Виктор Лошак: Это «Очень личное» – программа о правилах, о профессионализме, о чувствах. Наш гость – Георгий Николаевич Василевич, директор музея-заповедника «Михайловское». Мы будем говорить, конечно, о Пушкине, но и о том, почему мы, взяв детей и внуков, просто обязаны побывать в Пушкинских горах. Георгий Николаевич! Если бы мне предложили назвать 10 самых важных должностей в России, то одной из них было бы место директора музея-заповедника «Михайловское», – настолько важно это место для российского сознания, настолько важен Пушкин, создавший фундамент нашей культуры, русский литературный язык. Эта часть России должна быть посвящена всем, все должны быть здесь гостями. Мне кажется, что ваша должность и вы сошлись вместе очень рано, что вы предопределили для себя это место. Георгий Василевич: Вряд ли мы сами все для себя предопределяем, скорее, кто-то помог. Но я бы хотел вернуться на один шаг назад и сказать еще о самом этом месте вот что: у нашей российской и русской жизни есть две стороны медали, и одна из них – это Москва. Вот я вчера въезжал в Москву, ехал по ней долго, сегодня меня везли на студию, и не перестал удивляться тому, какое разнообразие представляет собой сегодня город: что-то мне нравится, что-то наоборот вызывает сомнения. Но, тем не менее, Москва очень динамична. Так было всегда. При Пушкине тоже было так: и Петербург, и Москва – это были города, то есть там происходило все самое новое, но без сельской жизни, без Михайловского у нас не было бы второй половины этой медали, а она очень важна. Важна просто потому, что, сталкиваясь с новым, люди не сразу его принимают и усваивают. Где-то должно быть место, в котором надо с этим прожить свою тихую, спокойную жизнь, принять или окончательно отказаться. Вот эти две стороны – Михайловское и Москва, давайте говорить поименно – они составляют единое целое нашего образа жизни. Именно нашего образа жизни. И так было, и так будет, я думаю. Что бы ни происходило. Виктор Лошак: Я хотел бы начать с вас все-таки. Вы школьником приехали первый раз в «Михайловское»? Георгий Василевич: Да. Мне было 12 лет. Виктор Лошак: Живя в Минске? Георгий Василевич: Мне было 12 лет. Это был тур «Псков – Новгород («Пушкинские горы») или «Новгород – Псков («Пушкинские горы»). И меня привезли родители. И тогда же выяснилось, что я побывал в этом месте, но мне казалось, что я ничего о нем не запомнил. У меня было, скорее, тактильное и зрительное ощущение, что я с одной стороны касался рукой какого-то деревянного основания, и оно было теплое и какое-то очень доброе по отношению ко мне. Это было крыльцо Михайловского дома. Я, видимо, ребенком сидел там на этом крыльце и ожидал, пока нас пустят в дом. А второе ощущение было того, что я попал в какой-то странный мир, напоминающий собой аквариум, потому что все было пронизано золотым солнцем, сиянием и зеленью. Как я сейчас понимаю, это была аллея Керн, которую мы проходили сквозь вот этот вот удивительный свет. Это все, что осталось от первой встречи. Не тексты, не стихи. Я, понятно, что-то тогда уже знал и, может быть, не обращал на это внимания, но остались вот эти впечатления. И потом, спустя какое-то время, когда мне было 22 года и я опять оказался на Псковщине, в стройотряде, и своих друзей повел в «Михайловское», поскольку я там один раз уже был, а они не были вообще. Состоялось открытие этого места, и появилось ощущение того, что я должен сюда вернуться, чтобы что-то для него сделать, потому что очень уж оно необычно и непохоже на все, что мне было известно. И я стал приезжать туда доброхотом, как звали нас в пору бытности там Семена Степановича Гейченко, то есть тем, кто добровольно работает на Пушкина в его музее. Виктор Лошак: А что вы делали конкретно? Георгий Василевич: О-о! Это очень интересный вопрос. Виктор Лошак: Убирали? Георгий Василевич: Первое, что мне было поручено, я приехал с полным вещмешком инструментов, потому что не знал, есть они в заповеднике или нет, и придя к Семену Степановичу в дождливый день пить чай... Виктор Лошак: Хотел бы уточнить для зрителей, что мы сейчас говорим о Семене Гейченко, директоре Михайловского музея-заповедника, в течение полувека. Георгий Василевич: Да. Человек, который пришел туда на пепелище и оставил после себя целый пушкинский мир – именно тот мир, который мы сейчас храним, развиваем, продолжаем. Он сказал: «Ну, ты знаешь, конечно, как в Версале стригут деревья? На аллее Еловой есть кусты, разросшиеся кусты орешника. Их надо постричь, как в Версале. Пожалуйста, сделай это». Виктор Лошак: Как в Версале? Георгий Василевич: Как в Версале. Это была первая моя работа в музее-заповеднике. Спустя небольшой промежуток времени я своими руками эти кусты выкорчевал, потому что они были не на месте. Но они были уже подстрижены под Версаль. Виктор Лошак: Известно, что вы и женились благодаря музею-заповеднику. Георгий Василевич: Благодаря Семену Степановичу Гейченко, благодаря тому, что, уезжая в Петербург ненадолго лечиться, он поручил Надежде Борисовне, моей супруге, собрать яблоки с яблонь, упаковать их и сложить на зиму. И вот в яблоневом саду – чисто библейская история – мы и познакомились. Поскольку ей было поручено еще поить чаем этого идиота, который под дождем работает. Виктор Лошак: Как красиво! Директором вы стали, потому что создали экономический план развития в «Михайловском»? Георгий Василевич: Это очень громко звучит. Я, конечно, читал Адама Смита и был известный эконом, поскольку учился на экономическом отделении Белгосуниверситета. Нет. Виктор Лошак: То есть вы учились не на филологическом отделении? Георгий Василевич: Естественно, нет. Тогда это уже было не модно. Просто в какой-то момент Министерство культуры озаботилось тем, чтобы у каждого музея была своя концепция. А поскольку принцип формирования «Михайловского» был связан с филологами, в лучшем случае с историками и филологами, никто не знал, с какой стороны подходить к этому вопросу, а меня этому вроде как учили. И я по просьбе тогдашнего директора, который был после Семена Степановича Гейченко (Семен Степанович был консультантом, а Владимир Степанович Бозырев был директором), он попросил меня помочь в написании. Поскольку, когда ты работаешь доброхотом, ты постоянно думаешь о том, что еще сделать бы такого, что там необходимо, почему и как, это все довольно легко вылилось на страницы, которые я потом подарил музею. А музей отвез это в министерство и честно сказал, что писали не они. Поэтому, если что-то хорошее – это наше, а если что-то глупое, то это не мы. И в итоге через четыре года мне позвонили и сказали: «Вы написали концепцию, мы знаем, не отпирайтесь. Скоро юбилей. Надо ехать и делать». Вот так я и очутился. Виктор Лошак: То, что поражает, – это вид «Михайловского», вид Пушкинских гор. Пушкин видел то же самое? Георгий Василевич: Нет, конечно. Виктор Лошак: Нет, да? Георгий Василевич: И это одно из чудес «Михайловского». На самом деле, одно из чудес любой усадьбы – русской, настоящей. Я уже как-то говорил об этом, сейчас повторюсь просто: то, что мы видим в «Михайловском», мне напоминает девиз капитана Немо: «Подвижное в подвижном». Это место никогда не остается без движения, оно постоянно изменяется: растут и стареют парки, им на смену приходит новая поросль деревьев, которая должна прийти. Вот Пушкин напоминает про дубравы. Сейчас уходят сосновые и еловые леса, и вновь поднимаются активно дубы. То есть мы через какое-то время возвращаемся на круги своя. День, ночь, времена года – все это дает совершенно другие впечатления. Я очень люблю говорить о том, что, если вы выберете для себя день в году и будете каждый год приезжать в один и тот же день (скажем, пусть это будет сентябрь), и в этот сентябрьский день вы будете видеть каждый раз совершенно другую картину. Она не будет повторяться. Этому Пушкин научился там. Он научился видеть, насколько жизнь жительствует, насколько она изменчива, насколько впечатления бесконечны и насколько в то же время она соответствует самой себе. И поэтому «Михайловское» – это пушкинская константа. Но константа, которая постоянно изменяется: растет, изменяется, расцвечивается разными цветами. Это его наследие, которое там живет. Виктор Лошак: Вообще, в принципе, для музея-заповедника борьба за пейзаж – это один из самых главных участков фронта. Я сужу по музею-заповеднику Поленова, где излучина Оки. И они постоянно находятся в борьбе за то, чтобы кто-то там что-то не построил, чтобы там не появились какие-то новые дома, пристройки и так далее. Георгий Василевич: И чтобы это не заросло в конце концов лесом. Потому что, если противоположный берег будет уже не берегом привычным нам, а заросшим, что и происходит в «Михайловском», – это будет уже какое-то другое впечатление, совершенно иное, не пушкинское. Виктор Лошак: Но у вас есть этот фронт? Георгий Василевич: Да, конечно. Конечно, у нас он есть. Как у каждого музея и усадьбы, начиная с «Архангельского», который когда-то открывался на совершенно просторы бесконечные. А сегодня это город вокруг. То же самое и с «Михайловским». Мы, к сожалению, вынуждены бороться за то, чтобы пушкинские нивы полосатые вернулись опять назад вместо заросших березняком заливных лугов. Виктор Лошак: А строительство вам: какие-то коттеджные поселки? Георгий Василевич: Конечно. Ведь хочется жить в месте уже обустроенном, которое гармонично, которое красиво. А это чаще всего происходит на территории таких музеев и заповедников, как «Михайловское». Поэтому у нас эта история тоже была. И в 2009 году это была в прямом смысле война. Причем те, кто хотели застроить заливные луга, они забыли сказать тем, кто будет там потом жить, если он построится, что их смоет первой же волной паводка. А земли уже продавались. Поэтому с участием «Российской газеты», с участием целого круга людей, которым не все равно, что в «Михайловском» будет, мы отбивались всерьез от этой угрозы. Виктор Лошак: Немножко о Пушкине. Георгий Василевич: Давайте. Виктор Лошак: Я обратил внимание, и много написано об этом, что он работал в «Михайловском» в самых разных жанрах. Но многие ставят вопрос, что Пушкин так и не создал собственной автобиографии. Как вы думаете, почему? Георгий Василевич: Какие-то основы автобиографии он заложил. Виктор Лошак: Конечно. Они были в разных... Георгий Василевич: И в разных вариантах, и даже в виде записки автобиографической. Видимо, как я себе это представляю, автобиография Пушкина – она во всем, что он написал: и в «Капитанской дочке», и в «Борисе Годунове». Ведь помните? Там Пимен сидит, как настоящий писатель, и пишет еще одно последнее сказание: «И летопись окончена моя, исполнен труд, завещанный от Бога». Пушкин очень рано понял, что у него есть свой долг перед чем-то Высшим, и этот долг связан с даром слова. А он был абсолютно гениальным слышателем и слушателем русского слова и русской речи. Спасибо бабушке, спасибо няне – они воспитали в нем это чувство. Но предрасположенность у него была. Мы знаем, что первый язык у него был французский. Французский – звучный, красивый. Русский (московский) и французский язык, который немного... Виктор Лошак: То есть, по сути, французский был родной? Георгий Василевич: Родной, конечно. Но в силу того, что любой образованный человек тогда говорил не на одном языке, это мог быть не русский и французский, это мог быть немецкий и французский, английский и французский. Но для Пушкина это стал русский язык. И он оценил его красоту, как человек, который абсолютно музыкально слышал этот язык. И для него это была часть его жизни, часть его личного внутреннего мира. Поэтому мне кажется, что автобиография Пушкина может быть прочитана через все его произведения. Виктор Лошак: Есть некая такая советская идея о близости Пушкина к народу. С другой стороны, по его жизни в «Михайловском», этого никак не скажешь, по-моему, что он так уж был близок к народу. И народ потом в 1918 году, собственно, сжег все постройки в «Михайловском», в «Тригорском» и так далее, и так далее. Что вы можете сказать: насколько его отношения с людьми, с народом были близки? Георгий Василевич: Я думаю, что журналу «Сноб» в пушкинском случае делать было бы нечего, потому что снобом по отношению к крестьянам он не был. И известны случаи, когда он, получая корзинку с земляникой, отдавал и денежку принесшим ее ребятишкам, и саму эту землянику, чтобы они ее съели. Известно то, что он мог уволить управляющую, которая с его точки зрения обижала няню. Он на самом деле рос неотделенным каким-то жестким барьером своего дворянского самоощущения от тех, кто тогда считался рабами и были его дворней. В этом смысле он действительно абсолютно первый демократично относившийся к крестьянам человек. И более того, внимательно всматривавшийся в них, ведь народ появляется у него в разных произведениях. И это правдивое описание народа, со всеми его достоинствами и недостатками. Впрочем, с тем, что потом случится с «Михайловским», когда оно будет гореть. «Михайловским», «Тригорским». Он отдавал себе отчет, что русский бунт – это ужасное явление. Но, тем не менее, он видел человека в человеке. И в этом смысле он, конечно, особенный поэт. Виктор Лошак: Меня интересует один персонаж. Всегда, когда говорят о народе и Пушкине, говорят о его бабушке и говорят о его няне Арине Родионовне. Но с ним прожил жизнь вообще близко человек – его «дядька». То, что называлось «дядька». Человек, который потом, по-моему, вез на дровнях его гроб. Георгий Василевич: Не сходя с этих дровен. И который нес его на руках, вносил в квартиру на Мойке. Виктор Лошак: Да. Никита Тимофеевич его звали. Георгий Василевич: Да, да, да. Виктор Лошак: А что о нем известно? Георгий Василевич: Самые общие места. К сожалению, как и о многих близких людях. Виктор Лошак: Он был крестьянин из Михайловского, да? Георгий Василевич: Я не скажу точно, был он из ганнибаловских крестьян, как Арина Родионова, или из Михайловского. Скорее всего, это было наследие Ганнибала. Это из его людей. Но то, что он был одним из самых близких людей, не потому, что он ходил за Пушкиным, а именно потому, что он был ему ближе, чем отец, порою. Ну, так получается, что люди, которые нянчатся с нами... Виктор Лошак: Ну, конечно. Адъютант такой. Георгий Василевич: Да. Которые нянчатся с нами, они нам ближе бывают родных людей. Слова Пушкина, что: «Грустно тебе нести меня?» (не грустно, а грустно, тяжело меня нести), когда он вносит его в квартиру, – это тоже дорогого стоит. Это попытка человека из последних сил держаться и не доставить лишнюю боль тому, кто тебе важен и дорог. Виктор Лошак: В какие моменты интерес к Пушкину растет? Или падает, наоборот? Георгий Василевич: Хороший, интересный очень вопрос. И очень непростой. Растет он всегда, когда мы пытаемся найти свой собственный путь. У нас очень часто в нашей истории (это и Петровская история, и в допетровской истории, и Иоанн Васильевич Грозный, и революция наша) мы сбиваемся на какие-то новые дороги и пути, пытаемся их обозначить столбовой дорогой. И тут опять приходится... Виктор Лошак: Оказывается, что она не столбовая, а есть какая-то другая дорога. Георгий Василевич: Во всем случае, выбор дорог всегда существует. И это не одна дорога: можно идти одной, а можно пойти и другой. И в такие моменты всегда происходит сверка состоятельности, что называется, принадлежности самим себе в своей истории. И здесь Пушкин, безусловно, и спасителен, и многому может научить. А когда мы начинаем переходить на французский и нижегородский, когда мы пытаемся убедить себя в том, что нам нет смысла учить наизусть стихи, мы обойдемся без литературы, нам важно, чтобы Сэлинджер, Киссинджер и менеджер были рядом с нами, что мы нашли, наконец, европейский путь развития или там американский путь развития, и что он более мудрый, более соответствует нам, – это иллюзия, потому что невозможно пройти чужим путем. И как только мы уходим в сторону от своего собственного пути, тут Пушкин нам мешает: он вечно путается под ногами и вечно что-то не то говорит: «Ребята, вы не туда. Посмотрите на меня». Виктор Лошак: Какие вопросы чаще всего задают люди, приезжающие в «Михайловское»? Георгий Василевич: Мне очень нравится вопрос одного мальчика дедушке: «Дедушка, вот тут написано: «Меня зовут холмы, луга». А кто такой этот Холмы Луга?» Очень разные люди приходят, действительно, не только со всей России, но и из-за границы, несмотря на то, что сейчас существенно меньше. И всех, как правило, интересует чаще всего личность поэта как человека. Как он по-человечески жил? А почему делал это и не делал вот это? Правда, он был такой влюбчивый? И что, его могли любить такого ужасного и некрасивого? И понятно, что спекулятивно акценты делаются на вопросах предельно приземленных. Но люди ведь приходят разные. Некоторые приходят уже с огромным багажом знаний пушкинских произведений. И тогда это интереснейшие разговоры о содержании им написанного. Виктор Лошак: Судьба памятника Пушкина в Москве. Его перенесли на одну сторону площади. Сейчас начинается дискуссия: не перенести ли его назад? Я подумал: а не было ли попыток перенести могилу Пушкина? Ведь он великий. Ему место... Георгий Василевич: Да. 1944 год, полное разорение: домов почти не осталось, живут в землянках, монастырь полуразрушенный. Могила Пушкина, после того как ее разминировали, в несколько перекошенном состоянии. Потому что бомбы закладывали, огромные фугасы, уходя, пытаясь взорвать могилу, оккупанты. И, естественно, появляются люди, которые говорят: «Ну что же это такое? Здесь никогда ничего не будет восстановлено. Здесь надо столько сил и средств, чтобы это восстановить». Так вот, были люди, которые предлагали: «А давайте перенесем его в Москву к Кремлевской стене. Это ведь самое известное место, самое главное и самое важное. Пусть он лежит там». Это действительно было бы ужасно. Во-первых, не только потому, что нехорошо ворошить могилы и перезахоранивать, какие бы святые идеи и желания этому ни соответствовали. А во-вторых, надо предпринять усилие, чтобы приехать к могиле Пушкина. И это хорошо. Это проверка на ваш выбор. Виктор Лошак: Да и само место в монастыре какое-то: оставляет тебя один на один с Пушкиным. Георгий Василевич: Да. Я сейчас вспомнил, я уже, правда, об этом однажды говорил: мне довелось видеть плачущую женщину на могиле Пушкина. Я аккуратно спросил: «Может быть, чем-то помочь можно?» Она улыбнулась и сказала: «Нет. Просто жизнь обошлась со мной так, что это единственная могила, на которой я могу поплакать». Виктор Лошак: Тоже трогательно. А почему немцы так вели себя именно в этом месте? Это просто фрагмент войны? Или они специально, потому что там жил Пушкин? Георгий Василевич: Это и то, и другое. Ведь, собственно говоря, как подорвать жизненную силу народа? Надо уничтожить святыни, надо стереть живую память. Это одна из тех могил, на которых мы стоим, – это наш фундамент. Поэтому это была сознательная операция. И именно Второй мировой войны, потому что тогда жестокость достигала невероятных масштабов. Виктор Лошак: Известно, что Пушкин читал, живя в Михайловском. Что из себя представляла книга «Троя»? Как книга вообще попадала в Михайловское? Георгий Василевич: Ой, очень разными путями. Во-первых, друзья, которые боялись, что Пушкин сойдет с ума в михайловском уединении (и только один Жуковский говорил, что: «Не бойтесь, он достаточно силен внутренне, чтобы преодолеть это все и выйти из этого еще окрепшим»), они отслеживали и присылали книги. Можно было выписывать книги, как сейчас. Можно было получать по подписке журналы, что для Пушкина было чрезвычайно важно, и он в Тригорское ездил, чтобы быть в курсе того, что происходит в литературе и в журналах. То есть самые свежие... Виктор Лошак: Кто книги доставлял? Георгий Василевич: Почта. Виктор Лошак: Почта, да? Георгий Василевич: Да. Виктор Лошак: Многие пытаются – и это, наверное, хорошо – литературоведы дорасшифровывать Пушкина. Я даже читал, что Дмитрий Сергеевич Лихачев в одной из статей подробно дешифрует четверостишие: «Зима!.. Крестьянин, торжествуя...». Почему он торжествует, что такое дровни и так далее. Сейчас продолжаются эти усилия? Георгий Василевич: Безусловно, да. Потому что с течением времени язык меняется: он отказывается от одних слов, реже употребляемые слова становятся. И с другой стороны, появляются новые слова, которые пополняют наш словарный запас. И каждое поколение на немножко другом русском языке разговаривает со своими предшествующими поколениями. Поэтому сейчас очень важно, чтобы велась работа по комментарию устаревающих слов, по работе над словарями. Тем более что сейчас они более доступны, потому что существуют еще и в электронной форме. Я вспоминаю о том, как однажды столкнулся с полным непониманием другого четверостишья: «Бразды пушистые взрывая, летит кибитка удалая; ямщик сидит на облучке в тулупе, в красном кушачке». Ничего не понятно было молодому человеку! Какие бразды? Зачем их взрывать? Куда летит? Кто сидит? Всего этого уже нет в нашей жизни, но тем не менее это часть пушкинского наследия. И, соответственно, хорошо образованный человек должен это знать. Вот то, что мы в последнее время теряем очень активно и быстро в школе и в семье, потому что традиция семейного чтения уходит из-за того, что у каждого в руках есть свой учитель – свой телефон со своими возможностями. А между тем все реже и реже люди собираются за столом, чтобы почитать совместно книгу. А это очень важное занятие. И если оно не будет восполняться школой и образованием университетским, это очень плохо, потому что мы потеряем больше, чем приобретем. Виктор Лошак: Как вы думаете, что нужно делать, чтобы человек в 16–15 лет (вот как вы рассказываете о своем первом посещении «Михайловского»), понял, где он находится? У вас есть какие-то специальные программы для детей и для юношества? Георгий Василевич: Конечно. Прежде всего, должно быть, как одна девочка сказала: «Бабушка, я выучил сегодня новое слово». «Какое, внученька?» «Счастье», – сказала она, широко улыбаясь. Прежде всего, надо, чтобы было счастье. И чтобы кто-то взял и просто привез в «Михайловское» ребенка. Потому что, к сожалению, сейчас стало сложнее с движением доброхотов. Чем больше законов мы принимаем, тем сложнее их исполнять. Раньше можно было жить в палатках, готовить на костре, переживать вот эту совершенно особенную бродячую жизнь. Причем у нас есть школы, скажем, Пермская физико-математическая школа имени А.С. Пушкина. Когда нам известно с вами, что в лицее [учитель] говорил Пушкину: «Садитесь и пишите свои стихи». На уроках математики. Но тем не менее, один из докладчиков этой школы проанализировал употребление математических терминов Пушкина – это к вопросу о чувстве языка – не было ни одной ошибки. Хотя он мог не понимать, о чем он пишет. В этой школе выросло не одно поколение доброхотов. И каждое следующее помогает последующему поколению собираться, планировать приезд, оплачивать затраты, питаться. Это все они берут на себя, потому что они пережили это. И очень важно, чтобы вам повезло для начала просто попасть в это удивительное место. Потому что оно за себя постоять может и говорит своим языком с вами. У нас была ситуация, когда чуть ли не на вертолете привезли московских школьников, упакованных полностью: с телефонами, с Интернетом, с наушниками. Виктор Лошак: Но им было неинтересно? Георгий Василевич: Нет. Нам показалось, что мы с ними ничего сделать не сможем. Но, по счастью, Интернета не было. Через пять минут: «Это что, типа ... называется?» Они отложили все и начали общаться друг с другом. И выяснилось, что из этого выросла дружба чуть ли не на всю жизнь. Виктор Лошак: Счастье отсутствия Интернета? Георгий Василевич: Да. Они рубили дрова, они готовили на костре, они долго разговаривали за полночь о том, что их волновало, в том числе и о Пушкине. И это все накладывалось на место. Место добавляло к этому особую приправу, которую только оно и может дать. Поэтому прежде всего надо, чтобы кто-то туда привез. К счастью, есть еще учителя, есть люди, которые приезжают караванами, и не один раз. У нас музей уникальный: у нас более 40% – это те, кто приезжает вновь и вновь, это те, кто возвращается. Это один из законов «Михайловского». Открыв его, как правило, люди потом приезжают вновь и вновь. Потому что понимают, что оно неисчерпаемо, бесконечно. Им делятся. О нем пишут. Его любят. Виктор Лошак: Мне очень хотелось бы, чтобы нас сейчас слышали учителя, особенно учителя литературы. Вы в одной из статей пишете, что Пушкин наследует всю Россию. Что вы имеете в виду? Георгий Василевич: Прежде всего, конечно, то, что творчество Александра Сергеевича Пушкина очень разнообразное. И оно описывает русскую жизнь, ему современную, и предшествующую, и в какой-то мере и последующую, в самых разных явлениях. Это и устройство государства, когда он пишет об истории Петра Великого. Это и русский бунт, когда он ездит, собирает материалы и пишет «Капитанскую дочку» и описывает Пугачевское восстание. И одновременно, когда он берется за эти темы, он ведь неслучайно за них берется, ему самому важно ответить на вопрос через свою родословную: вот мои предки, они участвовали там в качестве тех, кого государь потом наказал. Один из Пушкиных был казнен за несогласие с политикой царя. Другие, наоборот, поддерживали и активно участвовали... Известны морские сражения, в которых участвовали его предки по ганнибаловской линии – дети «арапа Петра Великого». Для него русская история... Виктор Лошак: Он был морской артиллерист? Георгий Василевич: Да. Да. И среди тех, кто дослужился до полных генералов, тоже был его предок. Да и потом, если брать самого «арапа Петра Великого» – это явление уникальнейшее, пример примеров. Когда человек, выросший в чужой культуре, потом проведший во Франции немалую толику своей жизни и учась там на военного, участвуя в боевых действиях в Испании за испанское наследство, приезжает в Россию и становится ближайшим сподвижником крестного своего – Петра Великого. И становится примером русского офицера. И Пушкину все это было близко, понятно. История для него не была чужой, она была своей. Отсюда и отношение ко всей жизни России – от самых малых вопросов до самых больших. Виктор Лошак: Есть один такой какой-то литературный или исторический зигзаг, который касается «Михайловского». Просто хотел бы знать, как вы к этому относитесь. Довлатов работал в «Михайловским». Экскурсоводом, по-моему, он был. Нет? Георгий Василевич: Не в «Михайловском». Дело в том, что тогда была турбаза. И на турбазе были условия, которые позволяли за сезон летний и осенний заработать столько, чтобы потом год можно было не работать. Таких зарплат в музее никогда не было. А вот на турбазе были. И Довлатов работал там. И, собственно, и писал он историю с точки зрения человека, работавшего в бюро на турбазе. Виктор Лошак: Но это бюро тоже занималось как бы пушкинскими местами? Георгий Василевич: Да, он проводил экскурсии по музею и заповеднику. И известны его собственные шуточки: «Давайте сбросимся по рублю, и я вам покажу настоящую могилу Пушкина». Например. Виктор Лошак: Вот этот интерес, который неожиданно накладывается на интерес к Пушкину, он вас не раздражает, не смешит? Как вы к этому относитесь? Это странная история вообще. Георгий Василевич: Каждый день по-разному. Виктор Лошак: Каждый день по-разному? Георгий Василевич: Когда я вижу людей, которые с восхищением говорят, что это лучшая комедия, лучше, чем «Гоголь», я вспоминаю свое присутствие однажды на аудиозаписи «Заповедник» Довлатова. Он занимает немного времени. И пока я слушал от начала до конца эту запись в хорошем исполнении, я вдруг понял, что это шекспировского масштаба трагедия: человек находится на распутье, он не знает, какой выбор его ожидает, и как этот выбор сделать. Это человеческая трагедия в полноте своей. А мы над ней смеемся. И невольно возникает гоголевское: «Над кем смеетесь? Над чем смеетесь?» Над собой же и смеемся. Но самое грустное в довлатовской истории, что он в наших краях известен по одному произведению – по «Заповеднику». А меж тем у него есть не менее сильные, гораздо более сильные другие сочинения, которые хорошо бы тоже знать, прежде чем вы приедете к нему. Отказать ему в таланте невозможно. Он действительно талантлив. Виктор Лошак: Вы как музей, ведете научную работу? Георгий Василевич: Конечно. Виктор Лошак: Вот в чем научная работа? Мы же приезжаем, видим дома, видим пейзажи. А в чем научная работа в музее-заповеднике? Георгий Василевич: Давайте я перечислю конференции, которые у нас являются постоянным местом сверки наших научных интересов. Начинаем мы год с конференции памяти Семена Степановича Гейченко. Это общемузейные вопросы: это вопросы нашего музея, вопросы других пушкинских музеев. Виктор Лошак: Это вопросы функционирования музейного организма? Георгий Василевич: Да. И взгляд самого музея на себя: что меняется, что надо открывать заново. Один из бесконечных вопросов – это тот период, когда работал Семен Степанович Гейченко. Без малого 50 лет жизни, отданные музею в самую трудную пору, послевоенную, когда решалось: надо восстанавливать, не надо? Может, закрыть всю эту историю и уехать отсюда? Так вот, с ним связаны замечательные истории. Один из чудных наших друзей и писателей, Валентин Курбатов, оставил небольшую книжницу «Домовой». Так Семена Степановича называли по стихотворению «Домовой», поскольку он присутствовал и пронизывал собой все и вся. Так вот, в этой книжке есть замечательные странички. Почему я и говорю, что очень важно, как он все это видел. И что это именно не его взгляд, это взгляд той эпохи на нашу: досоветской на советскую. Будучи маленьким мальчиком, он имел привычку корчить рожи, стоя за дирижером военного оркестра. Он был необычайно музыкален и поэтому уже с детства понимал, где надо что сделать, чтобы оркестр сбился. Ему за это не раз доставалось. Или, например, живя в Петергофе, в казармах одного из полков, он точно знал, где государь каждое утро ездит либо верхом, либо в коляске. И когда государь ездил без государыни, он появлялся в нескольких местах по ходу движения, приподнимал картуз и отдавал честь императору. Император отдавал честь тоже. Но если там сидела императрица, она махала пальцем: «Сгинь. Исчезни». А однажды был замечательный случай: когда маршал Тухачевский, находясь на учениях, несколько раз приходил на его экскурсии, потому что он всякий раз переодевался и то от имени Распутина вел экскурсию, то от имени офицера дворцовой стражи вел. Благо, костюмы тогда были, и можно было переодеться в кого угодно. И когда он в четвертый раз увидел за собой этого офицера, не зная, кто это такой, Семен Степанович остановился и сказал: «Что вам нужно?» «Ты, – говорит, – занятно врешь. Откуда ты все это знаешь?» «А я, – говорит, – вырос здесь». В итоге за свое вранье он получил в большом чемодане английское белое шерстяное пальто, которое они с друзьями тут же использовали по назначению, а в чемодане этом он в «Михайловское» привез топор и пилу. СЮЖЕТ. Запись 1990 года Степан Гейченко, писатель-пушкинист, музейный работник, Герой Социалистического труда: Какие здесь чудеса! Как это все требует умственного проникновения во все. Мир состоит, главное, из Слова. Но мир состоит из вещи. Слово – оно подтверждает вещь. Вещь – это то, что необходимо человеку, как костыль, как опора, как вот то все, что позволяет ему летать, ходить, убыстрять, искать и так дальше, и так дальше. И вот обо всем этом и надо рассказать человеку, который сюда приходит, чтобы узнать: что же такое – Пушкин? Виктор Лошак: Пушкинские горы, они каким-то образом с сельскохозяйственной практикой этих краев тоже как-то совмещены или нет? Георгий Василевич: Мы знаем, что всякая земля требует рук и ухода. И когда-то Пушкинскому заповеднику было легче, потому что вокруг него были хозяйства: колхозы, совхозы, которые пахали землю, которые создавали картинку – там на тучных берегах бродящие стада. Они и были стадами, и они питались травой на заливных углах. Виктор Лошак: Я именно поэтому и спрашиваю. Потому что при Пушкине это было сельскохозяйственное производство. Георгий Василевич: При Пушкине лесов было очень мало. Более того, были запреты на порубку деревьев: топиться деревьями было невозможно. Деревни были три-четыре версты друг от друга. Усадьбы были три-четыре версты друг от друга. Это был совершенно другой рисунок земли. То есть на самом деле, когда мы говорим о том, чем занимается музей-заповедник, я начал перечислять конференции и назвал одну. У нас есть конференция, посвященная парковому наследию. Есть конференция, посвященная краеведению. Есть конференция, посвященная приезду Пушкина в Михайловское; старейшая, ей же 80 лет. И это вопросы общекультурные и наследия пушкинского, и текстологии. То есть добрых десяток направлений научных музей постоянно держат у себя в поле зрения. Более того, когда мы в 1996 году издали первый сборник «Михайловская пушкиниана», предполагалось, что ну, 10, ну, 15 сборников мы издадим, и это будет наш вклад в науку. Сегодня уже 115-й печатается. Виктор Лошак: Хорошо пошло? Георгий Василевич: Хорошо пошло. Есть, о чем говорить. Виктор Лошак: Георгий Николаевич, а что бы вы сделали, если бы к вам в комнату вошел Пушкин? Георгий Василевич: Бежал бы! Бежал бы, боясь, что меня будут гнать оттуда палкой. Потому что то, что делает музей, – это отнюдь не то, что, наверное, делал бы Пушкин. Хотя он был человек добрый, он прощал своим крепостным. Виктор Лошак: Прощал? Георгий Василевич: Прощал, прощал. Правда, иногда пугал их. Есть воспоминания, записанные с рассказов крестьян, о том, что иногда он напоминал собой сумасшедшего: он шел по дороге, подбрасывал палку, дирижировал ей и что-то бормотал себе под нос. Виктор Лошак: Ну, может быть, он проговаривал так будущие стихи? Георгий Василевич: Естественно. Но выглядело это диковато. Крестьяне прятались в рожь. Виктор Лошак: Я рискну на длинную цитату: «Сюда стекаются люди, которые вчера еще не совсем понимали, что Пушкин в их жизни есть. И здесь всеми средствами, доступными на земле, им говорят: ты – человек, ты имеешь право мечтать, и твоя мечта непременно сбудется. Она как свет, за которым можно идти из поколения в поколение. Если ты не идешь за светом, то идешь во тьму, в небытие». Это ваши слова, Георгий Николаевич. Спасибо за них! И спасибо за то, что вы делаете! Георгий Василевич: Спасибо! Это общая радость. И мы всегда открыты для новых приездов и новых знакомств. Виктор Лошак: А я думаю, наш разговор как раз к новым знакомствам и к новым гостям «Михайловского». Спасибо!