Виктор Лошак: Это «Очень личное» – программа о правилах, о профессионализме, о чувствах. Наш гость – кинорежиссер, народный артист России, лауреат Каннского фестиваля Павел Лунгин. Мы поговорим с ним о приметах времени, о фильмах – снятых и неснятых, о его любимом киногерое. Павел Семенович, мы с вами, если я не ошибаюсь, разговаривали лет пять назад для серии интервью «30 лет без СССР». Что вы успели за последние пять лет? Павел Лунгин: Я даже не помню. Потому что я как-то не в годах измеряю. Я, например, не помню, когда я по каким годам снимаю. Это от фильма. По-моему, я в основном снимал детский фильм «Василиса и хранители времени». Сейчас я работаю над документальным фильмом о жизни Петра Мамонова. Он называется «Четыре жизни Петра Мамонова». Виктор Лошак: Как скоро он выйдет? Павел Лунгин: Я не знаю. Я еще монтирую. Вы знаете, оказалось, что этот монтаж документального фильма – это невероятно скрупулезная вещь. Потому что если в монтаже художественного фильма у тебя есть некоторая идея, что ты хочешь получить и из чего это лепишь, и куда ты идешь, то тут он растет прямо как растение сам по себе. Он состоит из документов, из интервью из каких-то. Как мозаику его собираешь. Ну, я думаю, еще некоторое время. Еще, я думаю, я не знаю. Виктор Лошак: Мамонов был вашим любимым актером? Павел Лунгин: Ну, он был, так сказать, моим каким-то, даже это особое место он занимал в моей жизни. Он вообще занимал особое место. Это его специфика. Ну, какие-то большие фильмы и удачи были связаны с его именем. Да. Виктор Лошак: Когда вы говорите, «занимал вообще большое место», что вы имеете в виду? Павел Лунгин: Везде. Он у всех. Он входил в комнату и начинал там занимать место. Он выходил на сцену и занимал место. Ему необязательно было прыгать там, или петь, или кривляться, как он любил. Он просто мог стоять и не двигаться, и все равно он занимал место. Это было его свойство. Которого я не видел больше ни в ком. Это даже не актерское, это какое-то личностное свойство. Вот я пытаюсь ответить на этот вопрос: почему он занимал так много места? Виктор Лошак: В этом фильме? Павел Лунгин: Да. Виктор Лошак: Вы вообще верите, что человек, вот как герой «Острова» Мамонов, может под воздействием времени и обстоятельств кардинально измениться? Павел Лунгин: Думаю, что да. Вот я думаю, что Мамонов изменился. Хотя... Я, знаете, как я хотел сделать сначала этот документальный фильм? Я хотел сделать его таким... Виктор Лошак: Документальный фильм о Мамонове, над которым вы сейчас работаете? Павел Лунгин: Да. Я хотел сделать этот фильм, что начинается: какой-то режиссер приходит (не я), который начинает снимать фильм о Мамонове. И он там берет реальные интервью и говорит с реальными людьми. И потом, постепенно мы понимаем, что этот режиссер – это на самом деле посланец оттуда. Что они хотят. Виктор Лошак: Но это уже художественный фильм. Павел Лунгин: Ну, я понял, что этот свет. Что они хотят понять: куда его? Куда Мамонова? В рай, в ад? Вообще, что он? Попытка разобраться. Чтоб в конце он вдруг взмахнул бы и улетел с этими... Но я отказался от этого. Потому что это... Петя – это пример все-таки огромной работы над собой. Это пример невероятного, так сказать, самовоспитания. И все равно, как говорит его вдова: вепрь в нем сидел какой-то. И он... Виктор Лошак: Мне казалось, что ему легко все давалось. Павел Лунгин: Ему давалось все легко и тяжело очень. Он мучился. И Бог дал ему какой-то кайф другой. И насколько он был в этом кайфе. Он дал ему высший кайф. Мне кажется, что он входил в нирвану какую-то, и его отпускала вот эта разрывающая его боль. Но боль у него была с самого начала этой жизни. Просто вот жизнь как процесс боли. Виктор Лошак: Теперь мы с еще большим нетерпением будем ждать этого фильма. Вы когда-то говорили о том, что, сняв первые три свои знаменитые фильма – «Луна-парк», «Такси-блюз» и «Свадьба» – вы этими тремя фильмами попрощались с советской властью. Павел Лунгин: Ну, в общем, да. Виктор Лошак: А как это выглядит из сегодняшнего дня? Потому что многое советское в настроениях, в культуре возвращается. Как? Павел Лунгин: Я не знаю. Мне кажется, наша действительность требует какого-то иного осмысления. Мне кажется, что неправильно говорить, что мы возвращаемся в Советский Союз. Мы куда-то совсем в другое место возвращаемся. Мы куда-то возвращаемся, бесспорно. Виктор Лошак: Ну, я не говорю, что мы возвращаемся в Советский Союз. Я говорю, что возвращаются некоторые настроения, герои. Павел Лунгин: Ну, возвращается, может быть, цензура какая-то. То есть, так сказать, внимание государства к тому, что будет на экранах, что будет написано в книгах. Но главное не это. Вы понимаете, какой-то создан огромный новый мир, которого на самом деле никто не знает. Вот Подмосковья ведь нет больше. Есть огромные массивы 12-этажных и 9-этажных домов. Там, где раньше был лес, там, где раньше были какие-то поляны, поля – коттеджный поселок с тайским массажем переходит в автомастерскую. На улицах продается, как это какой-то, не знаю. Северная Джакарта какая-то, понимаете? Как живут эти люди, мы тоже очень плохо понимаем. Кто живет в этих домах? Кто живет в этих тысячах домов. Это вообще какой-то новый, неизвестный мир. И почему-то очень мало про него говорят, пишут. Он какой-то неизвестный. Он развивается сам в себе, живет внутри себя. Потому что мир все-таки он в Советском Союзе был более-менее. Ну мы его знали, мы его чувствовали. Чувствовали его слабости, чувствовали его интеллигенцию, чувствовали его чиновников. Мы чувствовали это все. Мы знали их. Мы знали, мы странным образом поняли мир перестройки. Тоже как-то описан и понят. И иронически, и трагически он осмыслен. Но вот новый мир такой консолидации – русской, российской – мы не знаем совсем. Виктор Лошак: Вы говорите: не знаем. А сами, по-моему, в интервью со мной или с кем-то, я не хочу соврать, сказали, что наступает низовая цензура. Хотя еще ничего не наступало, еще, очевидно, не было. То есть вы что-то чувствовали? Павел Лунгин: Да. Я чувствовал, что выдвигается какой-то класс людей, которые хотят запрещать и любят запрещать. Понимаете? Произошло все-таки, что вот изменилось, например, я не знаю. Я знаю про область кино и телевидения более-менее я понимаю. Хотя про телевидение уже не совсем. Но там в результате это огромное количество продюсеров, которое было у нас еще в двухтысячные годы, – оно сжалось, естественно. Они превратились, ну, не знаю, в директоров фильмов на самом деле. А все финансирование идет от государства. И, конечно, кто платит, тот и интересуется содержанием. Виктор Лошак: Ну, это понятно. Это очевидная вещь. Павел Лунгин: То есть это все вошло. Но это все. Раньше этого не было. Раньше деньги, понимаете, даже когда деньги идут от какого-нибудь золотодобывателя из Сибири, пусть его вкусы дикие, но это его вкусы, так сказать. Или это идет от умного интеллигентного продюсера, который пытается сделать авторский фильм. Это совсем разные вещи. А сейчас это подчинено какой-то единой идее. Виктор Лошак: То, о чем вы говорите, вы на себе чувствуете? Павел Лунгин: Конечно, чувствую. Конечно, чувствую. Виктор Лошак: Что вы имели в виду, когда вы несколько лет назад сказали, что: «Вот если сейчас показать «Луна-парк», люди страшно удивятся». Что вы имели в виду? Павел Лунгин: Ну, не знаю. Свободе фильма как будто. Я не знаю. Я на самом деле смятен. Я плохо понимаю, что сейчас происходит. Это значит, что пришло время, наоборот, делать фильмы о современности. Их делать сложно. Потому что каждый фильм о современности – это в каком-то смысле опыт. Ты что-то ставишь перед собой. Ты... Виктор Лошак: То есть это форма познания? Павел Лунгин: Да. Для меня это, бесспорно, форма познания. И «Свадьба», и «Луна-парк». Попытка ответить на вопрос, на который, так сказать, у меня нет ответа. Не было. Ну вот, я почувствовал, например. Я был на очень интересном новом фестивале в Геленджике. Он называется «Маяк». Это фестиваль такой закрытый, он только для профессионалов кино. То есть там такой мир кино: молодые режиссеры показывают в основном дебюты. И меня поразило, что снова появились фильмы, которые сделаны так, как мы делали «Такси-блюз». То есть появились фильмы с минимальным бюджетом. Появились фильмы, которые прыгающей камерой снимают в квартирах. Видно, что это не павильоны. Вот этот вот такой фальшивый глянец, такой псевдоГолливуд, который у нас виден в фильмах, которые собирают миллионы, – он там ушел. И это опять попытка понять человека, прийти к человеку, показать какую-то шероховатую, необработанную, неподготовленную жизнь. Это мне очень понравилось. Виктор Лошак: Вам интересно чье-то творчество из тех, кто сегодня работает на российском кино? Ваши коллеги: режиссеры, сценаристы? Павел Лунгин: Интересно, конечно. Я вот каждый раз смотрю молодые фильмы на «Маяке», и они интересные. Скажу отдельно: в этом отборе «Маяка» было три фильма, посвященных истории, как мать защищает сына, совершившего случайное убийство. Три разных взгляда на эту тему. Это о чем-то говорит. А один был совершенно, я считаю, выдающийся: это фильм Светы Проскуриной, он называется «Над вечным покоем». Не очень такое манящее название, к сожалению. Но вот это может быть фильм о современной России. Которого, так сказать, я не сделал, а она сделала. Это фильм о грехе. Это фильм о том, можно ли жить с чувством греха. Вот как мать, защищая своего сына. Вообще мне кажется, что мы сейчас находимся в том состоянии, когда пора делать фильмы о главных темах. Сейчас для меня, если фильм не касается жизни и смерти, если фильм никак не касается каких-то принципиальных вещей, определяющих – ну не знаю, Бог, предательство, то, о чем – он вообще неинтересен. Виктор Лошак: Об СВО пора делать фильм? Павел Лунгин: Конечно. Виктор Лошак: Немножко вернуться в вашей судьбе назад. Вы после победы на Каннском фестивале некоторое время жили во Франции. Потом вернулись сюда. Довольно давно здесь живете и работаете. То, что вы уехали тогда, – это было разочарование в Европе? Или это были сугубо личные какие-то мотивы? Павел Лунгин: Вы знаете, странно. Я пытаюсь тоже. Сейчас я пытаюсь ответить себе на этот вопрос. Потому что... Вот сейчас я думаю: «Чего я так уехал?» То есть. Ну я не то что. Я же ведь так не эмигрировал. Я все равно снимал здесь, снимал по-русски. Я так и не перешел на французский язык. Ну, у меня была возможность, конечно, там работать. Может быть, это и не получалось. Но я хочу обратить ваше внимание, что даже у таких могучих режиссеров, как Кончаловский и многие-многие другие, войти в мир западного кинопроизводства как-то почему-то не получается. Я не знаю, почему. Но это другой вопрос. Вы знаете, но я чувствовал очень большое ... неприятное. Я чувствовал появление вот этого... Виктор Лошак: Вы имеете в виду, европейские настроения? Павел Лунгин: Европейское, да. И появилось какое-то такое неприятное для меня. Я начал спорить со своими друзьями французскими, все больше и больше. Потому что для меня это были прекрасные, свободные, эмансипированные женщины, которые теперь вдруг говорили, что римский папа хуже, чем Гитлер, потому что он против абортов. Ну, я не знаю, как сказать. Потому что вечные разговоры за столом о Палестине, которые... и об израильских фашистах. Это приходило, приходило, приходило все больше. И за этим... Ну, может быть, за этим еще было и то, что пропадал интерес к России, которая как бы перестала быть такой интересной. Но в том интеллектуальном мире, в котором я вращался, у меня становилось все меньше и меньше каких-то опор внутренних. Виктор Лошак: Вы, объясняя в общем, не самый удачный путь на Западе ваших коллег (одного вы уже назвали. Вы еще говорили и о Тарковском тоже), вы говорили о том, что в российском кино есть такая провидческая сложность, которая на Западе не проходит. Павел Лунгин: Да. Как писал Фонвизин: «Француз души не имеет, да и иметь бы таковую почитал бы за величайшее для себя несчастье». То есть это. Но, с другой стороны, у нас зато нет понятия добра и зла. А там все-таки оно есть. И они пытаются насаждать это понятие добра и зла. То есть у нас, зато вообще нет никакого иммунитета перед злом. И нам всегда есть злое добро и доброе зло. И у нас, так сказать, зло без добра не бывает. Я думаю, что именно с этим и связано все-таки почтение и восхищение к Ивану Грозному, восторг перед Сталиным. Потому что как бы русский человек думает, что если без силы, если не мучить людей, то все пойдет не так. Что закон природы – это применять насилие, чтобы жизнь шла по правильному пути, а если отпустить, то будет неправильный путь какой-то. Виктор Лошак: Вы говорили о том, что вы отказались от идеи снять сериал по «Крутому маршруту» Гинзбург в силу не только всего того, что это как бы не совсем созвучно с нынешним политическим временем, но и потому, что это не будет принято людьми сейчас. Павел Лунгин: Да. Мне кажется, что это вообще такая утопическая, я прямо думаю. Я лето потратил столько денег, чтобы купить права. И как будто бы это было в иной жизни. Я сейчас себе... Виктор Лошак: А права у вас на экранизацию? Павел Лунгин: Ну, они уже кончились. Это была опция. Но все равно дорого. Там права были у немки у одной, непонятно каким образом к ней перетекшие. Но сейчас, может быть, было бы и больше понято. Вот понимаете? Или я был пять лет тому назад умнее, или я, так сказать, глупею со временем, но я подумал бы, что сейчас «Крутой маршрут», может быть, и пора снова снять. Потому что все-таки основная тема «Крутого маршрута» – это противостояние зло. О том, что человек может выдержать в этом противостоянии зла. Виктор Лошак: А вот я, например, очень ждал от вас фильма, который как бы вы анонсировали, что работаете над ним. Это фильм о Михаиле Сергеевиче Горбачеве, который вы собирались делать. Вы ведь собирались делать фильм о Горбачеве? Павел Лунгин: Да. Он даже был придуман, вы знаете. Я думал сделать все-таки о том, как человек из любви делает великое и огромное дело, сам до конца не понимая, что он делает. Но это как дар любви. Я там придумал уже много. Но знаете, я не сумел собрать денег. К кому я ни обращался, мне говорили: «Вот Ельцин нас больше интересует». «Нет. Ну как-то Горбачев сейчас никому не нужен». Потом он снова всплыл. Понимаете, иногда опережаешь свое время. Я слишком рано схватился, может быть, за Горбачева. Виктор Лошак: Вы ведь с ним самим успели общаться? Павел Лунгин: Я с ним довольно много общался. Я был у него на даче в Калчуге. Мы с ним как-то друг другу понравились, мне кажется. Но и он не мог собрать денег. И я не мог собрать денег. И как-то мы... И Муратов был с нами. И тогда была такая ситуация, что... Ну, мне кажется, что его и по-другому нельзя воспринять, как через... Потому что он, конечно, делал очень многие вещи инстинктивно, бессознательно. Но в то же время очень многие вещи делал и из любви тоже. Виктор Лошак: Вы знаете, мое ощущение тоже как бы птенец этого времени, что фантастическое совпадение обстоятельств сопровождало всю его жизнь. Фантастическое. Вы еще говорили, что времена становятся сложными, потому что люди не всегда способны воспринять сложность времени. Разнообразие, сложность, многослойность. Это усугубляется? Павел Лунгин: Думаю, что усугубляется. Да. И в этом смысле все больше проявляется опасная функция интернета. То есть это такое вот оружие, понимаете? Виктор Лошак: Вы ведь тоже фильм хотели сделать? Или сделали? Мне казалось, что детский фильм какой-то. Павел Лунгин: Ну, детский фильм, я его и сделал. «Василиса» о лайках. Он не совсем получился так. Он развился не туда. Я его сделал. Я хотел делать его о такой волшебнице, которая живет лайками: она омолаживается лайками, и ей нужно получать лайки. Она вытаскивает всюду. Потому что она без лайков превращается в ужасную старуху. А с лайками она снова молодая и прекрасная. Виктор Лошак: Я перебил вас по поводу интернета. Павел Лунгин: Да. Ну, интернет стал теперь, он стал теперь. Ну, он, казалось бы, несет в себе огромный пласт информации обо всем мире. И сложную информацию. Вот раньше была недоступна. Но зато он и страшно уплощает. Он уже начал. Он, как говорится, он уже начал играть обратную роль. Интернет на все дает ответ – примитивный, простой. И интернет сам устроен так, что ты примыкаешь к большинству. Ты говоришь: «Как же так? Как я думаю по-другому? А здесь уже сто тысяч людей думают так. Я, наверное, сто тысяч первый. Ну конечно, я миллион второй. Это же я. Это мы. Мы – сила вместе»... И оказалось, что огромное манипуляционное орудие. И оно скорее прибивает оригинальность мысли. Потому что оригинальный голос сейчас стал как писк комара. Если раньше передавали какую-то статью, или выступление какого-то одного человека могло совершить переворот в умах, то сейчас, если за тобой не стоит безликая армия миллионов, то ты никто. И мне кажется, что это очень опасно. И к тому же говорят, что интернет создает еще какую-то такую псевдовключенность: ты все время смотришь, себе что-то получаешь. Если ты не получил чего-то в течение часа, то кажется, что мир забыл про тебя. Что бесконечен... Виктор Лошак: Павел Семенович, а вы не опоздали с этими размышлениями? Павел Лунгин: Опоздал, конечно. Виктор Лошак: Какой фильм вам дался тяжелее всего эмоционально? Из ваших фильмов. Павел Лунгин: Ну, я не знаю. Я перевоплощался в каждом фильме. Эмоционально, может быть, «Царь» все-таки. Виктор Лошак: «Царь»? Павел Лунгин: Да. Потому что «Остров» – это был взлет какой-то общий. Мы как-то замкнулись там, в этом маленьком городе Кемь, в Карелии, на берегу Белого моря. И там никуда не выезжали, не приезжали. Это всё был такой единый мир. Черная вода вот эта. Ну, как-то там это было единое. И казалось, что мы действительно близки что-то. «Царь» был очень тяжелый фильм. Тяжелый фильм был, как ни странно, последний: «Василиса». Тот самый детский фильм, который я думал, что я сделаю его так легко, весело и просто. Но оказывается, что делать фильмы для массовой публики – это какая-то особая задача и особые умения. Виктор Лошак: А «Такси-блюз» не для массовой публики? Павел Лунгин: Не знаю. Нет. Голосуй. Виктор Лошак: Мне кажется, что «Свадьба», «Такси-блюз» очень понятны. Павел Лунгин: Нет. Ну, как по-другому. Тут... Виктор Лошак: Это собственный портрет рассматривать. Павел Лунгин: Ну, может быть. Я пытался. Я пытался что-то там сделать другое. Сделать что-то молодежное, модное. Что-то сделать такое забавное. И у меня это, наверное, не до конца получилось. Все равно в массовую ячейку я не попал. Виктор Лошак: А телевидение не является для вас какой-то альтернативой интернету? Или нет? Или вы с ним расстались? Павел Лунгин: Я не расстался. Я не очень там существую. Я бы с удовольствием бы сделал. Потому что в телевидении вообще возможен, ну как сказать? В телевидении можно, наоборот, делать много тонкой психологии. В телевидении это форма, в которой... Вы имеете в виду сериалы? Виктор Лошак: Да-да. Павел Лунгин: Что там есть форма романа. Там это, так сказать, это Бальзак, это Дюма. Это все на свете. Виктор Лошак: Диккенс вообще писал, как будто он имел в виду телевидение. Павел Лунгин: Да. И Дюма писал, как будто бы он имел, как будто бы он сценарии писал просто. Это были какие-то такие интуитивные сценарии. Ну, не знаю. Как-то не получается. Не зовут. Виктор Лошак: Вы говорили о том, что губит сегодняшнее кино причастность к деньгам. То есть хочешь денег – снимай то, что нужно. Павел Лунгин: С другой стороны, это естественно, что люди хотят денег и любят деньги. Но с другой стороны, никогда все-таки у нас деньги не были единственной мотивировкой. Виктор Лошак: А вот в вашей фильмографии есть фильм «Олигарх». Павел Лунгин: Угу. Виктор Лошак: Он стоит немножко в стороне, естественно, от того, что вы делали. И делали, и делаете. С каким ощущением вы вышли из этого фильма? Что вы поняли? Павел Лунгин: Сам не знаю. Я, как сказать? Я... Это началось как бы с истории, касающейся Березовского. И чем больше я его снимал, тем дальше герой отходил от Березовского. И вот этим он вообще уже не имел никакого отношения. Виктор Лошак: А вы Березовского хорошо знали? Павел Лунгин: Нет, плохо. Но я как бы знал о нем. Но я скорее, пришел к тому, что: о неизбежности столкновения системы государства с системой свободного предпринимательства. Вот это вот я пришел. Я увидел, что эту свободу, свободу, так сказать, придумывать, делать что-то, зарабатывать – это государство не допустит. Я это понял тогда. Ну, может быть, тогда это многие понимали. Но я до конца понял. Я увидел, как это будет развиваться. Виктор Лошак: Павел Семенович! У меня есть несколько вопросов коротких, которые для нас делает искусственный интеллект. Павел Лунгин: Угу. Виктор Лошак: У него, кстати, очень много на вас есть, у искусственного интеллекта. Павел Лунгин: Мы все ждем чего-то от искусственного интеллекта и боимся его. Очень боимся. Не знаю, почему мы его боимся. Но, наверное, потому что он как-то мыслит по-другому. Он мыслит не вспышками, а скорее, перебором. Но дело не в этом. Я вдруг понял, что на самом деле страх к искусственному интеллекту – он в том, что это следующая ступень эволюции. И человечество чувствует, что оно выработало в себе первую неживую эволюционную модель, которая его превозможет и которая является продолжением человека. Это... С одной стороны, конечно, мы знаем, что Бог создал человека по образу и подобию Своему. Но с другой стороны, если мы представим Творца – Творца, Большого Творца, который создал космос. И в этом космосе – страшном, холодном, безжизненном, зачем он создан? Почему он создан? И в нем вдруг есть маленькая планета Земля. Эта маленькая планета Земля сделана, как Швейцария с банком. Тут есть и океаны, тут есть и воздух, и рыбки, и пальмы. И зародилась тут жизнь только. Та жизнь, которая не может жить в этом космосе огромном, с его безжизненным, радиацией и всем остальным. И вот, как в колбе, как в коконе, мы созданы. Созданы, созданы. Но мы замкнуты этой колыбелью, этим коконом. И вот появилась, наконец, машинка, которая может впитать в себя. Ведь чтобы понять: искусственный интеллект – это пока ребенок. Только ему пять-шесть лет. Он только начинает. Виктор Лошак: Ну, он растет быстро. Павел Лунгин: Быстро растет. Но все равно. Но мы-то растем уже тысячи лет, а он всего. И он, зато вот эта вещь – это какая-то система, которая может впитать в себя все, что мы сделали. Он может впитать в себя музыку, войны, историю. Он может впитать в себя Ленина на броневике с «Апрельскими тезисами». Он все может впитать. Ссору, которая в соседней квартире. Виктор Лошак: А человечеству это нужно? Человек ждал, чтоб кто-то впитал это? Павел Лунгин: Нет. Конечно, человечеству это не нужно. Но зато он может понести это в космос, в отличие от нас. Он выживет в космосе. Ему не нужно ни воздух, ему не нужно ни... Он не боится радиации. Виктор Лошак: Таким образом, выживут наши идеи, мысли? Павел Лунгин: Таким образом, это будет экспансия всего большого. То есть, представьте себе: оттого, что мы не смогли создать, Большой Творец сделал сначала в маленьком, вывел это. А теперь нам предстоит, и мы, видимо, останемся в каком-то своем таком полу-полузабытьи, полумире вот этого кокона. Но должна вылететь оттуда бабочка и устремиться туда, куда не мы не понимаем. Поэтому вот у меня такая есть идея насчет искусственного интеллекта. Виктор Лошак: Мне всегда в разговорах с вами была интересна ваша философия. Правда-правда. Правда. Какая роль в жизни – отца, мужа, сына, режиссера – дается вам сложнее всего? Павел Лунгин: Вот этот искусственный интеллект прямо. Виктор Лошак: Ну вот такой искусственный интеллект. Павел Лунгин: Такой искусственный интеллект. Все легкие. Виктор Лошак: Все? Павел Лунгин: Может быть, отца. Виктор Лошак: Сложнее? Павел Лунгин: Угу. Виктор Лошак: Есть такой вопрос, который интервьюеры вам не задают, а вы его все время ждете, ждете, ждете? Павел Лунгин: Нет. Виктор Лошак: Что из повседневности приносит вам самую большую радость? Павел Лунгин: Вы знаете, сейчас бывает огромная радость, когда я преподаю и когда... Я преподаю на Высших режиссерских курсах. Когда в какие-то минутные моменты такого осенения, когда ты вместе с учениками придумываешь какую-то вещь – и вот она пошла, и вот она получилась. Вообще, так сказать: если у Пети был кайф – это Бог и молитвы его. Так сказать, уход туда. То у меня кайф – это всплеск творческого дофамина. Виктор Лошак: Вообще, мы недооцениваем спрос поколений друг на друга: спрос молодых иметь кого-то старше себя и спрос старших иметь молодых, которым можно что-то передать. Если представить вашу жизнь фильмом, как бы он назывался? Павел Лунгин: Фильм бы назывался ну, «Не до конца». Виктор Лошак: «Не до конца». Пал Семеныч, спасибо! Это был разговор с кинодеятелем, философом, просто очень симпатичным человеком. Спасибо! Павел Лунгин: Спасибо! До свиданья! Мне всегда легко и хорошо с вами говорить.