Виктор Лошак: Это «Очень личное» – программа о правилах, о профессионализме, о чувствах. Мой гость – Марина Азизян, художник театра и кино, живописец и просто очень известный человек в своем родном городе Санкт-Петербурге. Марина, вы знаете, я столкнулся с такой проблемой и не знаю, как вас представить. Вы художник театра, художник кино, живописец, художник по тканям. И я хотел бы начать наш разговор, представив вас как человека, пережившего блокаду или хотя бы частично пережившего блокаду в Ленинграде. Как это было? Марина Азизян: Я родилась в 1938 году, поэтому в блокаду я была маленькой. Но я ее помню. Во-первых, первые бомбежки, когда меня мама утешала, говорила: «Это доски привезли, сбрасывают». А потом я запомнила хорошо голод и холод. Голод и холод. И какие-то случаи, когда нас бабушка чем-то накормила, а мама стала мяукать. И дедушка в гневе спросил: «Что это? Чем это вы меня накормили?» В общем, блокаду я вспоминаю с ужасом. Хотя там были и светлые моменты в блокаду: когда люди так братски помогали друг другу, как, пожалуй, нигде, никогда потом. Виктор Лошак: Есть что-то, что вы забыли спросить у мамы, пока она была жива? Марина Азизян: Ну, так много. Стала бы расспрашивать более подробно про Эрмитаж. Она работала в Эрмитаже. И я выросла, собственно говоря, в Эрмитаже. Виктор Лошак: А кем она работала в Эрмитаже? Марина Азизян: Она экскурсоводом была. Она водила экскурсии и обзорные, и водила экскурсии по Древней Греции, по Возрождению. Я ей благодарна за то, что она меня первый раз привела в Эрмитаж, попросив закрыть глаза, и вела меня с закрытыми глазами до Висячего сада. Там, где стоит павлин. Но не столько павлин ее интересовал, сколько Висячий сад. И, собственно говоря, вот эта жизнь в Эрмитаже и детство в Эрмитаже. И она меня брала на Дни Эрмитажа, которые проводил Иосиф Абгарович Орбели. Однажды мне повезло: подошел ко мне на этом Дне Эрмитажа (они устраивают до сих пор такие Дни Эрмитажа), подошел ко мне Иосиф Абгарович. Спросил: «Как ты думаешь, куда мне класть бороду, когда я ложусь спать, на одеяло или под одеяло?». И потом предложил мне: «Хочешь пойти погулять по Эрмитажу ночному?». И, конечно, я пошла гулять по Эрмитажу. И я дошла до «Данаи». А когда я подошла к ней, об мою ногу потерлась кошка. Тогда кошек выпускали. Вот такие у меня какие-то эрмитажные ощущения, очень живые. Виктор Лошак: Вообще, как вы думаете, вы многое в жизни упустили? Марина Азизян: Упустила? Виктор Лошак: Да. С вашим талантом. Марина Азизян: Вы знаете, ни о чем не жалею. Я очень хотела быть артисткой. И когда поступала в институт, я поступала, я хотела быть артисткой. Но когда увидела красавиц, которые в туалете почему-то вот так показывали друг другу груди, я думала: «Не, ну я так не смогу». И поэтому я пошла искать факультет попроще. И нашла факультет, которым руководил Николай Павлович Акимов. Как раз шел экзамен. Виктор Лошак: То есть вы пошли на факультет не потому, что рисовали, а потому, что не пошли на актера? Марина Азизян: Ну, я рисовала. Вы знаете, я с двух лет рисовала. У меня остались эти рисунки. И блокадные рисунки даже есть. Мама выдрала из литературного журнала стихотворение о Сталине Паоло Яшвили, напечатанное золотыми буквами. Печатали про Сталина золотыми буквами. И мама дала мне, чтобы я порисовала. И я нарисовала воспоминания о зоопарке. И в том месте внизу, где я нарисовала попугая и написала: «Попка», ниже было написано: «Иосиф Виссарионович Сталин». Хорошо, что эта бумажка не попала... Виктор Лошак: Никуда не попала. Марина Азизян: Да. Виктор Лошак: Вы года три назад, наверное, выпустили книгу своих мемуаров. Марина Азизян: Да. «Четвертая четверть». Виктор Лошак: «Четвертая четверть». Я с интересом ее читал, потому что она разнообразная. Она из этюдов состоит. И вы начинаете книгу с того, что вы... С гимна записным книжкам. Были вот те канцелярские магазины и записные книжки. И я вспомнил собственную историю. По-моему, пять или шесть лет назад в Лувре была выставка Да Винчи. Где Да Винчи и где мы? И вдруг я увидел его записные книжки. Они были практически такие же, как какими пользовались мы. Ну, может быть, в детстве, в юности. Обычная книжка записная, из кожи переплет. И эти книжки неожиданно как бы соединили нашу жизнь с жизнью Да Винчи. Есть великие, вот как Да Винчи, с которыми вы чувствуете какую-то свою сопричастность? Марина Азизян: Хотелось бы. Вы знаете, во-первых, у меня был великолепный учитель – Николай Павлович Акимов. Виктор Лошак: Надо сказать зрителям, что Николай Павлович Акимов был и художник, и режиссер, по-моему. Марина Азизян: Да. И художник, и замечательный руководитель Театра комедии. И я у него училась на постановочном факультете в Театральном институте. Он мне дал профессию художника-постановщика. То есть мы, в отличие от Академии художеств, где была своя кафедра театральных художников, там учили писать только большие эскизы. Николай Павлович очень хотел, чтобы мы знали технологию. Поэтому с нами вместе учились и те, кто впоследствии стали заведующими постановочной частью. То есть мы проходили технику безопасности, сопротивление материалов. Кроме того, мы рисовали, безусловно, компоновали. У него была своя система обучения. Виктор Лошак: Готовить театральных людей. Марина Азизян: Да. И из его школы вышли не только художники театра. Известный очень художник Олег Целков, который учился на курс старше меня. Михнов-Войтенко. Ну и вообще он приветствовал свободу, такую свободу выражения. Он сам считал себя живописцем. Он в автобиографии написал: «Я прежде всего живописец». Вот так случилось, что он сделал спектакль и застрял в театре. Виктор Лошак: А вы себя прежде всего кем считаете? Марина Азизян: Бабушкой. Вы знаете, я не знаю. Я очень люблю руками что-то делать. Иногда придумываю хорошо, но и делаю руками, исполняю это. Потому что, когда делаешь костюм в театре, во-первых, твое присутствие необходимо. Во-вторых, ты берешь какие-то тряпочки и прикладываешь – так или иначе. Поэтому я любила ходить на примерки, учиться у старших. Я ходила на примерки к Сулико Багратовичу Вирсаладзе, который делал с Козинцевым «Гамлет». Это было так интересно! Виктор Лошак: На примерки костюмов? Марина Азизян: На примерки костюмов. Он мерил Вертинскую Настю, которая играла Офелию. Значит, ему что-то приготовили, какое-то одеяние. Он все это скинул. Она стояла голенькая – очаровательно нарисованная не то Боттичелли, не то еще кем-то – совершенно божественное создание. И он прикладывал тряпочки так или эдак. Но он настолько хорошо, это у него артистично получалось. При этом он курил папиросу за папиросой. Это было очень красивое зрелище. Виктор Лошак: Никогда не думал, что примерка может быть публичным зрелищем. Марина Азизян: Да, это зрелище. Вы знаете, когда я мерила, скажем, Леночку Соловей (она снималась в картине у нас «Драма из старинной жизни», это картина Авербаха), она неизменно падала в обморок от примерок. Виктор Лошак: Вы вообще теряли работу когда-нибудь? Или вы всегда находитесь в зоне интересов режиссеров? Марина Азизян: Нет. Я самостоятельный человек. Виктор Лошак: Вот если вы теряли работу, вы чем занимались тогда? Марина Азизян: Живописью, скульптурой. Куклы делаю. У меня было бы, знаете, много... Я делала рождественские выставки. Это началось в Музее Ахматовой в свое время. И я делала сборные выставки художников Петербурга тогда, когда еще не принято было употреблять слово «Рождество». В основном на елках кричали: «Раз, два, три – елочка гори!» Я собирала художников и давала им тему, скажем: «Рождество в нашем доме», «Пещера», «Дары Рождества». И делала спектакль на эту же тему. Или «Ель как авторское произведение». Не живая ель. Очень интересные были выставки. Участвовали лучшие художники Петербурга, понимаете? И это получилось очень хорошо. И были спектакли кукольные. Сейчас один из актеров, который играл у меня Иосифа, а иногда Ослика, – он главный режиссер Театра кукол на Некрасова. Виктор Лошак: Вы создали или работали над очень известными картинами. Это в том числе и Авербаха. Вы даже в Большом театре ставили как сценограф. Марина Азизян: Да. Виктор Лошак: Что для вас самая значительная работа? Вот если смотреть из сегодняшнего дня? Марина Азизян: Вы знаете, я очень люблю два спектакля. Один спектакль «Федра» в БДТ, который ставил Гриша Дитятковский. Это был такой скучный спектакль, но прекрасный, прекрасный. Там играла Игнатова главную роль и играл Штиль Жора в финале, замечательно. И я любила «Двенадцатую ночь» Шекспира, где играла шута Алиса Бруновна Фрейндлих. Виктор Лошак: То есть оба спектакля в БДТ? Марина Азизян: Да, в БДТ. Что я еще люблю вспоминать? Я люблю вспоминать работу в кино с Ильей Александровичем Авербахом. Мне довелось с ним две картины сделать. Это «Монолог» и «Драма из старинной жизни». Виктор Лошак: «Монолог» – одна из любимых моих картин. Марина Азизян: Да. Приятно слышать. Я делала дальше больше, чем снято было. Потому что, скажем, я знала быт этого времени очень хорошо и нашла где-то ванну латунную. Отдраили ее. Ну и не сняли. Это очень часто бывает: не снимают то, что кажется очень важным. Виктор Лошак: Не знаю. «Монолог», настолько прекрасный фильм. Настолько Глузский, Неелова, Терехова. Марина Азизян: Снимали, вот есть сцена на балконе, когда Глузский ждет внучку, снимали... Рядом мой дом – на Набережной Макарова, где я пережила блокаду, тоже. Виктор Лошак: Я, если не ошибаюсь, вы в этом доме живете всю жизнь? Марина Азизян: Да. Да. Вот так повезло. Но она была, во время блокады она сделалась коммунальной квартирой. И долгое время была коммунальная. А сейчас, слава Богу, мы живем в отдельной квартире. Виктор Лошак: Вы знаете, когда читал вашу книгу, я подумал, что у вас есть одно потрясающее качество: вы умеете смеяться над собой. Марина Азизян: Да. А как же? Виктор Лошак: Вы очень ироничны к себе. Это прекрасное качество. Если человек возьмет в руки вашу книгу, что он должен прочесть в ней обязательно? О ком? Марина Азизян: Вы знаете, мне нравится история, которая называется «Пора пить вино». Мы снимали фильм (то есть я работала художником по костюмам) «Свадьба в Малиновке». Виктор Лошак: Ну-у, Господи! Марина Азизян: И там мой сын снимался. Виктор Лошак: Водяной там играет. Марина Азизян: И меня отпустили на пару дней в Кишинев. Я очень хотела побывать в Кишиневе. Почему туда? Снимались... Ансамбль «Жок» снимался у нас. И там снималась цыганка. А я очень люблю цыган. И я поехала к ней в гости. Приехала. Она жила в большом общежитии. Виктор Лошак: Она была солистка ансамбля «Жок»? Марина Азизян: Она солистка, она танцовщица. И когда я к ней приехала, она мне показывала свои наряды, которые она покупала за границей. И это все сверкало, летело в воздух. И такие ошеломительные наряды. Познакомила меня со своей мамой. Была чистая комната. А рядом маленькая комнатка, с накрытой кружевной какой-то накидкой постель. Стояли подушки – набитые, упругие такие. Сказали: «Вот это твое место». И я пошла гулять по Кишиневу. Пришла я поздно вечером. И я не поняла, куда я пришла. Потому что на полу в этой комнате весь был устлан цыганами. Они лежали на каких-то шкурах, на пальто. Я пробралась в свою комнату и мгновенно заснула. Проснулась я оттого, что на меня кто-то смотрит: вот так вот передо мной лицо. Мать ее, цыганка, смотрела. И говорит: «Вставай, моя красавица! Уже пять часов утра, пора пить вино». Виктор Лошак: Чудесная история! Марина Азизян: Мы вышли в соседнюю комнату. Уже никаких цыган не было. Была чистая скатерть. Она отогнула уголок скатерки, это так принято было. Стояла бутылочка вина и два стакана. Вот такая история. Виктор Лошак: Ну, это Молдавия. Да. Марина Азизян: И еще история там есть. Я не помню, как она называется. У меня есть домик в деревне в Новгородской области. Я уже 40 лет там существую. И поэтому моя невестка из этой деревни. Виктор Лошак: То есть это ваша дача? Марина Азизян: Это, ну, громко звучит – дача. Это моя деревенька. И там была соседка у меня. Она и есть, слава Богу. У нее была сестра – Даун. А на другом конце деревне жил мальчик. Который ходил по деревне: на голое тело либо китель надет, либо еще что-то. Он был неопрятный. И в руке у него была тряпочка, которую он ловил ртом. Вот такая история. Он подружился с этой девочкой. И они ходили вместе за водой. Потом эта девочка заболела очень тяжело, и в конце концов она отправилась на тот свет. Саша, этот дурачок, когда она заболела, он ходил в лес и приносил ей маленькие букетики земляники. И плакал ужасно. Сидел около дома и плакал. А когда она умерла и все поехали хоронить ее, он сидел и хватался за сердце. Я говорю: «Тебе плохо? Дать тебе капельки?» Он разговаривать не умел. Он говорил «да» или «нет». Но при этом, когда я приезжала, он научился петь песенку: «Калинка-малинка, малинка моя!» Ну, в общем, таким образом я ему выносила конфетку. Такая у нас была дружба. Виктор Лошак: Вы написали, что «мне всегда кажется, что когда жизнь делает подарки, это случайно». Какие были подарки в вашей жизни? Марина Азизян: Вы знаете, когда тебе предлагают на старости лет сделать спектакль, – это же подарок. Значит, в тебя верят. Ты еще как-то производишь впечатление рабочего человека. Вы знаете, какие подарки? Я люблю подарки. Очень! Но мне надоели подарки вот в результате этой книжки. Потому что я написала в самом начале про записные книжки. Виктор Лошак: И вам теперь дарят? Марина Азизян: И вот мне дарят эти записные книжки. У меня целый шкаф этих записных книжечек. Я рисую. Вы знаете, самое хорошее, конечно, это... Самый большой подарок – это то, что я умею рисовать. Как это случилось? Но каждый раз, когда я начинаю рисовать, у меня такое впечатление, что я не умею, и надо начинать все заново. Понимаете? Интересно пробовать новые материалы, новые способы работы. Я сейчас сделала серию работ на религиозную тему, как ни странно. Волхвов нарисовала – большущий рисунок метр тридцать на метр тридцать на холсте крупнозернистом, очень мягкими карандашами. Негрунтованный холст. Получилось очень красиво. Виктор Лошак: Ну, это же ненадолго? Карандаш? Марина Азизян: Почему? Почему? Я закрепила. А потом под стекло. И сейчас это на выставке. Потом я нарисовала Марию с младенцем и Христа перед распятием. Виктор Лошак: Это сейчас будет на выставке? Марина Азизян: Это на выставке. В Петербурге, на выставке в Музее современного искусства. Виктор Лошак: Как вы вообще относитесь к современному искусству? Марина Азизян: Все современное становится быстро несовременным, понимаете? Я люблю… Современен «Возвращение блудного сына» Рембрандта? Виктор Лошак: Конечно. Всегда современно. Марина Азизян: Ну. Виктор Лошак: Я это еще спросил это потому, что где-то я в каком-то вашем интервью прочел очень такой негативный отзыв о компьютерной графике в театре. Марина Азизян: Да. Да. Да. Виктор Лошак: А чем она вас раздражает? Потому что я понимаю, что просто люди вписываются еще и в бюджеты. Марина Азизян: Вы знаете, это какое-то, какое-то нежелание, неспособность придумать маленькую штучку, которую можно поставить на сцену и сделать театр. А это целый наворот каких-то образов. Не знаю. Меня это не вдохновляет. Люблю театр московский, которым руководит Женовач и работает Александр Давидович Боровский. Они не любят компьютерной графики, не употребляют ее. Мне очень нравятся их спектакли, которые полны юмора. Виктор Лошак: А мы можем сказать, что это не реклама? Марина Азизян: Нет, это не реклама. Нет. Вы знаете, я недавно видела безобразные истории про блокаду спектакль – где и компьютерная графика, и показ мод, и еще что-то. Виктор Лошак: Про блокаду вообще можно спектакль поставить? Марина Азизян: Фильм был «Блокада». Мне понравилась последняя сцена. Очень. Там в последней сцене играет Дрейден. Замечательно! Ради этого можно смотреть картину. Виктор Лошак: Скажите, а вы вспоминаете свою работу в Большом театре? Марина Азизян: Вы знаете, там было два спектакля. «Лебединое озеро» с Володей Васильевым. Спектакль с сомнительной идеей был такой: Одиллия – это та же Одетта, но только завороженная такая. В общем, понять ничего нельзя было, так на самом деле. Почему вдруг не выходит в черной пачке? И «Богема» – спектакль, который шел 30 лет. Потом его отдали в Челябинский театр оперы и балета. На этом все и закончилось. Виктор Лошак: Скажите, пожалуйста, вот ваша работа над фильмом «Полторы комнаты»? Марина Азизян: Да. Виктор Лошак: Вы с Хржановским его делали? Марина Азизян: Да. Виктор Лошак: Что там было самое сложное в этом фильме? Марина Азизян: Самое сложное было сделать из этой квартиры, в которую мы вошли, она еще не была музеем. Виктор Лошак: И она не была еще расселена? Да? Марина Азизян: Там оставалась, я не знаю, сейчас она жива или нет. Виктор Лошак: Жива. Последняя соседка там оставалась. Марина Азизян: Там – в той части маленькой, где жил Иосиф – жил некий грузин, который позолотил эти пилястры. Виктор Лошак: Иосиф Бродский, имеется в виду. Уточню. Марина Азизян: Да, да, да. Иосиф Бродский. В этой узенькой комнате, чуть шире этого стола, построил бар и вообще чёрт-те что. У меня была задача – сделать так, как было при Иосифе. Я делала это по фотографиям. Что самое трудное было? Каждый раз, когда камера во что-то упиралась, надо было сделать так, чтобы не было фальши. Когда снимали Алису Бруновну и Сережу Юрского... Я так говорю: Сережа, Алиса... Виктор Лошак: А они играли родителей Иосифа Бродского. Марина Азизян: Да. Родителей. Я так говорю немножко фамильярно, но мы учились вместе. Когда они играли эту сцену, я расплакалась. Я не знаю, что произошло с актерами, но у меня такое впечатление, что у них форма черепа даже поменялась. Они так были похожи на родителей. Виктор Лошак: Да, это был, это прекрасный фильм был. Прекрасный! Марина Азизян: Сцена была хорошая. Виктор Лошак: Во многих своих воспоминаниях и интервью вы обращаетесь к Сергею Параджанову. Что вас с ним связывало? Он ведь жил не в Петербурге. Поэтому география тут разная. Марина Азизян: Вы знаете, когда я посмотрела его картины, я была знакома хорошо с Суреном Шахбазяном. Это оператор, который снимал «Цвет граната». Ну, многих я знала из тех, кто с ним работал. И я настолько была заворожена этим зрелищем. Не только я, мои внучки. Когда я смотрела «Цвет граната», они застыли. Понимаете? Это... Мне удавалось перед каждой новой картиной, которую я начинала, в «Белых столбах» просить прислать мне картины Параджанова. На что мне мой любимый Илюша Авербах говорил: «Марина! Вы все-таки в кино ничего не понимаете». Я говорю: «Ну это же искусство прежде всего. Это искусство». Я очень жалею, что мы с Сашей не пошли к нему в гости. Но я была в музее Параджанова с Тонино Гуэрра. Тонино с ним дружил. Так же как и Федерико Феллини наградил его каким-то орденом. Но вы знаете, сам Тонино тоже – это подарок судьбы. Пришел в гости в мастерскую Тонино Гуэрра. Я знала, что есть такой сценарист. Он пришел со своей красавицей женой Лорой. Пришел раз, пришел два. Я и показываю свои работы, шитые в основном. Потом он говорит: «Слушай, а давай что-нибудь вместе сделаем?» Я говорю: «Я не знаю итальянского языка. Давай на тему слов». И он придумал фантастический словарь. То есть буква «А» – ария. «Ария – это воздух, который вокруг твоей головы. И он светлеет, когда ты смеешься». Или буква «С» – casa (дом). «Мой дом так высоко! Кажется, я слышу кашель Господа». Или я очень люблю его работу – «Индифференция». Это жил крестьянин, который всех лечил водой, которую он собирал с крыши. И он говорил, что болезнь боится равнодушия. Вот мне это очень нравится. Мы сделали такую работу. Я делала разного размера сшитые вещи. И сделали выставку. Я пришла к Михал Борисычу Пиотровскому, трясясь от ужаса, и говорю: «Я хотела вам показать свои работы». На что мне Михал Борисыч сказал: «А что, я не знаю ваших работ?» Я говорю: «Как? Откуда?» Оказывается, в свое время меня попросили сделать выставку в университете над конференц-залом, там есть такой балкон. И я сделала с удовольствием. А он возьми да посмотри эту выставку. Таким образом, он знал. И он дал нам пространство в фойе Эрмитажного театра. Мы там сделали выставку с Тонино. Тонино был счастлив. Виктор Лошак: Ну, это хорошо, что вы о Тонино Гуэрра и о Параджанове рассказываете, как бы в одном монологе. Потому что это близкие по фантазии люди. Марина Азизян: Вы знаете, мы потом вместе с Тонино поехали в дом Параджанова. Виктор Лошак: В Ереван? Марина Азизян: И тогда был жив Завен, который создал этот дом, этот музей. Виктор Лошак: Да. Я бывал у него. Марина Азизян: Это было замечательный, замечательный музей. Виктор Лошак: Чем занят ваш сын? Марина Азизян: Мой сын реставратор. Он скульптор-резчик по дереву. Он восстанавливал Янтарную комнату. Вся деревянная часть, вот он резал и ангелов. У нас дома дети выросли в окружении ангелов, потому что он работал дома часто. Виктор Лошак: Дети – это внуки ваши? Марина Азизян: Внуки, да. И он реставрировал много церквей в Петербурге, в Тихвине. Большая работа там была. А сейчас он занят, он придумал такие объекты из дерева. Ну вот представьте себе некую пирамиду: по периметру сторон этой пирамиды выложены какие-то дорожки деревянные и бегают шарики стеклянные. Все сложнее и сложнее становятся у него эти объекты. И сейчас пригласили его, он участвует в выставке в Русском музее. Выставка называется «Взрослым вход разрешен». Виктор Лошак: Марин! Что мучает вас сегодня? Марина Азизян: Невозможность общаться со своей внучкой, которая живет в Америке, по телефону. Невозможность поехать запросто туда, куда нужно, не через Стамбул. Я человек в возрасте. А просто. Меня мучает, что я должна доказывать, что я хорошая. Почему я должна что-то доказывать? Но я надеюсь, что это все кончится, как все кончается, как сказал царь Соломон. Все кончается. Виктор Лошак: Марина, вы очень известный в Питере человек. Даже люди, живущие в Москве и не в Москве, даже этого не понимают. И я абсолютно согласен с кем-то, кто написал о вас... По-моему, Бархин написал о вас: «что вы брошь на груди Петербурга». Марина Азизян: Ой... Ой... Вы знаете, Сережа Бархин был щедр на похвалы. Виктор Лошак: Ну, разве это плохо? Марина Азизян: Нет. Это замечательно. Виктор Лошак: Я благодарю вас за этот разговор. Нашим гостем была художник Марина Азизян.