирать препараты индивидуально. Действительно, в 70% случаев нам удается при правильно подобранной терапии и, что очень важно, при комплаентности больного. Потому что для того, чтобы препарат помогал, его надо принимать. Понимаете? Это вот такая особенность. Марьяна Лысенко, Герой Труда РФ, директор МКНИЦ Больница 52: Любого вида терапии. Алла Гехт, невролог, директор ГБУЗ НПЦ им. З.П. Соловьёва ДЗМ, д.м.н., профессор, член-корр. РАН: Да. Но в эпилептологии это особенно важно. Потому что пропуск одного-двух приемов может привести к очень тяжелым последствиям. Потому что возобновление приступов на фоне ремиссии, как правило, усугубляет течение. Поэтому при регулярном правильном приеме до 70% всех пациентов могут не иметь приступов. Или иметь очень редкие приступы, которые, ну, конечно, идеальная ремиссия, но там приступы раз в год, раз в два года, конечно же, хуже, чем ремиссия, но они, в принципе, позволяют больному вести достаточно адекватный образ жизни. Марьяна Лысенко, Герой Труда РФ, директор МКНИЦ Больница 52: Алла Борисовна, а сколько современный уровень препаратов позволяет сохранить качество? Просто существует мнение о том, что любая терапия, направленная на лечение эпилепсии. Это давно уже миф, но тем не менее он есть на просторах наших взаимоотношений, в том числе и в интернет-пространстве. Это препараты, которые вызывают такую: а) эмоциональность, нежелание вообще выходить за пределы своего жилища, невозможность работать. И так далее, и так далее, и так далее. И поэтому в части случаев фармакотерапию заболевания расценивают как: все! То есть теперь я буду таблетки, которые меня как личность совершенно заморозят. И зачем же тогда такая жизнь? Говорит, особенно молодой человек. И вот здесь очень важно объяснить, что это неправда. Алла Гехт, невролог, директор ГБУЗ НПЦ им. З.П. Соловьёва ДЗМ, д.м.н., профессор, член-корр. РАН: Это абсолютно неправда. Правильно подобранная терапия абсолютно позволяет человеку вести идеальный образ жизни. Ну, нормальный образ жизни. Правильно подобранная терапия позволяет учиться, создавать семью, работать, заниматься спортом. И вот части случаев как раз психотерапевт и психиатр нам в этом помогают. Потому что, к сожалению, бывают личностные установки. Бывает негативный опыт предшествующей терапии, которая назначена была не совсем правильно. И нам вместе с психологами и психиатрами, иногда с нейрохирургами приходится делать так, чтобы больной мог вести полноценную жизнь. Марьяна Лысенко, Герой Труда РФ, директор МКНИЦ Больница 52: Вы упомянули о нейрохирургах. И у нас в нашей постоянной рубрике «История болезни» как раз мы говорим о ситуации, когда понадобилась помощь нейрохирургов. Мы сейчас ее посмотрим, а потом продолжим. ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ Александр Калмыков, врач – анестезиолог-реаниматолог: Несмотря на обилие препаратов для лечения эпилепсии, около 30% людей являются фармакорезистентными. То есть их приступы не контролируются медикаментозной терапией. Эта категория пациентов долгое время не имела шансов на полноценную жизнь. Но сегодня такие шансы есть. В том числе и благодаря специализированной службе, созданной на базе Национального медико-хирургического Центра имени Пирогова. Голос за кадром: Отделение эпилептологии Пироговского центра является ведущим в стране. Самые современные методы предоперационной диагностики и круглосуточный мониторинг пациентов помогают найти тот очаг в мозге, который запускает патологическую активность. Удаляя его, хирург избавляет больного от приступов эпилепсии. Это уникальная служба была организована здесь более десяти лет назад врачом-нейрохирургом Андреем Александровичем Зуевым. Александр Калмыков, врач – анестезиолог-реаниматолог: Андрей Александрович! Вот так, простыми словами, чтобы зрителю было понятно: как проходит такое вмешательство хирургическое? Андрей Зуев, заведующий Центром нейрохирургии ФГБУ «НМХЦ им. Н. И. Пирогова» Минздрава России, д.м.н., доцент: Это очень похоже на удаление опухоли мозга. Да, опухолями мозга занимаются уже достаточно давно. И мы пришли в хирургию эпилепсии из нейроонкологии. Единственно, в нейроонкологии мы видим опухоль и понимаем, где ее границы. А в эпилепсии мы видим кусок коры головного мозга, который ничем не отличается от рядом расположенного здорового. И вот здесь, конечно, нейронавигация, нейрофизиологический мониторинг нам очень помогают выявить этот участок плохо работающей коры мозга и произвести резекцию. Резекция всегда проводится с соблюдением основных принципов нейрохирургии: «не навреди». Да. Сделай так, чтобы хуже не стало. Соответственно, мы должны выявить все функциональные зоны на мозге, понять, как они питаются, какими сосудами. Сохранить эти сосуды, сохранить функциональную зону, но при этом удалить точку болезни. Голос за кадром: Функциональная зона мозга – это область коры, которая отвечает за выполнение той или иной функции. Наиболее часто очаг эпилепсии располагается рядом с речевой зоной. Поэтому прямо во время операции хирург будит пациента, чтобы в процессе разговора с ним точно отметить границы удаляемого участка и быть уверенным, что под скальпель не попадает отдел, отвечающий за способность говорить. Андрей Зуев, заведующий Центром нейрохирургии ФГБУ «НМХЦ им. Н. И. Пирогова» Минздрава России, д.м.н., доцент: Сейчас начинается этап речевого тестирования. Будут даваться задания речевые. А мы в этот момент будем картировать кору. Поехали! Александр Калмыков, врач – анестезиолог-реаниматолог: Скажите, а вот технология хирургическая, это только взрослая или детская тоже? Андрей Зуев, заведующий Центром нейрохирургии ФГБУ «НМХЦ им. Н. И. Пирогова» Минздрава России, д.м.н., доцент: Мы занимаемся у себя в Центре пока только взрослыми. Но с 2026 года, я надеюсь, мы начнем заниматься и детской хирургией. Чем раньше проведена хирургия эпилепсии, тем лучше. И сейчас все-таки мы будем стараться смещать акценты в сторону детского возраста. Александр Калмыков, врач – анестезиолог-реаниматолог: Огромное спасибо за интересный и содержательный рассказ. Ну а нам пора пообщаться с одной из ваших пациенток, которая уже прошла этот непростой путь хирургического лечения эпилепсии. Спасибо огромное! Андрей Зуев, заведующий Центром нейрохирургии ФГБУ «НМХЦ им. Н. И. Пирогова» Минздрава России, д.м.н., доцент: Спасибо! Голос за кадром: Первый приступ эпилепсии произошел у Нелли, когда девочка была в первом классе. С тех пор более 20 лет врачи пробовали ей помочь, но лекарства не давали никакого эффекта. В 2024 году Нелля приехала из Саранска в Москву на операцию, и с тех пор у нее не было ни одного приступа. Александр Калмыков, врач – анестезиолог-реаниматолог: Здравствуйте, Нелля! Нелля Алькаева: Здравствуйте! Александр Калмыков, врач – анестезиолог-реаниматолог: Как вы узнали о Центре? Как вы пришли сюда? Как вас проконсультировали? В двух словах. Нелля Алькаева: Я помню прекрасно тот день, когда я проснулась в 8 утра. У меня уже было пять приступов. И просто я просыпаюсь в отчаянии. В Telegram вбиваю: «эпилепсия». Выходит чат. Я в него вступаю. И просто оттуда я получила абсолютно всю информацию: что здесь вот такое существует, что делают операции. Александр Калмыков, врач – анестезиолог-реаниматолог: С хирургического вмешательства, сколько уже прошло времени? Нелля Алькаева: Ну, примерно больше года. Александр Калмыков, врач – анестезиолог-реаниматолог: Больше года уже? Нелля Алькаева: Да. Александр Калмыков, врач – анестезиолог-реаниматолог: Качество жизни поменялось? Нелля Алькаева: Значительно. Потому что я раньше не могла себе, например, позволить что-то свободно делать. Я начала выступать в стендапе, там у нас в местном. Александр Калмыков, врач – анестезиолог-реаниматолог: Да? То есть даже вот так? Нелля Алькаева: Да. Александр Калмыков, врач – анестезиолог-реаниматолог: Я знаю, что вы ведете такую активную волонтерскую деятельность, распространяя информацию о методах лечения. И в Telegram-канале специализированную ведете. Активную такую позицию занимаете, да? Нелля Алькаева: Да. Мы взаимодействуем даже с врачами. Снимаем с девочками прямые эфиры. Очень много вообще полезной информации добывается, читается. Потому что в свое время мне помогли информацией. И я поняла, что это некая такая миссия, долг – помогать людям. Александр Калмыков, врач – анестезиолог-реаниматолог: Все правильно абсолютно делаете. Андрей Александрович уже ждет нас, чтобы проконсультировать, посмотреть вас. Выполнить такой контрольный визит. Пойдемте? Нелля Алькаева: Пойдемте. Александр Калмыков, врач – анестезиолог-реаниматолог: Пойдемте. Андрей Зуев, заведующий Центром нейрохирургии ФГБУ «НМХЦ им. Н. И. Пирогова» Минздрава России, д.м.н., доцент: Присаживайтесь! Мы с вами встретились после операции. Наша задача – сейчас понять, удалось нам избавиться от заболевания или нет. А для этого надо будет сделать видео-ЭЭГ мониторинг и МРТ. И по результатам данных обследований, мы с вами все посмотрим, оценим и примем какие-то решения. Голос за кадром: На данный момент статистика говорит о том, что примерно у 80% прооперированных пациентов приступы эпилепсии проходят полностью. У оставшихся 20% они могут оставаться, но их количество значимо уменьшается. Андрей Зуев, заведующий Центром нейрохирургии ФГБУ «НМХЦ им. Н. И. Пирогова» Минздрава России, д.м.н., доцент: На МРТ головной мозг выглядит абсолютно хорошо. Никаких очагов ишемии. Все значимые участки мозга выглядят достаточно хорошо. И по данным видео-ЭЭГ мониторинга у нас тоже все хорошо. Никаких разрядов, никаких вспышек эпиактивности. Соответственно, учитывая, что у вас уже так долго нет приступов, мы можем сказать, что мы вас вылечили от эпилепсии. Марьяна Лысенко, Герой Труда РФ, директор МКНИЦ Больница 52: Сегодня не модно скрывать свои диагнозы, там у молодежи. Но тем не менее есть много взрослых людей, есть много детских, даже не детских, а проявлений родительской опеки: когда люди считают, что об этом диагнозе не нужно никому рассказывать. Это должно остаться внутри взаимоотношений с доктором. Об этом никто не должен знать. И мне кажется, что это очень неверный подход. Потому что об этом диагнозе должны знать и педагоги в части случаев, и работодатель. Здесь очень важно говорить о том, что это совершенно не тот диагноз, который приводит на современном этапе развития медицины к заниженным результатам в том или ином виде деятельности человека в его развитии. Это просто диагноз, на который нужно обратить внимание в ситуации какой-то критической. И вот об этом давайте в конце нашей программы поговорим. Софья Попова, психиатр, научный сотрудник Кризисного (суицидологического) отдела ГБУЗ НПЦ им. З.П. Соловьёва ДЗМ: Мы все люди абсолютно разные. И наша задача – себя принимать со всеми своими проявлениями. Да, мы все выглядим по-разному. У нас у всех разные способности – физические, умственные и так далее. Для нас абсолютно нормально в обществе себя за них не винить. И если мы представим, допустим, болезнь как определенное состояние, просто требующее определенного обращения с самим собой, станет намного проще. Потому что это не какие-то проявления, которые делают человека хуже, чем он есть, или вообще делают его каким-то. Это просто одна из его особенностей, с которой надо правильно обращаться, так же как и со всеми остальными своими характеристиками. И чем больше человек пытается обратить на это внимание, сделать на этом акцент, тем выше вероятность, что собственно его ситуация в моральном плане в первую очередь будет становиться хуже. Потому что понятие стигматизации, когда человек сам себя клеймит, считает себя каким-то неправильным, либо окружающие как бы пытаются ему об этом намекнуть, она способствует развитию психических расстройств довольно выраженно. Приводит человека к более глубокому уровню депрессии, если он в итоге к нам обращается. Ему тяжелее с этим справиться. И у него меньше вероятность выйти в ремиссию, потому что, опять же, когда мы думаем о себе плохо, когда нам постоянно кажется, что с нами что-то не так, это даже с гормональной точки зрения: у нас выделяется кортизол, у нас выделяется адреналин. Наш гормональный фон изменяется постоянно, за счет чего нам просто тяжелее адаптироваться в любой ситуации. Вот даже биохимия просит нас относиться к себе хорошо. Поэтому я думаю, что каждый человек должен знать о том, что что бы с ним там ни происходило, он всегда должен относиться к себе как к ценности. И давать соответствующее обращение как к себе, так и к окружающим, которые тоже столкнулись с проблемами. Марьяна Лысенко, Герой Труда РФ, директор МКНИЦ Больница 52: Алла Борисовна? Алла Гехт, невролог, директор ГБУЗ НПЦ им. З.П. Соловьёва ДЗМ, д.м.н., профессор, член-корр. РАН: Я полностью согласна с Софьей Баяровной. И часто говорю пациенту: «Ну, хорошо. У одного человека в таблетнице лекарства от болезни печени. У другого еще от чего-то. У вас такое лекарство. Это же не делает вас хуже». Вы абсолютно правы: работодатель должен знать во многих случаях. Но это тайна, которую, если больной не хочет, чтобы это было разглашено, работодатель не имеет права разглашать. Но он должен создавать условия. Ну, например, это может быть при определенных формах эпилепсии, исключение ночных дежурств. Мы знаем, наверное, 90% профессий, даже наша вот врачебная профессия: есть люди, которые не дежурят. Ну и совершенно они от этого не являются худшими специалистами. Правда? И, соответственно, таких примеров можно привести огромное количество. Да, конечно, пациенту или человеку, живущему с эпилепсией, работа на высоте противопоказана. Ну какой процент людей в популяции работают на высоте? Ну, он просто мизерный. Поэтому должны быть правильная политика, правильная тактика работы, обращения с этими людьми. И, конечно же, это абсолютно адекватные члены общества. Марьяна Лысенко, Герой Труда РФ, директор МКНИЦ Больница 52: Александра Андреевна? Александра Кузнецова, невролог, руководитель Центра детского инсульта ГБУЗ «Морозовская ДГКБ ДЗМ», м.н.с. ГБУЗ НПЦ им. З.П. Соловьёва ДЗМ: Да, я тоже хотела бы добавить. Как вы абсолютно верно сказали, есть еще стигматизация педагогов. Не должно быть изменения отношения со стороны учителя. Я хочу сказать, что эпилепсия не всегда связана с интеллектуальными нарушениями. Это абсолютно обычные дети, которым надо помочь. Когда мы видим, например, ребенка со слабым зрением, мы ему помогаем, мы его сажаем за первую парту. Если мы видим, что ребенок хромает, мы ему помогаем подняться по лестнице. Этим детям тоже нужна помощь. Но она не должна быть как бы снисходительной или какой-то вот стигматизированной. У педагогов, вне зависимости от того, на его глазах это впервые или не впервые, один и тот же алгоритм действий: уложить ребенка в безопасную позицию, вызвать скорую помощь, позвонить родителям. То есть как бы независимо от того, знают они или нет, в любом случае педагог должен оказать только первую помощь. Он не должен там какие-то врачебные решения принимать, когда он знает о диагнозе. Там, например, таблетки какие-то засовывать. Ничего не меняется. Просто главное, чтобы наше отношение к этим детям не менялось. Марьяна Лысенко, Герой Труда РФ, директор МКНИЦ Больница 52: Спасибо большое за интересную беседу! А мы продолжаем нашу программу нашей традиционной рубрикой «Полезно», где мы даем несложные советы для полноценной и здоровой жизни. ПОЛЕЗНО Когда гиалоурановая кислота на самом деле увлажняет? Голос за кадром: Гиалуроновую кислоту часто называют «царицей косметологии». Это вещество считается идеальным ингредиентом для любого типа кожи лица. Где она должна находиться, чтобы лицо выглядело молодо и свежо? Алёна Девятова, дерматовенеролог: Гиалуроновая кислота содержится естественным образом в нашей коже. Она удерживает влагу. Но важно понимать: наша кожа состоит из нескольких слоев. Верхний слой кожи – эпидермис, защитный наш слой. Это то, на что мы наносим большую часть косметики. И практически вся эта косметика задерживается именно в роговом слое эпидермиса, то есть в самом-самом верхнем слое. Под эпидермисом находится дерма. Это уже слой кожи, в который косметика не попадает. В котором находятся сосуды, коллаген, эластин и гиалуроновая кислота. Почему это так важно? Потому что именно здесь кроется ответ на вопрос: что же нам нужно делать с гиалуроновой кислотой, чтобы получить эффект от нее. Гиалуроновая кислота содержится у нас только в дерме. В эпидермисе ее нет. Почему это важно? Я сама сталкиваюсь очень часто с заблуждениями, которые я слышу даже от своих пациентов, что крем с гиалуроновой кислотой, ну практически может им заменить процедуру биоревитализации. К сожалению, это абсолютно не так. Если мы будем колоть гиалуроновую кислоту в дерму, именно тогда мы будем получать идеальный результат от нее. Тогда у нас будет плотная, упругая, увлажненная кожа за счет выработки коллагена, за счет сохранения влаги в коже. Если мы будем наносить гиалуроновую кислоту на поверхность кожи, мы просто получим очень легкую, очень мягкую пленочку, которая будет удерживать влагу. Но этот эффект пропадет ровно после того, как мы смоем эту сыворотку или крем, который мы нанесли. Молекула гиалуроновой кислоты достаточна большая. Проникнуть в кожу она не может. Она даже не проникнет в роговой слой эпидермиса, она останется лежать на поверхности. Будет эффект ощущения такой приятной бархатистой кожи, но не более того. Существует три наименования гиалуроновой кислоты, которые вы можете встретить в сыворотке или в креме, вы увидите их сейчас здесь, которые будут лежать пленочкой. Есть всего один ингредиент – это гидролизованная гиалуроновая кислота. Она, можно сказать, как порезана на маленькие кусочки, она может проникнуть чуть более глубоко, но ей нужны системы доставки. Это достаточно дорогой ингредиент в косметике. И специально охотиться за ней нет никакого смысла. Увлажнения хорошего от поверхностного нанесения гиалуроновой кислоты мы не получим. Гораздо лучше, гораздо большего эффекта мы достигнем, если в креме мы найдем старый добрый глицерин или другие увлажнители. Что же делать? Искать крем с гиалуронкой или выкидывать? Ни то и ни другое. Мы не ищем специально сыворотку с гиалуроновой кислотой. Мы не ищем крем с гиалуроновой кислотой. Мы не рассчитываем, что это избавит нас от морщин или повысит увлажнение кожи. Но и избегать этого компонента не стоит. Если у нас будет хороший крем, в составе которого будет несколько увлажнителей, включая гиалуроновую кислоту, это будет замечательный выбор для того, чтобы поддержать увлажнение кожи. ПОЛЕЗНО Как читать состав продуктов? Где скрываются сахара и трансжиры? Голос за кадром: Обращаете ли вы внимание на состав готовой еды, которую вы покупаете? О чем может рассказать этикетка и что утаить? Татьяна Залетова, диетолог, заведующая дневным стационаром клиники «ФИЦ питания и биотехнологии и безопасности пищи»: Самое главное правило: то, чего больше, всегда указывается первым. Поэтому даже если на этикетке или рекламе обещают какие-то суперсвойства, но первыми вы видите продукты, которые сложно назвать полезными, то от таких продуктов пищевых лучше отказаться. Голос за кадром: Сахар добавляют во многие продукты. Но его далеко не всегда указывают в составе. Слова «глюкоза», «фруктоза», «патока», «сироп», «концентрированный фруктовый сок» или его «экстракт» говорят о высоком содержании сахара. Татьяна Залетова, диетолог, заведующая дневным стационаром клиники «ФИЦ питания и биотехнологии и безопасности пищи»: Если это стоит первым, вторым или третьим наименованием в составе, то желательно эти продукты либо не употреблять, либо хотя бы понимать, что это сладкий продукт и, скорей всего, это десерт. И может оказать влияние на уровень глюкозы крови, если есть какие-то проблемы с этим, либо на вес, если человек контролирует свой вес или пытается его снижать. Голос за кадром: Есть еще один способ понять, сколько сахара содержит продукт. Татьяна Залетова, диетолог, заведующая дневным стационаром клиники «ФИЦ питания и биотехнологии и безопасности пищи»: Там помимо состава написано: количество углеводов и из них сахара. Так вот: если «из них сахара» – больше пяти-шести грамм на 100 грамм продукта, то это уже тоже достаточно высокосладкий продукт. И скорее десерт, нежели чем продукт для регулярного рациона питания. Голос за кадром: Сахар могут содержать соусы, готовые салатные заправки, различные колбасные изделия, мясные полуфабрикаты, консервы и обезжиренные молочные продукты. Татьяна Залетова, диетолог, заведующая дневным стационаром клиники «ФИЦ питания и биотехнологии и безопасности пищи»: 10% от суточной калорийности рациона, который мы рекомендуем в качестве простых углеводов, – они очень зависят от комплекции, возраста и физической нагрузки человека. Но в целом это от 100 до 300 ккал. Если это мерить, например, в чайных ложках сахара, то это где-то до пяти-шести ложек. В целом это достаточно много. Голос за кадром: При покупке готовых продуктов, особенно в ресторанах быстрого питания, нужно обращать внимание, есть ли в блюдах трансизомеры жирных кислот. Татьяна Залетова, диетолог, заведующая дневным стационаром клиники «ФИЦ питания и биотехнологии и безопасности пищи»: Трансизомеры жирных кислот – это основной фактор риска сердечно-сосудистых заболеваний. И именно высокое количество трансизомеров жирных кислот в готовой еде и ресторанах быстрого питания привело к тому, что инфаркты и инсульты значительно помолодели. Голос за кадром: Трансизомеры жирных кислот вредят нервной системе и увеличивают риск раннего развития деменции и болезни Альцгеймера. Но как понять, что в продукте содержатся трансизомеры жирных кислот? Татьяна Залетова, диетолог, заведующая дневным стационаром клиники «ФИЦ питания и биотехнологии и безопасности пищи»: Если их содержится там больше двух грамм, то это обязаны заявлять на упаковке. Если же меньше, то обязаны далеко не всегда. Поэтому нужно обращать внимание на состав. В составе не должно быть гидрогенизированных масел. Прям вот этого сложного слова нужно избегать. Если же вы едите где-то в ресторанах быстрого питания, иногда и не быстрого питания, старайтесь избегать фритюра и продуктов, пережаренных в масле. Это основной источник трансизомеров. Трансизомеры жирных кислот содержатся в первую очередь в маргарине и спредах плохого качества. То есть это магазинная выпечка, печенье, торты – все то, что по рецептуре может содержать маргарин. Поэтому, если он есть в составе, тоже старайтесь эти продукты не покупать. Голос за кадром: При покупке готовой еды также обращайте внимание на количество соли. Татьяна Залетова, диетолог, заведующая дневным стационаром клиники «ФИЦ питания и биотехнологии и безопасности пищи»: Иногда это отдельно написано на упаковке. Иногда просто соль в составе. И опять-таки, если соль – это второй, третий или четвертый в списке продукт в составе, то лучше отказаться от их употребления. И помните о том, что если вы едите изначально соленые продукты, то в этот день от употребления добавочной соли лучше воздержаться. Голос за кадром: А что же важно знать о различных Е добавках? Стоит ли их пугаться? Татьяна Залетова, диетолог, заведующая дневным стационаром клиники «ФИЦ питания и биотехнологии и безопасности пищи»: Полезные продукты: консерванты, витамины тоже шифруются как пищевая добавка и тоже имеют маркировку Е. Но бояться этого не нужно. Все консерванты, которые добавляются в еду, разрешены к использованию, тщательно проверяются. И в том составе, в котором они содержатся, абсолютно точно не влияют на наше здоровье. Голос за кадром: Выбирайте продукты с наименьшим составом ингредиентов. Чем их меньше, тем безопаснее еда.