Виктор Лошак: Это «Очень личное» – программа о правилах, о профессионализме, о чувствах. Наш гость – писатель, ректор Литературного института имени Горького Алексей Варламов. Мы поговорим с ним не только о его известных книгах – романе «Одсун» и биографии Булгакова в серии ЖЗЛ, но и о ситуации в российском писательском сообществе. Алексей Николаевич, я хотел бы начать наш разговор с вашего, на мой взгляд, самого значительного романа. Это роман «Одсун». Который переводится, как «Депортация». Название, да? «Выселение». Неожиданный материал, исторический: судетские немцы. Вообще судеты. Почему вы взялись за эту тему? Где вы с этим столкнулись? Потому что я думаю, что кроме литературного открытия – для многих читателей, для меня, например – это в том числе и историческое открытие. Потому что, ну, я знал, что было выселение сначала чехов, потом немцев, но не знал ни масштабов, ни тех трагедий, которые это сопровождали. Алексей Варламов: Я тоже этого не знал. И это тот случай, когда не человек находит тему, а тема находит автора. Так получилось, что я несколько лет тому назад был в Чехии, в Праге, на книжной ярмарке. И вот предложили просто поехать в совершенно неведомый мне город Есеник, где-то там, на краю Чехии и на границе с Польшей. И поскольку я человек такой любопытный и мне интересно путешествовать, вот я туда поехал. И провел там несколько замечательных дней. Там очень красивая природа. Там замечательные эти маленькие чешские деревни, города. Все очень такое культурное, уютное. Мы жили в доме православного священника, который нас принимал. И все было очень хорошо. И только в самом конце, когда мы уже уезжали, я там был с женой, то матушка, жена этого священника, хозяйка дома, которой мы стали говорить: «Как у вас здесь прекрасно! Какой у вас дом! Как вы здесь чудесно живете!» Она вскользь обронила, что: «Да, хорошо. Только мне в этом доме страшно». Я говорю: «А почему страшно?» «А потому, что здесь повесился немецкий судья». «Какой судья? Почему повесился?» «Ну вот, повесился». Она даже не стала про это говорить. И как-то вот этот вот судья меня зацепил. И я уже когда вернулся в Москву, я стал эту историю копать. И выяснилось, что тот городок, где я жил и все это принимал за чистую Чехию, это на самом деле судетские немцы там жили всю жизнь, жили на протяжении семи веков. И это был немецкий город. И все, чем я восхищался, – это была немецкая архитектура. И вот эти немцы жили там до 1945 года. А потом, в 1945 году, после окончания Второй мировой войны, чехи действительно их очень жестко выселили. И вот это выселение, оно на чешском языке называлось словом «odsun», то есть депортация, изгнание, выселение. И, собственно говоря, вот почему-то так запала мне вся эта история, что я стал ее копать. И плюс там была еще очень интересная встреча с греком, что тоже меня поразило. Да вот, посреди этой там Чехии – судеты, неважно. Грек откуда взялся? Оказалось, там была греческая колония. Почему греческая колония? Потому что тогда же, после Второй мировой войны, когда вот эта местность опустела, всех немцев выгнали, а чехи не могли ее заселить физически, их было не так много, то стали завозить туда греков. Потому что в это же время в Греции шла своя гражданская война. И вот эти греки стали тут жить. И вот история этих людей, которых перемещали, перевозили. Причем грек, с которым мы познакомились, он рассказывал, что ему было четыре годика, когда его увозили. А у него был родной брат, которому было два годика. Но брат, – говорит, – по дороге не доехал до места, умер. Я говорю: «А почему брату нельзя было оказать медицинскую помощь?» Да, так прикинул: ну вот они едут из Греции. А чо там у нас? Албания, Югославия, Венгрия. Ну можно же там... Говорит: «Нельзя было остановить машину, потому что Тито поссорился со Сталиным, и через Югославию надо было ехать очень быстро, без остановок». И вот я стал думать. Да, такая «слезинка» Достоевского. Что вот есть вот большая политика, есть Тито, есть Сталин или там Черчилль, Рузвельт. Они делят, кромсают Европу. И есть маленький мальчик, двухлетний грек, который помер, потому что вот Тито поссорился со Сталиным. Виктор Лошак: Ну, у вас есть и глобальный такой вывод. Вы пишите, что в 1938 году, если бы Чехия не согласилась на договор с Германией, Чехия могла бы спасти мир от Второй мировой войны. Алексей Варламов: Ну, я бы единственно, что сделал бы правку: это не я пишу, это мысли моего героя. Думаю, достаточно обывательские. Думаю, что если мы сейчас позовем сюда какого-то профессионального историка, то он убедит нас в том, что так просто все не бывает. Да вот Чехия согласилась – война началась. Чехия не согласилась – война не началась. Наверняка, исторические законы и правила действуют на каком-то более глубоком уровне. Но с обывательской точки зрения, а мне очень важно, что мой роман написан от первого лица, и мой главный герой – он обыватель. То есть все, что он говорит, не надо отождествлять ни с авторской позицией, ни с какими-то прописными истинами. Это взгляд маленького человека, который стонет от того, что он попал в исторический катаклизм. И он соотносит два катаклизма: вот тот, который был тогда, и тот, который, в общем, разворачивается сейчас. Потому что тема конфликта российско-украинского – она тоже в этом романе является очень важной. Не то чтобы я провожу прямо две параллели, но идея вот этого перемещения народов и конфликта народов, которые много веков делят общую территорию, каждая считает ее своей. Вот как это складывается, как это бывает – повторяю: глазами маленьких людей – вот это мне было важно сказать. Виктор Лошак: Ну вот, я хотел некую цитату вашу. Но теперь я понимаю, что это вы подчеркиваете мировоззрение своего героя. Он говорит, что «меня влечет к истории и одновременно от нее воротит. У меня такой характер: мне ничего не нравится – ни социализм, ни коммунизм, ни советская власть, ни антисоветская». Это можете сказать вы? Или может сказать ваш герой? Алексей Варламов: Все-таки герой. Я не то что хочу за него спрятаться. Но когда ты пишешь от первого лица, тут есть очень такой большой соблазн у любого читателя или критика отождествлять точку зрения главного героя и точку зрения автора. Это все-таки не совсем так. И вот мне важно показать такого анархиствующего обывателя, которому действительно не нравится никакая власть, не нравится никакой порядок. И мне кажется, таких людей довольно много. И глазами такого человека посмотреть на мир, в котором мы живем, – вот это была моя писательская цель, если угодно. Виктор Лошак: Ну, можно я тогда вам задам вопрос, связанный с технологией писательского труда? Вы говорите то, что это его взгляд, а не взгляд автора. Но, с другой стороны, у вас присутствуют совершенно конкретные люди: там ваши сокурсники, с которыми вы учились. Это конкретные люди. Я не знаю. Розмари Ди Карло из американского посольства – совершенно конкретный человек. То есть вы допускаете смешивать конкретных людей реальных и некую фантасмагорию вокруг автора? Алексей Варламов: Да, конечно, допускаю. Мне кажется, книги надо писать так, чтобы было интересно. А что касается однокурсников. Ну, тут бы я не стал утверждать, что там вот напрямую я брал и механически переносил своих однокурсников в свой роман. Все-таки это тоже художественные образы. Да, я могу сказать, что у них есть какие-то прототипы. Но герой и прототип, подлинный человек – это нелинейная связь. Розмари Ди Карло – это чистая правда. Вы, кстати, первый человек, который обратил внимание на эту Розмари. Потому что она мне очень дорога. Розмари Ди Карло – это действительно фактический персонаж. Реальный. Она работала в американском посольстве. Виктор Лошак: ...советник посольства по культуре. Алексей Варламов: Да, по культуре. Атташе по культуре. Она работала. А сейчас она, по-моему, ни больше ни меньше, чем зам Генерального секретаря Организации Объединенных Наций. Виктор Лошак: Абсолютно точно. Алексей Варламов: Я бы очень хотел, чтобы этот роман до нее дошел. Она хорошо владеет русским языком. И чтобы она о себе прочитала. Хотя и про нее я много нафантазировал. Понятно, что ее роль в судьбе моих героев была вовсе не такая, какой была ее реальная роль. Хотя об этой роли, может, мы ничего и не знаем. Виктор Лошак: А почему ваш герой считает, что одна из причин конфликта на Украине – это украинский язык? Алексей Варламов: Ну, так ему кажется. Ему кажется, что украинский язык очень красив, певуч и мелодичен, когда они поют песни, когда они рассказывают анекдоты или просто говорят между собой. Но для русского уха, когда украинский язык становится вот таким вот деловым, официальным языком, многие слова звучат очень смешно, звучат пародийно. И с этим ничего нельзя поделать. Это тоже взгляд обывателя. Виктор Лошак: Ну, сквозь украинскую тему очень мощно пробивается автор. Алексей Варламов: Ну, наверное, автор пробивается везде. Понятно, что свои уши ты не спрячешь. Но единственное, что я бы хотел сказать, что уж если искать автора, то его надо искать не только в одном герое, но и в других персонажах тоже. Автор все равно рассыпан по этой книге. Больше того, чтобы специально вот не ставили знак равенства между героем и автором, я автора вывел. Как вот слово «камео» – да, есть. Вот там вот есть ректор Литературного института. Вот он появляется на страницах романа. Вот если вам нужен автор – это ректор Литературного института. Виктор Лошак: А вообще, вы вот даже устами героя есть целый ряд радикальных политических оценок. Вы этого не боитесь? Алексей Варламов: Вы знаете, я отчасти этого боялся. У меня с этим романом произошла такая история, что я начал писать его давно. Вот я был в этом Есенике, это было там в 2017 или в 2018 году. И как только я приехал, я говорю: меня так чего-то ударила эта история, что я сел и стал ее писать. Я писал ее долго. Я ни один из своих романов не писал так долго, как этот. И закончил... Виктор Лошак: Долго – это сколько? Алексей Варламов: Ну, лет пять, наверное. Виктор Лошак: Лет пять? Алексей Варламов: Да-да-да. Я все-таки обычно быстрее пишу. Вот. И я его закончил... Виктор Лошак: Но украинский конфликт вы заканчиваете посткрымской ситуацией. Алексей Варламов: Действие моего романа, современная часть происходит в 2018 году. Она заканчивается во время чемпионата мира по футболу. Да, вот 2018 год. И закончил я этот роман где-то к началу 2022 года. И потом, когда случились события 2022 года, то у меня возникло, не то что я испугался. Я просто подумал, что мой роман опоздал. Что он потерял свою актуальность, потому что история пошла по другому пути. Я, в общем, решил его задвинуть в какой-нибудь долгий ящик. И ну просто пусть останется вот мой такой роман. Может, кто-нибудь когда-нибудь потом его найдет. И потом так получилось, я рассказывал эту историю много раз: этот роман по ошибке, я отправлял письмо совершенно далекому человеку, и я по ошибке прикрепил этот файл. И он мне говорит: «Вы послали мне другое». И тут меня обуял такой мистический ужас, что я выпустил свой роман, и этот человек (я плохо его знал), он может с ним делать все что угодно: он может его выложить в Сеть, украсть, еще как-то. И я подумал, что это знак: что моим героям не хочется сидеть в этой бочке. Они бьются наружу: «Давай, выпускай нас». И тогда я отправил его в издательство. И он был опубликован. Ну и, в общем, действительно у него была вот такая удачная издательская и читательская судьба. И было много там и тиражей, и допечаток. И очень много откликов, самых разных – и хвалебных, и ругательных. И били меня и справа, и слева. И в чем только ни обвиняли. Но главное, что роман читают. А что писателю еще надо? Виктор Лошак: Ну, меня тоже одно место в размышлениях вашего автора тоже задело. Когда вы пишите, что вы о Горбачеве: глупый мышонок. Для меня... Алексей Варламов: Нисколько не сомневаюсь. Но я думаю, что нелюбовь обывателя к Горбачеву и к Ельцину – она абсолютно психологически понятна. Сам я в данном случае под этими словами не подписался бы. Мне кажется, что давать такие плоские, примитивные оценки политическим героям. Ну просто они все сложнее. Но это именно мне хочется показать взгляд обывателя, который хочет все упростить. Который хочет представить мир в таком черно-белом цвете. И для нас, мне кажется, к сожалению, это очень такая тенденция популярная. Виктор Лошак: Мне показалось, что это обыватель, травмированный началом девяностых годов? Алексей Варламов: Конечно. Конечно, травмированный. Я показываю как раз судьбу своего героя, который поначалу очень радовался перестройке. И ходил и орал: «Долой КПСС!» и был счастлив, что вся эта махина рушится. А потом она обрушилась на его голову, и он стал вопить. Психологически все это понятно. Виктор Лошак: Так мы увлечемся этой книгой, и зритель подумает, что вы написали одну книгу. А вы написали очень много и очень интересных книг. Целую серию ЖЗЛ: «Распутин», «Пришвин», «Шукшин». Алексей Варламов: «Булгаков», «Розанов», «Алексей Толстой». Виктор Лошак: Ну и «Булгаков». «Булгаков» – особенно известная книга. Вам, кстати, не тесно в рамках ЖЗЛ? Алексей Варламов: Вы знаете, это сложный вопрос. У меня же как с ЖЗЛ получилось? Я не думал, что я буду вот профессионально заниматься всеми этими вещами. Просто поскольку я тогда работал в Московском университете и делал академическую карьеру, чтобы не помереть с голоду, то мне надо было защитить диссертацию. Я написал диссертацию по творчеству Пришвина и издал эту диссертацию как монографию, вот биографию Пришвина в серии ЖЗЛ. И дальше, в общем, я не думал, что я буду работать в этом направлении. Но потом так получилось, что у меня кризис – не кризис, но у меня как-то перестала писаться моя собственная проза. Вот что-то у меня застопорилось. Я подумал: «Дай-ка я напишу». Все-таки отчасти биографию писать легче. У тебя уже есть сюжет. Ты просто должен вот там сидеть в архиве и честно раскладывать документы, и читателю показать своего героя. И «дай-ка я кого-нибудь напишу». У меня иногда спрашивают: «А почему у вас эти герои, а не другие?» Потому что, в отличие от художественного произведения, которые ты пишешь, я заранее с издательством договор не заключаю. Я пишу то, что я пишу. Потом приношу текст. А ЖЗЛ так писать нельзя. Потому что ты напишешь, а тебе скажут: «Извините». Нам этот герой либо не интересен, либо мы заказали другому. Поэтому сначала договор. И я им говорю: «Давайте я напишу Паустовского». Я до сих пор жалею, что я не написал. Потому что я очень люблю и думаю, это интересная фигура. И мне главный редактор издательства «Молодая гвардия» – был такой замечательный издатель, милостью Божией, потому что писателей-то много хороших, а издателей не так много – Андрей Витальевич Петров, Царствие ему Небесное, он говорит: «Ну что, Пришвин? Паустовский? Банально. Вы нам лучше напишите Алексея Толстого или Александра Грина». И вот тут для меня был очень интересный момент: я впервые почувствовал себя профессиональным писателем. Потому что до этого я был такой фрилансер: вот хочу, это пишу, хочу – другое. Рассказ, повесть, роман. А тут вот такие отношения: вот тебе заказ. Вот, хочешь – контракт, аванс, сроки. Пиши. Не хочешь – отдадим другому. И я подумал: «Попробую». Я никогда не пробовал так делать. Притом что, ладно, я писал Пришвина, он был мне интересен. К Грину? Ну, я читал, как все мы когда-то, «Алые паруса». Алексей Толстой был просто мне глубоко несимпатичен и неприятен, как человек, который предал высокие идеи белой эмиграции, вернулся в Советский Союз, стал тут таким сталинистом, лизоблюдом и подхалимом. И я подумал, что если я буду писать про него, то это будет такой памфлет. И вот когда я стал этим всем заниматься – сначала написал «Грина», потом «Алексея Толстого» – я понял, что мои изначальные представления об этих героях были настолько далеки от того, что они есть на самом деле, что я проделал какой-то огромный для себя путь. С «Алексеем Толстым» даже это было более выпукло, потому что в какой-то момент он меня победил: он меня перевербовал, он меня переубедил. Он показал мне, что в основе его поступков – сначала ненависти к большевикам, потом возвращение в Советский Союз – лежали какие-то очень глубокие мотивы, с которыми можно соглашаться или не соглашаться, но они у него были. Виктор Лошак: В ЖЗЛ есть место для фантазии? Алексей Варламов: С моей точки зрения – нет. Если только вы заранее не обговорите, что вот это мой домысел. Только так. Но выдавать домысел за правду ни в коем случае нельзя. В ЖЗЛ все очень четко: вот есть факты, и ты идешь по этой дорожке фактов. Поэтому, с моей точки зрения, в ЖЗЛ не может быть диалогов. В ЖЗЛ не может быть какой-нибудь такой цветастой фразы: «В это утро Алексей Николаевич проснулся в хорошем настроении и подошел к окну. Светило солнце», и так далее по одной единственной причине: вы не знаете, в каком настроении он проснулся, и светило солнце или не светило. Да вот, в мелочах надо соблюдать скрупулезную точность: как оно было. Виктор Лошак: Мне кажется, что очень значительная ваша работа в рамках ЖЗЛ – это «Булгаков». Я был знаком с Мариэттой Чудаковой, которая тоже занималась Булгаковым. Алексей Варламов: Это я тоже занимаюсь. А вот она занималась. Виктор Лошак: Да-да-да. Можете ли вы расшифровать ее фразу о том, что, готовя биографию Булгакова к изданию, она часть ее по каким-то причинам, ну не вскрыла или не захотела о ней говорить публично. Что имеется в виду? Его наркомания? Что? О чем идет речь? Алексей Варламов: Не знаю. Вот, могу предполагать. Я просто не помню, есть ли в ее книге описание вот этого его заболевания, которое с ним случилось во время работы земским врачом. Думаю, что есть. Я не думаю, что она это скрывала. В каком-то смысле он и сам это не скрывал, иначе он не написал бы рассказ «Морфий». Поэтому, может быть, она имела в виду что-то другое. И вообще, она написала превосходную книгу. И с Булгаковым ведь было как? Булгакова не я опять же предложил издательству. Это они мне сказали: «Вот вы нам написали несколько книг. И теперь мы хотим предложить вам написать биографию Булгакова. Многие хотят». Виктор Лошак: То есть Булгаков был наградой? Алексей Варламов: Да. Булгаков был наградой за предыдущие работы. Я говорю: «А зачем вам еще одна биография? Есть же Чудакова. Можно ее переиздать в ЖЗЛ». Они говорят: «Можем. Но нам это не очень интересно. Нам хочется свежего взгляда». И вот когда я писал Булгакова, передо мной встала очень сложная проблема, потому что про него уже очень много было написано. Помимо Чудаковой прекрасная книга Смелянского была: «Михаил Булгаков в Художественном театре». Были там и другие. Виолетта Гудкова писала. И еще. То есть это очень исследованная фигура. И это сложнее писать про человека, о котором много написано, чем делать какое-то открытие. И все-таки, ну поскольку опять же вот я чувствовал себя профессионалом, то я эту книгу писал, и во многом я стал полемизировать с Чудаковой. Потому что когда я уже сам стал влезать в фигуру Булгакова, то мне показалось, что в каких-то вещах Мариэтта Омаровна пыталась его судить. Вот ей что-то в нем не нравилось. Ей не нравилось, как он вел себя по отношению к Сталину в какие-то моменты. Ей не нравилось, что он написал пьесу «Батум». Еще что-то. И вот как бы в ее глазах Булгаков – это герой, который под конец жизни споткнулся, который вот как бы испачкал свои манжеты. И я с ней полемизирую. Я пытаюсь доказать... Виктор Лошак: Ну это и вам было легче писать? Это появлялась энергетика какая-то? Алексей Варламов: Ну конечно, когда от чего-то отталкиваешься, то это проще. Потом, она не в этой книге, но в других своих статьях она высказала такое смелое предположение, что жена Булгакова – третья жена, Елена Сергевна – была тайным осведомителем ОГПУ, не приводя никаких фактических доказательств. И я с ней тоже полемизирую. Потому что ну нельзя бросаться такими обвинениями, с моей точки зрения. Виктор Лошак: Еще раз возвращаясь к этой книге: вы поделили ее на три главы относительно его жен. Вот как бы вы роль его жен в его жизни определили? Вот коротко. Алексей Варламов: Ну, если очень коротко, то самой главной, конечно, была первая жена. Потому что она прожила с ним самый тяжелый период его жизни. И если бы не она, если бы не ее стойкость, ее заботливость, ее жертвенность, то он просто не выжил бы. К тому моменту за его спиной был вот этот вот опыт, о чем мы говорили, наркотического заболевания. Он не должен был выжить. Он год принимал наркотик, каждый день. Морфий. Это... Я с врачами говорил. Такие люди не возвращаются. И вот тяжесть сожительства с таким человеком, ухода за таким человеком. Он посылал ее покупать морфий. Ей не хотели продавать этот морфий, хотя там он рецепты выписывал. Но все равно, да. Если она возвращалась ни с чем, он стрелял в нее из браунинга, швырял керосиновой лампой. В общем, это был ужас какой-то! Потом, в какой-то момент он ее бросил. Приехал в Москву. Потом вернул ее к себе, чтобы она за ним ухаживала. Она была нянька такая при нем. Но это был период, когда он шел к успеху. А когда он пришел к успеху, мы опять же привыкли воспринимать Булгакова как такого исключительно гонимого, затравленного властью писателя. Что правда, но не вся правда. Потому что период успеха у него был. Это вот середина двадцатых годов, когда пошла пьеса «Дни Турбиных». Когда его печатали: «Зойкину квартиру», «Багровый остров». Был такой период. И когда он пошел во славу, он просто от нее отказался. Он просто выбросил первую жену и встретил более блестящую, более интересную, более светскую. Ее звали Любовь Евгеньевна Белозерская. Она была ему интересна еще тем, что он ведь в какой-то момент хотел уехать за границу. Он хотел бежать. Это еще до письма Сталину, до всего. Это вот начало двадцатых годов. Когда он даже в Батум приехал, чтобы удрать в Константинополь. Но не удрал. Встретил Осипа Мандельштама. Это известно из воспоминаний Надежды Яковлевны. И Осип Эмильевич ему сказал: «Езжайте в Москву и делайте там свою литературную судьбу». И он поехала в Москву и сделал свою литературную судьбу. А вот эта самая Люба, Любовь Евгеньевна, она-то как раз... Ее первый муж был очень известный журналист Василевский «Не-Буква». Они удрали из Советской России по тому пути, по которому он думал уехать. То есть Киев, Одесса, Константинополь, потом Париж. И потом он вернулся вместе с Алексеем Толстым. Поэтому все мои герои как-то так они перекликаются. Газета «Накануне». Они вернулись в Москву. И тут вот этот Василевский «Не-Буква» оказался абсолютно никому не нужен в Советском Союзе. И Люба, которая была намного его моложе, встретила Михаила Афанасьевича, который только входил в силу. И вот она потянулась к этому успешливому, очень обаятельному, очень интересному, яркому человеку. Стала его женой. А он потянулся к ней, потому что у нее был тот опыт, которого у него не сложилось, но который ему хотелось понять. И она была его женой, пока у него был успех. Вот середина двадцатых годов – это время, когда «собака лает – караван идет». Ну, пьеса «Дни Турбиных» с аншлагом через день идет в театре. Булгаков был довольно богатым человеком. Миф о том, что он был бедный, – это миф. Он был бедный только в самом начале. А потом был вполне себе богатый. Виктор Лошак: Пьеса давала ему деньги? Алексей Варламов: Пьеса. Пьеса давала очень большие деньги. Конечно. Очень большие. Он получал... Виктор Лошак: Во МХАТе? Алексей Варламов: Я смотрел: да, во МХАТе, где-то в десять раз больше, чем инженер. Он платил большие налоги. Он мог себе позволить жить на широкую ногу: рестораны, одежда, книга, квартира, курорты. Все это было. И ему казалось, так будет всегда. Потому что есть Сталин. Потому что есть вот эта «крыша», есть вот это покровительство верховной власти. Которое оборвалось зимой 1929 года. А причиной тому были украинские писатели, которые приехали тогда в Москву. У них была встреча со Сталиным. И украинские писатели добились того, чего не могли добиться советские писатели. Потому что Сталина заваливали письмами: «Запретите спектакль «Дни Турбиных» как спектакль антисоветский». На что Сталин им отвечал: «Вы писать научитесь, как товарищ Булгаков». А пьеса «Дни Турбиных» на самом деле не антисоветская, а если вдуматься в ее смысл, она показывает слабость белого движения и силу красных. Да, пускай Булгаков симпатизирует белым, а красным – нет. Виктор Лошак: А какие же аргументы были у украинских писателей? Алексей Варламов: А вот! А у украинских писателей, которые встретились со Сталиным (и есть протокол, стенограмма этой встречи), аргумент был очень простой: «Запретите пьесу «Дни Турбиных» как пьесу антиукраинскую». И Сталин, хотя тоже пытался защищать Булгакова, но вот что-то в его мозгу сработало, и он не стал с ними ссориться. И он запретил. Велел запретить и снять. И после этого сразу спектакль «Дни Турбиных» был снят. А дальше, как карточный домик: сняли во МХАТе, в театре Вахтангова сняли «Зойкину квартиру», которая вообще ни при чем. Но раз уж опальный, так опальный! Тогда он пишет пьесу «Мольер». Он не сдается. Но когда он принес эту пьесу во МХАТ, они даже не стали ее рассматривать. И вот тогда, тогда Булгаков и написал письмо к Сталину. И в этом письме он просил: «что, либо отпустите меня за границу, либо дайте мне здесь работу». Когда у него начались все эти несчастья, то Люба почувствовала. А он очень тяжело это все переживал. У него испортился характер. Он там плакал, он просыпался по ночам. То есть он требовал ухода за собой, как больной человек. И Люба поняла, что вот у нее такой первый был муж, ей это не надо. И она просто стала от него отдаляться. Есть знаменитое такое воспоминание, что Булгаков, значит, сидит, работает. А они жили в квартире, и телефон висел. Тогда же не было переносных телефонов, телефон висел над его рабочим столом. А Люба обожала болтать с подружками. И вот она болтает-болтает. А он пишет, а она ему мешает. Когда он ей пытается что-то возражать, она ему говорит: «Ты не Достоевский». Вот он просто возмутился. И вот тогда в его жизнь входит третья жена – будущая третья жена, которая, как мне кажется, совместила достоинства первых двух. Она была такая же жертвенная. Она так же его ценила, понимала и была готова за ним ухаживать, как первая жена. Но в то же время она была светская, блестящая, образованная, умная. Она отвечала его духовным вопросам. Вот эта самая Елена Сергевна, которая считается Маргаритой в «Мастере и Маргарите». Виктор Лошак: Вот, знаменитый звонок Сталина. Алексей Варламов: Да. Виктор Лошак: Какой мотив был стороны Сталина? Алексей Варламов: Значит, есть версия, что Сталин позвонил Булгакову. Это было 18 апреля 1930 года. И это случилось через четыре дня после самоубийства Маяковского. И есть версия, что поскольку письмо Булгакова было написано, ну, оно было очень такое иррациональное: оно было продуманное, но было видно, что пишет человек в состоянии душевного, духовного надлома. И если ему не ответить, то может быть второй труп. Сталину это не было нужно. Есть такая версия. Виктор Лошак: Интересно. Я первый раз слышу. Алексей Варламов: Вот. Да-да-да. Есть такая версия. Вот. Но! Мне даже интереснее в этой истории версия мистическая. Булгаков же неслучайно написал в этом письме: «Я писатель мистический». И вот это открытие, которое я сделал. В биографии Булгакова трудно сделать открытие, потому что все, что я вам говорю, оно более-менее известно. А вот это, мне кажется, это я делал такое открытие. Что такое 18 апреля? Какой день недели? Это пятница. Но это не просто пятница. Это пятница Страстной недели. И если учесть, что два этих человека разговаривали в советской Москве – безбожной, атеистической, но они оба вышли с территории церкви. Булгаков, как самый церковный по своему происхождению писатель: и по линии отца, и по линии матери там все были священники. Сталин, мы знаем, недоучившийся семинарист. И вот они разговаривают в Страстную пятницу. Это, конечно, не значит, что Сталин специально ждал, чтоб позвонить Булгакову в Страстную пятницу, но все-таки то, что через два дня будет Пасха, я думаю, в голове каждый мог держать. Да? И вот этот происходит судьбоносный разговор. Сталин, понимаете, какая вещь? Он все-таки Булгакова ценил. Он действительно его ценил. Вот нравится нам это или не нравится... Виктор Лошак: Во всяком случае, он им интересовался. Это 100% Алексей Варламов: Он действительно ходил 15 раз на спектакль «Дни Турбиных». Виктор Лошак: 15 раз? Алексей Варламов: 15 раз. Это есть запись в журнале МХАТа, в архивах. По крайней мере, так пишет Смелянский. И я ему верю. В Киевском. Виктор Лошак: Вот я вас хотел спросить: якобы вы использовали при подготовке материала доносы стукачей на Булгакова. Алексей Варламов: Был такой замечательный писатель, поэт, точнее, Леонид Мартынов, у которого есть строчка: «ОГПУ – наш вдумчивый биограф». Эти доносы стукачей – это действительно бесценный биографический, документальный материал. И я вам больше скажу: можно по-разному относиться к органам госбезопасности. Но Булгаков в середине двадцатых годов вел дневник. Потом у него этот дневник арестовали. У него в 1926 году, незадолго до премьеры «Дни Турбиных», у него был обыск. Арестовали весь его архив. «Собачье сердце», кстати, тогда же арестовали повесть. И он – он потребовал, чтобы ему этот архив вернули. Горькому написал там. Еще куда-то написал. И ему вернули. И он все это уничтожил. Но, к счастью, вот спасибо надо сказать Лубянке, они сняли копию с его дневника. Эта копия пролежала все эти годы. И уже там, во время гласности и перестройки, ее оттуда вытащили, и она была опубликована. И точно так же были опубликованы вот эти самые донесения агентов ОГПУ, НКВД. Здесь надо сказать спасибо: был такой замечательный поэт Виталий Шенталинский, который в девяностые годы работал в архивах. И он вот вытащил оттуда самое ценное, как он считал. Ну, в общем, правильно, да: там Платонов, Ахматова, по-моему, вот Булгаков. За кем следили. И вышла такая книжечка «Донесения агентов ОГПУ», небольшим тиражом. Ну, она в Интернете, по-моему, есть. И вот это, правда, очень ценный биографический источник, который позволяет судить о настроениях Булгакова той поры. Конечно, они могли что-то врать. Виктор Лошак: Ну, естественно. Алексей Варламов: И мой принцип какой? Никакому источнику верить нельзя. Врут все. Все всегда врут. Но биограф немножко похож на следователя. Только не на прокурора, не адвоката, а именно на следователя. Он устраивает очные ставки. Он зовет как можно больше свидетелей, и на пересечении этих свидетельств он ищет мерцающую истину. И вот вкупе с другими документами, эти позволяют нам как бы дополнить и расширить картину. Виктор Лошак: Мы сейчас не создаем новую такую ситуацию? Ведь сейчас тоже существуют жалобы на книги, на писателей. Какие-то книги изымаются, какие-то книги остаются. Сегодня твои книги не изъяли. Может быть, эта судьба их будет ждать завтра. Как вы вообще к этому относитесь? Алексей Варламов: Ну как вам сказать? Ничего хорошего в том, чтобы запрещать книги, я, честно скажу, я не вижу. В то же время я исхожу из того, что надо жить по закону, а не по понятиям. То есть, если есть у государства основание изымать книги – там согласен я с этим, не согласен я с этим – ну вот, давайте соблюдать закон. А в конце концов, в истории русской литературы было много случаев, когда книги изымали, запрещали, а потом несколько десятилетий или даже столетий спустя... Виктор Лошак: Взрывные тиражи. Алексей Варламов: Да. Эти книги оказывались там какими-то бестселлерами. Виктор Лошак: Вы смотрите на литературу удивительно объемным как бы взглядом, поскольку вы видите ее как участник процесса, писатель. С другой стороны, вы – ректор Литературного института. И это тоже очень серьезная позиция. Как вы смотрите на возрождение Союза писателей? Это правильный шаг? Нужный шаг? Алексей Варламов: Вы знаете, я ко всему предлагаю относиться трезво и во всем искать какую-то вот золотую середину, не впадая ни в ту крайность, ни в эту крайность. Поэтому, с моей точки зрения, ждать чего-то многого от того, что возродится Союз писателей, и считать, что у нас в литературе был упадок, а теперь у нас будет Союз писателей, и появятся новые Гоголи, и появятся новые шедевры – вот такой вот прямой автоматической связи между этим не будет. Виктор Лошак: Вот я боюсь, что Гоголи-то как раз в Союз писателей и не пойдут. Алексей Варламов: Ну, а может быть, и пойдут. Мы этого точно до конца прогнозировать не можем. А с другой стороны, говорить, что это вообще бессмысленно и никому не нужно, я бы тоже не стал. Потому что, понимаете, к Союзу писателей СССР можно по-разному относиться. Можно видеть там систему идеологических репрессий, дубинок, каких-то разработок, проработок и Бог знает чего. А можно видеть социальную защиту писателя, который действительно в советское время это был такой «золотой век», когда у писателей была очень такая устроенная материальная жизнь. И что в этом плохого? И была большая собственность. И были какие-то социальные льготы, гарантии. И если какие-то элементы того, что было тогда, можно сегодня вернуть, то в этом ничего плохого нет. Виктор Лошак: Ну да. Как интересно, сориентируется молодежь еще? Алексей Варламов: Да, это очень важно. Конечно. Виктор Лошак: А писатель сейчас – властитель дум? Алексей Варламов: Думаю, что нет. В целом как бы. То есть, если сравнивать... Хотя, говорю: общая температура по больнице здесь бессмысленна. Но в целом, конечно, в советское время и в XIX веке, наверное, такая социальная, общественная роль писателя была гораздо больше. Но в то же время сегодня есть писатели, к чьему мнению прислушиваются – и справа, и слева. И такие, и другие писатели. Есть очень авторитетные. И их приглашают и там на телевидение, не знаю. И в Интернете они ведут свои каналы. Есть такие. Виктор Лошак: Ну да. Алексей Варламов: То есть мне кажется, что сегодня вот эта вот проблема: «поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан» – она перестала быть какой-то нравственной максимой. А она стала... Ну вот, если в тебе есть потребность заниматься помимо литературной, общественной деятельностью – пожалуйста, занимайся. Если у тебя нет такой потребности и ты хочешь просто писать – ну, пожалуйста, пиши. Но соблюдай закон. Вот как бы единственное, вот в продолжение того вопроса. Я исхожу из этого. Виктор Лошак: О чем будет «Тотальный диктант» в этом году, текст которого вы пишете? Алексей Варламов: «Тотальный диктант» будет посвящен Пушкину: семейной жизни Пушкина, фамильной как бы жизни Пушкина. Потому что меня в какой-то момент очень тема заинтересовала. Я поймал себя на мысли не так давно, что вот я безумно любя Пушкина и, в общем, считаю, что я довольно неплохо знаю его биографию. В какой-то момент я вдруг поймал себя на мысли, что я ничего не знаю про его родителей. Ну просто не знаю ничего ни про маму, ни про папу, ни про отношения в семье. Я мало знаю про брата. Мало знаю про сестру. И мне захотелось почитать, что про это пишут. И оказалось, что про это, во-первых, написано мало. А во-вторых, то, что написано, оно очень не бьется с реальной картиной дел. И вот сейчас мой такой интерес писательский связан именно с семейной жизнью Пушкина. Причем я имею в виду даже не отношения с женой, это более такая тема раскрыта. А, как известно, у человека есть две семьи: семья, которая его родительская, и потом семья, когда он женится. Вот эта вот первая, условно говоря, семья Пушкина. И как складывались отношения там родителей Пушкина и Натальи Николавны? Вот кто-нибудь, так спроси широкого читателя, он знает? Виктор Лошак: Но вы же рассказываете книгу, понимаете? А это всего лишь диктант. Алексей Варламов: А диктант – он является таким вот концентрированным отблеском того, о чем я думаю в книге. То есть он будет посвящен: Пушкин и семья. Виктор Лошак: Еще один вопрос, который у меня всегда возникает, когда я прохожу мимо Литературного института имени Горького. Алексей Варламов: А вы по бульвару или по Бронной? Виктор Лошак: По бульвару. Как вы определяете талант? Ну, у будущих своих студентов? Что, существует какой-то критерий? Существует какое-то внутреннее понимание: что этот будет писателем, а этот не станет писателем? Вот понятно, как это происходит в театральных вузах? Там в вузах других, творческих. Как происходит это в Литературном институте? Они подают работы. Вы их читаете? Алексей Варламов: Да. Виктор Лошак: По чтению работы вы определяете, годятся ли они в ваши студенты? Алексей Варламов: Да, примерно так все и происходит. То есть у нас помимо экзаменов, которые идут со стороны государства, то есть ЕГЭ там по русскому языку и по литературе, у нас есть свои внутренние экзамены. И мы действительно просим, чтобы студенты, абитуриенты точнее, прислали нам свои творческие работы, в зависимости от того направления, которое они избирают: там проза, поэзия, драматургия, публицистика, детская литература, критика. А дальше наши мастера, которые набирают семинар, они выбирают вот из того, что наиболее талантливых. То есть они ставят оценки. Виктор Лошак: Большой конкурс? Алексей Варламов: Ну, конкурс где-то 8–9 человек на место. Немаленький. Хотя понятно, что в советское время он был больше. Но и престиж литературы, прямо скажем, в советское время был больше. И перспективы. Сегодня – да, литература – это не то дело, которое сильно кормит. Но все равно есть люди, которые продолжают писать. Которым это важно, интересно. И поэтому, в общем, набираем. Стараемся выбрать самых талантливых, самых ярких. Но вы правы, не все наши студенты, не все наши выпускники находят себя в литературе. Но все равно мы даем хорошее образование. И они находят себя в каких-то других сферах жизни. Виктор Лошак: Ну, это касается всего высшего образования. Алексей Варламов: Всего высшего образования касается. Безусловно. Виктор Лошак: Последний вопрос. Вы в книге пишете: «Я даже не могу спокойно есть, когда перед глазами нет напечатанных слов». Вы действительно всегда читаете? Алексей Варламов: Нет. Нет. Это мой герой. Я все-таки стараюсь соблюдать правила, я не знаю там чего: медицины, гигиены. И когда я ем, я просто ем. Но вот мой герой – да, он обязательно хочет читать во время приема пищи. Виктор Лошак: Алексей Николаевич, спасибо большое! Мы, ваши читатели, ждем просто новых книг. Алексей Варламов: Спасибо вам большое! Время пролетело незаметно. Виктор Лошак: Да!