Анатолий Торкунов: Здравствуйте, уважаемые телезрители! Я ректор МГИМО Анатолий Торкунов, и сегодня очередной выпуск программы «Ректорат». У нас сегодня, мне кажется, очень интересная тема, и сейчас вы поймете почему. Мы с вами (многие, во всяком случае) привыкли думать, что творчество – ну, по крайней мере художественное творчество – это исключительный удел профессионалов (артистов, художников, музыкантов). А может быть творческим человеком бухгалтер, инженер, хирург, экономист? И главное, зачем нужны творческие компетенции людям, которые заняты совершенно в другой профессии. Вот сегодня мы поговорим с людьми творческими об этом, которые всю свою жизнь посвятили творчеству, и я с удовольствием хотел бы представить гостей студии сегодняшних. Это Борис Николаевич Любимов, многолетний ректор высшего театрального училища (института) имени Щепкина, а сегодня президент этого института. Это Рыжинский Александр Сергеевич, ректор Российской академии музыки имени Гнесиных. И это Слепухин Виктор Валерьевич, проректор по учебной работе знаменитой нашей Строгановки (училища имени Строганова). СЮЖЕТ Анатолий Торкунов: Дорогие друзья! Прежде чем перейти к обсуждению, я хотел бы телезрителям напомнить, что у нас есть почта электронная, по которой можно задавать вопросы, и сейчас на экране эта почта указана. Вот я должен сказать, уважаемые коллеги, что конечно, мир очень быстро меняется, стремительно, я бы даже сказал, и профессии становятся все более универсальными. Это уже не рутинная операция в рамках одной профессии, а это уже, как говорится, более широкий подход, который обязывает человека на любом направлении работы проявлять творчество – ну конечно, если он хочет состояться и стать классным специалистом, и жить полноценной жизнью. И вот я, Борис Николаевич, хотел вас спросить… Вы столько лет воспитываете молодых актеров и связаны всю жизнь с театром. Как вы полагаете, если речь идет не о подготовке профессиональных актеров, а о возможности человека себя реализовать, будь ты бухгалтер или инженер, или санитар… Но тем не менее, как мне кажется, у любого человека любой профессии есть желание, стремление и в известной степени нереализованная возможность себя показать и в другой совершенно профессии – и, прежде всего, в творчестве. Неслучайно ведь всегда народные театры пользовались таким успехом. Я вот помню, что сам играл в Народном театре ЗИЛа, и там были замечательные люди, которые потом вышли в большие артисты. Василий Лановой – один из самых ярких примеров. Борис Любимов: Конечно. Инна Чурикова, Валера Носик – конечно. Анатолий Торкунов: И Валера Носик, которого я хорошо тоже помню. И должен сказать, что мне кажется, вот такого рода творчество, возможность, во всяком случае, выразить себя в творчестве, в том числе в театральном творчестве, очень важна для человека вообще. Вот ваше суждение уже как человека, который знает многих, кто пришел в театр не прямой дорогой, а добираясь до театральной деятельности через многие препятствия – таких мы тоже знаем с вами, которые потом и народными артистами стали, и вообще известными людьми. Борис Любимов: Ну, мне кажется… Во-первых, я не очень люблю, когда нас называют «творческие вузы». Вроде как все остальные – не творческие. На самом деле, мне кажется, область творчества (сразу ассоциации «творец», «творение») это может быть, действительно, и в любой другой сфере. Творцом может быть финансист, творцом… Хирург, делающий операцию – это, конечно, творчество, это не стандартные пути, по которым он идет. И в этом смысле творчество гораздо шире, чем просто актер, режиссер, музыкант, художник, писатель и так далее. Другое дело, что если вообще вспомнить XIX век, то Пушкин – это камер-юнкер, Лермонтов – офицер, Лев Толстой – поручик, Достоевский – подпоручик, Чехов – врач. Это было… так сказать, люди приходили к творчеству через какую-то другую профессию. Потом уже стало создаваться и получаться высшее образование, и тогда это становится профессией. Но и на моей памяти, да, люди действительно очень по-разному к этому шли, и не всегда прямо сразу со школьной скамьи я – гениальный актер, гениальный художник, музыкант и так далее. Другое дело, что есть профессии – скажем, например, артист балета, – тут уж точно, если ты не встал прямо в детстве на эту стезю, то дальше это уже может быть самодеятельность – ради бога. Думаю, что музыканты тоже если… Александр Рыжинский: А в классической так же в музыке. Борис Любимов: Конечно. Если я вот сейчас захочу играть на скрипке, то только дома. Вот это тоже надо понимать, потому что очень часто человек, занимаясь самодеятельностью, думает, что он действительно профессионал. Я самодеятельностью занимался в армии, вот там я поставил спектакль в Доме культуры строителей в городе Ленинск (Байконур) и играл там в спектакле. Но это была чистая, так сказать, самодеятельность, конечно, – ни на что большее не претендовал. Анатолий Торкунов: А вот интересно, все-таки ребята, которые получили творческую специальность (я в данном случае о художественном творчестве говорю все-таки больше, чем о творчестве в целом), закончили, положим, институт Щепкинский… Щепкинский институт вообще, мне кажется, в этом смысле особый, я всегда могу даже отличить актеров, которые окончили Щепкинский институт, по речи, потому что очень много вы занимаетесь там речью. Со сцены, во-первых, и слышно в зале всегда, независимо от того, что они играют, и очень хорошая всегда, отработанная речь. Борис Любимов: Это правда. Анатолий Торкунов: Но скажите, а все-таки ребята, которые отучились на актера, положим, у них жизнь может сложиться (ну, гипотетически), или вы знаете примеры, когда человек, окончивший Щепкинский, потом вдруг захотел медициной заниматься или, я не знаю там, нанотехнологиями, или чем-то другим… Вот есть такие примеры? Борис Любимов: Я знал обратное – когда человек… скажем, его родители не пускали в институт, не советовали. Человек закончил медицинский институт, сказал: «Папа, вот тебе диплом, а теперь я пойду в Щепкинское училище». И не только в Щепкинское. Но я знаю и другое, когда, скажем, люди, закончив Щепкинское училище, другие вузы, занимаются потом совершенно другой деятельностью: государственной деятельностью, или там уходят в менеджмент и так далее. Таких примеров достаточно много. И потом все-таки есть смежные профессии. Очень много выпускников актерских факультетов идут в режиссуру, например, кто-то становится драматургом. Таких примеров достаточно много. Анатолий Торкунов: Хорошо, Александр Сергеевич. Вот сейчас вспомнили скрипку и что все-таки в музыкальном творчестве необходима постоянная тренировка. И вместе с тем я вот, знаете, вспоминаю один из конкурсов Чайковского, на котором победил, по-моему, француз или канадец (ну, франкоговорящий человек), который, как потом выяснилось, начал заниматься музыкой, играть на рояле уже во взрослом возрасте. То есть он не учился, как многие, с детских лет играть. Это, я знаю, лет 10 назад, я помню этот финал и удивление. Учитывая, что у меня жена училась в Гнесинском, она тоже очень удивлялась, как он мог победить. А он действительно классно играл, душой. Там не было какого-то безумного мастерства, как мне дилетантски показалось, но он играл душой. Вот как вы считаете все-таки, творчество музыкальное – это обязательность заниматься им уже прям с детских лет? Особенно это, естественно, исполнительское творчество прежде всего, но не только. Александр Рыжинский: Знаете, конечно, если мы говорим о музыкантах-исполнителях, то тот пример, который вы сейчас привели, он выглядит вообще, скорей, исключением из правил, потому что здесь есть чисто физиологические особенности, которые связаны с формированием так называемого исполнительского аппарата, когда кости, хрящи, например, – вот если мы говорим про кисти рук у пианиста, – они формируются и как раз в процессе занятий. И собственно, вот эти знаменитые истории с растяжками, кто сколько может взять в каком диапазоне (то есть октава, нона, децима), то есть объем того, что может рука пианиста и, естественно, беглость пальцев – это то, что нарабатывается и нарабатывается в процессе взросления. Поэтому, конечно, тут сказать о том, что человек может резко изменить траекторию своей жизни, прийти в музыкальное искусство – то есть стать пианистом, а тем более скрипачом… Почему я говорю «тем более»? Потому что скрипач – это тоже история, как с «восьмушки», «четвертушки», «половинки» и уже непосредственно к самой скрипке человек постепенно идет, формируя вот эти самые главные позиции, благодаря которым он обеспечивает интонирование на своем инструменте. Поэтому, конечно, в подавляющем большинстве те, кто в профессии в дальнейшем состоялись и даже стали музыкантами мирового уровня, они в подавляющем большинстве начинают с самого-самого раннего возраста. Однако есть исключения. Мы хорошо знаем случай Лучано Паваротти, который, будем говорить честно, толком академического образования-то и не получал. Это просто уникальная природа голосовая и в дальнейшем его собственное образование в основном и, конечно, понимание того, что это его путь – путь певца. И вот неоднократно я убеждался, что, например, с оперными певцами вот та ситуация, когда человек вдруг определяется с тем, что это его путь в жизни, она происходит и в довольно зрелом уже возрасте. Потому что есть соответствующая, действительно, природа, как мы говорим, – то есть, есть такой талант и есть уже возможность его формировать дальше. То есть уже когда есть сформированный вот этот голосовой аппарат. Почему мы так периодически спорим с уважаемыми коллегами, которые хотят вводить в вокальное искусство индивидуальное с музыкальной школы, с ранних лет? Просто потому что аппарат еще не сформирован, он еще незрелый. И поэтому мы говорим – есть путь. И допустим, хоровое искусство, из него, пожалуйста, может быть выход и в профессию хоровую, можно в профессию непосредственно вокальную, а можно вообще выйти в любую другую полезную для страны и общества профессию и при этом сохранить вот этот опыт музицирования совместного, потому что пение – это, наверное, то, что близко любому человеку. И это, знаете, как желание выйти на сцену. Наверное, многие из нас это переживали в школьных театрах. Я, например, тоже очень любил эту деятельность и хорошо помню свой первый спектакль и выход на сцену, когда я даже не помышлял, что я буду именно музыкантом всю свою жизнь. Хотя понятно, что в хоре я пою, в принципе, сколько себя помню. Это как бы та часть, которая как раз говорит о том, что мой путь, он, скорее, путь, если можно так выразиться, стандартный для музыканта с детства и далее. Но возможность смены таких траекторий и для того и для другого, скажем, случая, когда человек вдруг, изначально не будучи связанным с творческой профессией, переходит в нее и обратный – когда даже закончив такой вуз, как Российская академия музыки имени Гнесиных, принимает решение, что «не мое и пойду я в другую область», – они нередкие на самом деле. Но в первом случае это все-таки связано, как правило, с определенными музыкальными профессиями. Например, композитор в случае Гектора Берлиоза, нам всем хорошо тоже знакомый – что он пришел к серьезным занятиям музыкой довольно поздно. Хотя с этим связан потом ряд анекдотов, что он должен был показать свое искусство, кто же он такой, и поэтому, может быть, то, что Берлиоз участвовал в формировании дирижерской профессии, которая, собственно, стала как таковой дирижерской именно в XIX веке, она во многом связана с деятельностью Берлиоза. Потому что действительно как музыкант-виртуоз он не владел ни одним инструментом, но имел потрясающий слух и желание передавать свои представления музыкантам, которые сидели в оркестре. Анатолий Торкунов: Да, это очень интересно. Кстати говоря, о молодых солистах или солирующих певцах. Действительно, ведь потом мутация голоса… Я помню одного только – я не знаю, помнят ли телезрители помоложе, – это был соотечественник Паваротти Робертино Лорети, который… Александр Рыжинский: Ну конечно! Анатолий Торкунов: Ну вот один он остался в памяти с таким голосом мощным детским, а потом у него тоже мутация началась. Он, правда, пел потом тоже, но уже совсем это было… Александр Рыжинский: Ну откуда у итальянцев и взялась эта идея – не знаю, насколько прилично будет об этом вспомнить – кастратов. Это же, действительно, большое желание законсервировать тот уникальный инструмент, который есть. И конечно, это, наверное, трагедия для многих мальчиков. Я вот воспитанник капеллы мальчиков и это сам хорошо понимаю, что у нас зачастую… это говорила мой учитель Тамара Ивановна Хохова, руководитель Омской капеллы мальчиков. Она говорила, что вот был такой хороший дискант, кристально чистый, прямо серебряный, стал какой-то непонятный баритон. И говорит: «И зачем ты мне такой нужен?» Это вот, можно сказать, как-то негуманно, но так в шутку и в какой-то степени точно отражая ситуацию. Редко случается такая ситуация, что и в детстве потрясающий солист (это у мальчишек в первую очередь, конечно), и в молодости, потом уже в зрелом возрасте ты сохраняешь эти возможности. У девчонок в этом отношении все-таки чуть-чуть проще, и как правило, у них этот путь без этого барьера. У парней – да. Это, кстати, очень сильно переживаешь. Любой, кто прошел путь хорового певца, особенно в капеллах, мы все это хорошо представляем, потому что и не смыкается, и как-то пресмыкается, и голос твой неприятный. И хормейстерка, которая тебя еще до этого любила и как-то тебя уважала, вдруг она как-то вот тебе старается: «Ну можно вот сюда и потише». Это надо пережить. Но кто переживает, потом вспоминает об этом в какой-то степени с юмором. Анатолий Торкунов: Да я думаю, даже те, кто ушел из профессии, получив образование в Гнесинском, благодарны своему институту, потому что это, конечно, все-таки, действительно, такой творческий мощный запал. Вот если… сейчас хочу Виктора Валерьевича спросить. Ну, мы поняли, что здесь все не так просто и так в профессию не шагнешь. А вот рисовать мы все же в детстве рисовали, а потом вот сейчас выясняется иногда, что какая-нибудь уже отнюдь не юная особа, бабушка, вдруг открывает в себе таланты художественные и начинает писать картины. И более того, вдруг картины становятся популярными и даже можно их продать за немалые деньги, потому что есть спрос соответствующий. Вот как профессия Строгановского института сегодня определяет сущность человека? Это тоже посвящение всей жизни или, во всяком случае, значительной части, как вот в случае с театральным институтом, с музыкальным институтом, или это может быть и проходным совершенно делом? Виктор Слепухин: Конечно, нам проще всего. В отличие от музыкантов и так далее, все-таки художники могут на любой стадии, в любое время, собственно говоря, начать творить, что называется. Проиллюстрирую ваш как раз тезис про бабушку. Вспомним: Любовь Майкова, такая бабушка, жившая в деревне, начала творить, можно это действительно так сказать, в 78 лет. Гуашки стала сначала писать, потом масло появилось – и просто для себя. 78 лет. Случайно появился на ее пути один из замечательных (не помню, Жуков, по-моему) собирателей, который просто пришел к ней за картошкой и увидел ее эти, так скажем, работы. И дальше с 78 лет она, если память не изменяет, до 99 лет дожила, по сути дела, 20 лет она творила. Это такая, так скажем, стилистика, известная как наивное искусство (есть примитивизм и так далее). Можно вспомнить Пиросмани, тоже такого художника, который, собственно говоря, непрофессионально подготовленный. Анатолий Торкунов: Ну, целое явление в искусстве – примитивизм. Виктор Слепухин: Да-да-да. И вот художник наивного искусства – это полноценное творчество, это полноценное произведение своего жанра, которое, так скажем, стоит на своем пьедестале, что называется. Собственно говоря, это не закрывает никому дорогу. В том-то и дело, что наша область в этом плане более, так скажем, такая удобная, для того чтобы вдруг раскрыться по-новому. У нас, например, активно развивается система дополнительного образования. Это даже не то, что у нас есть «Долголетие» (система эта нормальная, для пожилых, состоявшихся людей). А вот допобразование – это любые, собственно, состоявшиеся, как правило, люди, уже имеющие свою профессию, семью и так далее. И вдруг такое появляется у них желание – работать (или там живописью заниматься, скульптурой, керамиком каким-то). Анатолий Торкунов: А дизайн тоже? Виктор Слепухин: Дизайном, да-да-да. И вы знаете, очень много к нам идет. Мы даже не всегда можем охватить всех желающих, что называется, поэтому группы, как правило, ограничены в этом плане. Поэтому и среди преподавательского состава, например, такая ситуация может быть. Я конкретную ситуацию рассказываю: человек закончил МФТИ (то есть полное – не то что там после 2-х лет в МАИ приходит и так далее, это обычное дело, а тут полностью МФТИ). Какая область? Точные науки и так далее. Потом он приходит в Строгановку, заканчивает Строгановку и сейчас великолепно работает на кафедре «Дизайн средств транспорта». То есть как раз его эта технологическая… Анатолий Торкунов: То есть если связь есть. Виктор Слепухин: Связалась, да. Такая синергия абсолютно для этой области органична. Поэтому в этом плане к нам и после медицинских заведений приходят. Сейчас, когда система пока еще бакалавриат и магистратура, соответственно, закончив какое-то заведение в определенной области, совершенно не связанной там… вплоть до того, что бухгалтерского учета, что называется, приходят к нам в магистратуру и, соответственно, дальше получают… Например, после… я помню, молодой человек технологиями стекла занимался, и он на кафедру художественного стекла у меня пришел – то есть тоже смычка получилась, собственно говоря, тех навыков, компетенций, которые он там имел. И здесь он получил еще дополнительное, так скажем, творческое, художественное оформление этого. Ну и, естественно, результат, соответственно, высокий и интересный получается. Анатолий Торкунов: А вот вы сказали о программе дополнительного образования… я думаю, телезрителям интересно. Можете примеры назвать программ этого дополнительного образования с тем, чтобы телезрители, если у них есть страстное желание, где они могут получить дополнительные навыки и компетенции именно в Строгановке? Виктор Слепухин: Да. Ну, во-первых, конечно, на сайте у нас все есть. Там различные и связанные с ювелирным направлением (декоративно-прикладного искусства направления). Это керамика, стекло очень популярно. Вот сейчас какие у нас? Живопись очень популярна. Соответственно, там технологии живописных материалов проходят, пишут картины и так далее. Защищают дипломы, получают определенные сертификаты. Есть такие, как рисунок и так далее. То есть на самом деле очень широкий спектр, я тут не буду занимать время. Анатолий Торкунов: Ну вот я смотрю, сейчас очень популярно и во многих вузах появилось, где раньше этого не было, собственно, дизайн. Это же профильная специальность, по-моему, номерная даже? Виктор Слепухин: Да, 54-й номер. Анатолий Торкунов: И я так просто как вопрос: все-таки интерес больше проявляют сегодня те, кто не имеет базового образования, к дизайну, или здесь действительно желание получить какие-то новые творческие даже не компетенции, а использовать, может быть, заложенное в глубине души желание уметь самому что-то нарисовать, написать какую-то картину? Виктор Слепухин: Смотрите, самый большой конкурс, как правило, у нас в последние годы – то есть большее количество абитуриентов на место бюджетное – это графический дизайн, например. Одновременно почти такой же конкурс на искусство графики. Звучит вроде там и там «графика», но это совершенно разные подходы. Графический дизайн – это то, что связано в широком смысле с коммуникацией, какой-то информацией. Это может быть и упаковка, это могут быть какие-то лейблы, это может быть какая-то навигация в пространствах и это, в конце концов, журналы глянцевые, оформление книг и так далее. А искусство графики – это, по сути дела, художник-график. Это тот, кто создает отдельные какие-то станковые произведения. Вот таким образом. Значит, вот на эти две, которые вроде бы разные, но почему-то вот с графикой. Очень популярное направление у нас – реставрация. И причем последние буквально 2-3 года очень сильный конкурс. Идут в реставрацию живописи, соответственно, там разные у нас разделы, куда входит и реставрация станковой и темперной иконы, и картины станковой масляной живописи, и настенной монументальной живописи. Помимо этого, реставрация стекла, керамики, художественного металла. Это вот то, что я пересказываю, популярное. Сейчас еще добавилась мультимедиа. Очень популярно, понятно, в связи с чем. Понятно, что это поле деятельности совершенно, так скажем, новое, не совсем даже паханое и понятно, что предельно перспективное. Анатолий Торкунов: Ну вот возвращаясь к театральному творчеству, я хотел бы сказать, что вспоминаю, в юности был какой-то фестиваль театров университетских (институтских тогда – большинство-то были институтами, а не университетами). Я помню, что мы выступали вместе с ребятами из Строгановской театральной вашей труппы, причем спектакли ставились на английском языке. Я уже не помню, что это за фестиваль был такой, но я помню ребят из Строгановки, мы тоже выступали. И для себя подумал, что здорово, когда такое творчество, напрямую с театром не связанное (хотя, в общем, конечно, все-таки художники всегда с театром связаны так или иначе – без художников театр вообще трудно представить себе), но и, собственно, в театральном, актерском мастерстве пытались себя показать. Виктор Слепухин: Можно замечание? Я так послушал – мы все, в общем, и прошли через школьные театры в той или иной форме. Вот было образование. Александр Рыжинский: Знаете, это интересно, что все проходят и через музыку в виде пения – обязательно. Как можно себе представить школу без пения? Все проходят через рисование – это еще раньше, мне кажется, это одна из первых таких творческих адаптаций. И конечно, многие из нас… я просто действительно наблюдаю, что многие проходили через школьные и студенческие театры. Анатолий Торкунов: Это очень здорово. Я, правда, вижу, что сегодня пение не является приоритетом в школе, о чем, в общем-то, глубоко сожалею, имея двух внуков. Борис Николаевич, знаете, я хотел спросить, и такой вопрос поступал накануне программы, когда мы объявили сюжет… Спрашивают люди уже возрастные: «А можно ли поступить в театральный институт, если я уже, условно говоря, далеко за 40?» А вот там даже один джентльмен спрашивал: «Мне 54 и вот мне очень хочется стать артистом. Можно ли поступить, и получится ли из меня что-то, если я в таком возрасте окажусь в театральном училище?» Борис Любимов: Ну, все-таки прецедентов так, чтобы в 54, пожалуй, я не знаю, и тут действительно ведь все-таки есть творческий конкурс. И это не просто так: «Я хочу – учите меня!» Нужно выдержать этот творческий конкурс, и я не думаю, что человек в 54 года или в 45 выдержал бы этот конкурс. Другое дело, скажем, были прецеденты, особенно после войны довольно много, ребят, так сказать, мужеского пола, у которых 4 года было войны – они потом поступали не в 17-18 лет, а в 22-23. Я мог бы назвать: Анатолий Папанов, Евгений Весник, ставший народным артистом СССР, ныне здравствующий и отметивший в этом году 100 лет, дай бог ему здоровья, Владимир Заманский. Фронтовик, который поступил в Школу-студию МХАТ, ему было 28 лет. Евгений Евстигнеев, которому на днях отметили 100 лет со дня его рождения, – он закончил в 30 лет. Анатолий Торкунов: Но он, правда, в театре работал, когда поступал. Борис Любимов: Да-да, но высшее образование он получил, потому что… Кстати, если вы, скажем, человек, которому 54 года, можно посоветовать попробовать… совершенно не обязательно идти и 4 года учиться, и в 58 лет становиться… Анатолий Торкунов: Я, правда, должен сказать, что теперь все-таки такого количества народных театров нет, как бывало в нашей молодости. Потому что тогда практически на любом предприятии обязательно был какой-нибудь маленький народный театр, а иногда даже был и маленький оперный театр – когда люди и пели на сцене. Но вот у ЗИЛа все это было. Две сцены было – большая сцена и малая сцена, – и там практически, может, не каждый день, но 2-3 раза в неделю шли спектакли. Где вот и Лановой играл, и Носик играл, Земляникин и многие другие, кто потом стали известными артистами. А все-таки художественное творчество – это сугубо индивидуальное дело или это работа в команде, и можно стать, как говорится, значимым человеком в этом творчестве, если ты работаешь в команде? Потому что очень важны коммуникативные навыки, поскольку человек в творчестве, он же, особенно если говорить о музыкальном творчестве и о театральном творчестве (может быть, в меньшей степени, когда мы говорим о художественном творчестве рисования и дизайна), он же должен обладать такого рода навыками: он же к залу обращается, он же работает с залом. Значит, наверное, все это формирование должно проходить в рамках не только индивидуальных талантов – есть гениальные, конечно, актеры, мы знаем, – но и в рамках сотворчества со своими коллегами. Борис Любимов: Конечно. Нет, я думаю, что живопись и, скажем, литература… Я думаю, что поэту важно, чтобы никто ему не мешал в момент, когда он сидит с гусиным пером или за компьютером – неважно. А артист… в данном случае, я думаю, нет разницы между драматическим артистом, артистом оперы и балета, оперетты… Конечно, в этом, мне кажется, и парадокс, и сложность психологического, так сказать, портрета будущего или настоящего актера, потому что, с одной стороны, ты предельный индивидуалист и, с другой стороны, ты со-творишь. Во-первых, это твои партнеры. Их может быть один, два, три, массовые сцены и так далее. В современном театре это еще и режиссер, художник, гример, дирижер и так далее и так далее. И конечно, самое главное – это зритель. Вот ты вышел, играешь, и все равно зрительный зал – ты его чувствуешь, ты на него оборачиваешься, так или иначе он в тебе сидит. И сколько у актеров есть выражений: «Сегодня был хороший зал, сегодня был скверный зал, плохой зал, нет отдачи». Конечно, это очень сложное дело, я всегда с тревогой смотрю на ребят, потому что, конечно, ты приходишь, с одной стороны, чтобы выразить самого себя, а с другой стороны, ты можешь выразить самого себя только через партнера и через тех, кто организует твое общение с залом. Анатолий Торкунов: Согласен. Но я, знаете, еще этот вопрос задал, поскольку последние годы очень много театральных мемуаров выходит еще живущих артистов и уже давно ушедших, и конечно, очень часто они пишут о том, что в коллективах на съемках фильмов или постановке каких-то пьес в разных театрах, в том числе в самых знаменитых театрах, не складывался коллектив из-за того, что не было команды и ощущения команды: то с режиссером отношения плохие, то с художником не складываются, а то просто с коллегами, с которыми вместе на сцене выступаешь. Вот в театральном институте делаются какие-то специальные… ну, «события» – такое слово дурацкое… какие-то активности специальные, которые были бы нацелены на то, чтобы такое коллективное сознание возникало и чтобы ребята выходили, чувствуя друг друга, создавали какое-то сетевое взаимодействие после окончания? Борис Любимов: Специально, может быть, и нету, хотя… Ну, сетевое – сегодня уже без этого никуда, так сказать, не денешься. Но сам ход еще, допустим, на первом курсе, когда человек изображает этюд (зайчика, белочку и так далее), он, в общем, сам. Но уже чем старше ты становишься (это, скажем, сцены из спектакля), это ты просто хочешь не хочешь уже партнер (плюс педагог, конечно). Дальше это акты из спектаклей и, наконец, дипломный спектакль. Конечно, это коллектив. Мне в этом смысле повезло – я начинал свою работу как осветитель в театре «Современник» в 16 лет. Я пришел тогда, когда «Современник» еще назывался «театр-студия», и когда… Анатолий Торкунов: Но на «Маяковскую» же вы пришли? Борис Любимов: Да, я уже был на «Маяковке», да, хотя я ранние спектакли видел еще в гостинице «Советская», в 1958-59 году. И тут, конечно, с одной стороны, абсолютный вождь Олег Николаевич Ефремов – ну, при том, что ему было 36 лет, он был абсолютный вождь, – с другой стороны, такие, конечно, предельные индивидуалисты, как Игорь Кваша, как Михаил Казаков, Олег Даль, жившие, что называется, сами в себе. И при этом они выходят на сцену, и это абсолютная команда: как футболисты дают идеальный пас, так они дают реплику друг к другу и так далее. Выходят со сцены, и начинаются и сложные процессы. Анатолий Торкунов: Ну, мне кажется, в этом сила Ефремова и была, что он создал команду блестящую совершенно. Хотя многие потом, конечно, разошлись, отошли друг от друга, но это естественно – в жизни всегда это происходит. Я, Александр Сергеевич, знаете, хотел вас спросить. Вот мы поговорили о специальных программах, которые, как говорится, не для специалистов реализует Строгановка. А у вас, я знаю, даже центр открыли, четыре центра каких-то в рамках «Приоритета 2030». Может быть, расскажете об этом? Александр Рыжинский: Конечно. Во-первых, в Гнесинке многие десятилетия существовал так называемый «Сектор практики». Поскольку изначально наш вуз назывался Государственный музыкально-педагогический институт, нужно было на ком-то учиться. И конечно, самый такой, если можно так сказать, благодатный материал – это те люди, которые в свое время не пришли к обучению музыке и вдруг решили для себя с этим соприкоснуться. И они приходят – и замечательно: можно студенту, который станет потом будущим педагогом, апробировать те знания, которые у него есть. То, что делаем мы сегодня – это, скажем так, возможность максимального расширения таких программ. То есть сектор практики по-прежнему действует, но еще и создан вот такой у нас Центр творчества «Гнесинский». Мы его создали на нашей новой территории, спасибо Министерству культуры – нам помогли, и у нас появилось еще одно здание на улице 5-я Магистральная, дом 5. И вот здесь, в этом здании мы творим вместе с теми, кто к нам приходит. Это могут быть и дети, могут быть и их родители – ну вот просто люди, которые решили наконец-то соприкоснуться с миром музыкального театра, с миром инструментального творчества. И конечно, благодаря программе «Приоритет 2030» у нас появились средства, для того чтобы и соответствующее оборудование приобрести, и в целом посвятить часть нашей большой работы еще этому, как мне кажется, очень важному делу. Потому что чем больше будет того, что Лена Гнесина называла «просвещение»… Для меня это слово очень дорого и важно, потому что просвещение – это миссия, это примерно то, что как раз гнесинский дом всегда отличало – то есть ориентация не только на музыкантов-профессионалов, профессионалов высокого уровня, но и на всех тех, кто просто тянется к искусству. Потому что – сегодня об этом уже было сказано – действительно есть профессии, как кажется, нетворческие. Но мне кажется, что творчество – это любое обращение к нестандартному мышлению, то есть вот этот уход от шаблонов. И конечно, мы знаем массу примеров, когда выдающиеся ученые в прошлом активно занимались музыкой, и даже более того – они ее соединяли со своим настоящим делом. Это же не только придуманный Конан Дойлом Шерлок Холмс, который играл на скрипке, но это и вполне реальный… Анатолий Торкунов: Хотя, может, он и играл – мы же точно не знаем. Если есть дом в Лондоне, где жил Шерлок Холмс… Александр Рыжинский: То почему нет. Но и вполне реальный Эйнштейн с его большой любовью к музыке. Поэтому, конечно, сегодня у нас спектр так называемых программ, как они официально называются «дополнительного образования», он действительно реально весьма широк. Анатолий Торкунов: Но вы знаете, у меня такое впечатление, что сегодня даже сугубо, казалось бы, профессиональные учебные заведения (ну, профессиональные в смысле, что это живопись, музыка, театральное искусство), они так или иначе становятся университетами. Университетами в смысле такого широкого образования, где присутствует все. Вы знаете, еще в начале прошлого века Витте, который продвигал очень мощно техническое, политехническое образование, говорил, что хорошим инженером без гуманитарной начинки стать невозможно. И я думаю, что и сегодня не случайно же во многих странах… Ну вот я как специалист, который Кореей занимается (Южной, ну и не только Южной, конечно), знаю, что, положим, там есть требование к высоким менеджерам обязательно пройти какую-то творческую программу дополнительного образования, поскольку творческая программа будет побуждать действовать в творчестве, независимо от того, чем он занимается – строительством судов, паровозов или чего-то иного. И мне кажется, что сегодня наш с вами разговор, он как раз о том, что творчество для всех нас открыто, и мы все имеем задатки творческие – их надо просто использовать. А у нас есть такие замечательные учебные заведения, выдающиеся, которые тем более дают такого рода возможности. Я вас, дорогие друзья, хочу сердечно поблагодарить за то, что вы нашли время прийти сегодня в студию! Уверен, что наша программа аукнется откликами наших телезрителей. Еще раз спасибо и, уважаемые телезрители, спасибо вам за внимание к нашей программе. До свидания!