Виктория Данильченко: Самая большая проблема - в том, что жертвы домашнего насилия действительно не знают выхода из ситуации. Этому никто нигде не учит

Виктория Данильченко: Самая большая проблема - в том, что жертвы домашнего насилия действительно не знают выхода из ситуации. Этому никто нигде не учит
Надбавки к пенсиям. Россия и Белоруссия: объединение экономик? Рост цен на жильё. Школьное питание. Капризы погоды
Пенсии будут расти? Когда и на сколько поднимутся социальные выплаты?
Сергей Лесков: Хватит кормиться за счёт нефти и газа - переработанных останков всяких мамонтов и диплодоков. Это оскорбительно для страны!
Татьяна Кулакова: Хотя на городском транспорте и низкие тарифы, мы всё равно много платим за проезд – своими налогами
Владимир Жарихин: Лукашенко понимает, что Беларусь, может, и нужна Западу, но Лукашенко ему не нужен
Чем более запутана система для потребителя услуги, тем легче управленцу проводить решения, которые ему выгодны
Прежде всего должен быть утвержден сбалансированный рацион питания школьников. В этом вопросе нельзя ставить во главу угла деньги
Сергей Хестанов: Если не собирать усиленно налоги, а оставить деньги людям или бизнесу, они распорядятся ими с большей пользой для экономики
Личное мнение: Владимир Малахов
Цены на недвижимость в России растут вдвое быстрее, чем по всему миру
Гости
Виктория Данильченко
адвокат, специалист по семейному праву

Предел недопустимого. Бьет – значит не любит. Домашнее - физическое и психологическое - насилие в семье. Как защитить себя от деспота мужа, жены или родителя?

Иван Князев: Ну а прямо сейчас мы переходим к главной теме нашего сегодняшнего эфира, весьма сложной и неоднозначной: насилие в семье и нарушение пределов недопустимой самообороны. У всех на слуху последний год история, которая случилась с сестрами Хачатурян.

Оксана Галькевич: В середине июня завершилось расследование по делу этих девочек. Они обвиняются в убийстве своего отца по предварительному сговору. Кристине, Ангелине и Марии сейчас грозит 20 лет колонии.

Иван Князев: Сестер арестовали в августе прошлого года, а в конце сентября освободили из-под стражи, но ограничили некоторые действия: нельзя им звонить, писать письма, с 9 вечера до 7 утра нужно быть дома, общаться ни с кем нельзя, кроме адвокатов и следователя, в том числе друг с другом. Этот запрет будет действовать до 28 июля.

Оксана Галькевич: Очень обсуждаемая сейчас история, буквально во всех социальных сетях. Девочки признались в убийстве и пояснили, что мотивом этого поступка было многолетнее моральное и физическое насилие, которое родной отец к ним применял. На допросах они подробно описывали все случаи домогательств и утверждали, что отец был тираном. Адвокаты настаивают на том, что это было убийство, совершенное в рамках необходимой обороны.

Иван Князев: Что вы думаете об этом и других случаях, о психическом и физическом насилии в семьях? Делитесь мнениями. Мы в прямом эфире, телефоны для связи с нами у вас на экранах, поэтому звоните и высказывайте свое мнение.

Оксана Галькевич: Нам очень нужна какая-то обратная связь, друзья, в этой теме.

К слову, давайте на статистику посмотрим – она пугающая по этой теме, даже несмотря на то, что динамика там не везде однозначная. В 2017 году 36 тысяч человек стали жертвами домашнего насилия – и это только зафиксированные случаи, как вы понимаете, которые попали в эту статистику.

Иван Князев: Кстати, обратите внимание: в 2017 году статистические данные резко упали. Дело в том, что именно в январе 2017 года Госдума частично декриминализировала (ну, так они это назвали) статью закона, из Уголовного кодекса убрали статью «Побои», назначив административную ответственность. Теперь – штраф до 30 тысяч рублей, административный арест до 15 суток либо исправительные работы. А в колонию – только в случае рецидива.

Оксана Галькевич: Нюанс-то в том, что, вы знаете, этот штраф в 30 тысяч приходится платить из семейного бюджета, если речь идет о какой-то семейной ситуации – муж и жена. И это очень часто потенциальных заявителей останавливает от обращения.

Но и без этого эксперты отмечают, что после декриминализации побоев количество жалоб, зафиксированных жалоб на домашнее насилие резко выросло. В 2014 году кризисный центр для женщин «Анна» принял 8 тысяч звонков, а в 2017 году уже было зафиксировано 26 тысяч. 8 и 26 – обратите внимание, какая разница.

Иван Князев: Вот еще неприятная цифра от МВД: 40% всех тяжких насильственных преступлений совершаются именно в семье.

Представим нашего гостя.

Оксана Галькевич: Да, представим нашего гостя. И снова я обращаюсь к нашим телезрителям. Друзья, мы действительно в прямом эфире, у вас телефоны все на экранах указаны постоянно. Выходите с нами на связь – либо звоните, либо присылайте SMS-сообщения на наш портал.

А в студии у нас сегодня – Виктория Борисовна Данильченко, адвокат, специалист по семейному праву.

Иван Князев: Здравствуйте, Виктория Борисовна.

Виктория Данильченко: Здравствуйте.

Оксана Галькевич: Виктория Борисовна, сейчас такие баталии идут вокруг этой истории с сестрами Хачатурян. Предложение адвокатов – квалифицировать это дело, как доведение до убийства в целях обороны. Как вы считаете, есть вообще шансы на то, что так повернется эта история?

Иван Князев: Юридически это можно сделать?

Виктория Данильченко: Вы понимаете, юридически шансы всегда есть. Вопрос в другом: услышат ли адвокатов, услышится ли их позиция и примется ли эта позиция судом?

Необходимо отметить и другое. Из тех источников, которыми, собственно, обладаем мы все с вами… А мы не обладаем прямыми сведениями из уголовного дела, потому что данное обладание такими сведениями просто невозможно в силу закона.

Иван Князев: Ну, закрытый процесс, да.

Виктория Данильченко: Даже не потому, что он закрытый, а потому, что любые сведения на предварительном следствии, пока нет никакого приговора, мы с вами можем знать только со слов, только если кто-то что-то рассказал. Но мы не видим сами материалы дела. И тем не менее из той информации, которая в доступе, которая была кем-то предоставлена, у нас с вами есть такая информация, что состояние девочек в момент совершения убийства было неким пограничным состоянием.

Мы с вами знаем, что если преступление совершено в состоянии аффекта, то тут уже мы говорим и о совсем других сроках наказания или о том, что человек может вообще не нести наказание. То есть в данном случае прямого утверждения, что действительно они находились в этом состоянии аффекта, у нас нет.

Что есть пограничное состояние, о чем говорят эксперты? Это тоже вопрос, на который нужно дать ответ суду.

Оксана Галькевич: Кстати, вы знаете, у нас есть статья «Доведение до самоубийства». А вот доведение до убийства? Мы здесь говорим, что родной отец измывался над своими дочками в течение многих лет – там и сексуальное насилие было, и психическое, и физическое.

Виктория Данильченко: Да, там разное было.

Оксана Галькевич: Кошмар! Вот доведение до убийства. Какие-то такие, я не знаю, повороты, нюансы…

Виктория Данильченко: Смотрите, у нас же такого тоже нет – доведения до убийства. Но у нас есть опять же понятие истязания. То есть мы можем говорить о том, что были истязания. Второй вопрос: что есть истязание, и моральное истязание в том числе, которое эти девочки претерпевали, как опять нам с вами известно из общей массы документов? Ну, это скорее даже не столько документы, а сколько слова, сколько рассказы, и рассказы самих девочек о том, что с ними происходило.

Тем не менее, вы знаете, я не буду, наверное, оригинальной, если я скажу, что ведь бытует не только мнение, что есть несчастные девочки, которые вынужденно пошли на такое страшное преступление, как лишение жизни (да еще кого – собственного отца), но ведь мы можем с вами говорить о другом – что есть бытовое насилие? О чем вы, в общем, несколько слов сказали. А что есть бытовое насилие, если у нас нет элементарного закона о профилактике бытового насилия? Скажу не так: закон есть, который никак не будет принят, не проходит он у нас никак чтения в Госдуме. Поэтому с этим тоже есть определенные проблемы.

Оксана Галькевич: А сложность в чем с продвижением этого закона? Сложность в формулировке какой-то? Что?

Иван Князев: Почему депутаты все время заворачивают?

Оксана Галькевич: Почему у нас бытовое насилие, в принципе, по большому счету, за насилие-то и не считается? А уж когда мы говорим, что там просто психологические какие-то измывательства – это вообще трудно…

Виктория Данильченко: Правильно. Потому что если мы с вами посмотрим на ситуацию… Вот вы привели некие примеры, некую статистику – 37 тысяч или 36 тысяч. Так вы правильно говорите, что это только те, кто обратился. А сколько тысяч не обращаются? А сколько обращаются? А сколько не верят?

Например, те же самые девочки нам с вами говорят: «Извините, а как мы могли верить правоохранительным органам, если мы знаем, что правоохранительные органы ну не помогают в этом вопросе?» И как только ты придешь к кому-то, то сразу говорят: «Ну, сейчас мы проведем профилактическую беседу с вашим отцом». Они его боятся на физическом уровне, понимаете, на физиологии уже какой-то.

Иван Князев: В подтверждение ваших слов данные Росстата: 16 миллионов женщин – жертвы домашнего насилия. И только 10% обращаются вообще за какой-либо помощью.

Виктория Данильченко: Конечно, конечно.

Иван Князев: Ладно, давайте послушаем наших телезрителей. У нас уже шквал звонков просто.

Оксана Галькевич: Первый у нас – мужчина из Московской области, Виктор нам звонит. Виктор, здравствуйте.

Иван Князев: Здравствуйте, Виктор.

Зритель: Добрый день.

Оксана Галькевич: Слушаем вас внимательно, делитесь своим мнением. Что думаете?

Зритель: Я бы хотел высказаться, так скажем, в защиту сестер, поскольку они являются действительно пострадавшими, так как их он морально уничтожал и лишил всякого права на самозащиту с самого детства, то есть с самого раннего детского возраста, когда психика только формируется. И они просто вынуждены были, так скажем, ради какой-то своей мнимой безопасности, чтобы… Ну, чтобы сор не вышел из избы, они должны были делать вид какого-то благополучного семейства, улыбаться на фотографиях. Даже если они куда-либо и обратились бы за своей защитой, то дядя милиционер, которому, в принципе, все равно, как говорится, он придет, пальцем погрозит и уйдет, а они останутся один на один с этим домашним тираном.

Оксана Галькевич: А как вы вообще считаете, если у нас придет ребенок, обратится в полицию со словами: «Вы знаете, меня папа бьет или мама руку прикладывает», – насколько серьезно такие жалобы вообще воспринимаются? У нас же такое бытовое насилие как-то не особо и серьезным кажется.

Зритель: Нет, полиция, как правило, их не рассматривает, потому что у нас нет, наверное, такой правоприменительной практики, она никак не развита. То есть обратиться ребенок, сбежать может, но он будет возвращен обратно в семью…

Оксана Галькевич: И ему там наподдают еще сильнее.

Зритель: Там будет еще хуже, да. Тем более что с детского возраста он уже лишен какой-либо самозащиты. Поэтому чисто мое мнение: они просто жертвы. Это копилось годами и вот вылилось в то, что произошло на самом деле. А их отец действительно подонок, он прикидывался каким-то православным, иконами, еще какой-то чушью. Ну, типичный подонок и домашний тиран. Собаке – собачья смерть.

Оксана Галькевич: Так, Виктор из Московской области, это было его мнение.

Давайте Римму из Нижнего Новгорода выслушаем. Римма, здравствуйте.

Иван Князев: Здравствуйте, Римма.

Зритель: Что я хочу сказать? Я полностью за девочек. Мне сейчас 60 лет. Как я выжила – я не знаю. Мы жили в таких условиях, жили в деревне. Отец наш был избиватель. Он выбивал окна, мы не спали ночами. Это было очень ужасно! Он маму бил, избивал. Мама умерла у нас в 46 лет, у нее был рак матки. От этой же болезни в 48 лет умерла моя сестра. У меня тоже рак груди, но я выжила, с 34 лет я боролась за жизнь свою.

Оксана Галькевич: Римма, я понимаю, что тяжелые воспоминания у вас. Знаете, здесь у нас на SMS-портале есть такие вопросы. Я хочу у вас спросить, вы были в этой ситуации. Что вы скажете? Спрашивают: а почему взрослые девочки (взрослой женщиной ваша мама была) не уходят в таких ситуациях из семьи от человека, который всю семью в таком кошмаре держит?

Иван Князев: Мне кажется, просто идти некуда.

Оксана Галькевич: Давай Римму спросим.

Зритель: Потому что, во-первых, это деревня. Понимаете? Потом, значит, она жила с отчимом. Когда она ушла из семьи и вышла замуж, он сказал: «Все, дороги к нам обратно нет». И поэтому она жила. Потом родились мы, две девочки, две дочки. Она строила дом, хотела создать уют, семью, жить в семье. А раньше это считалось позором…

Оксана Галькевич: Понятно, ну да. Спасибо, спасибо, Римма.

Виктория Борисовна, к вам такой вопрос. На самом деле вы же много через себя таких ситуаций-то пропустили – ну, может быть, не таких чудовищных, как случай с сестрами Хачатурян, но вообще истории с домашним каким-то насилием, с каким-то тиранством. Вы пытаетесь понять вообще, что держало жертву так долго, в течение многих лет? Что они говорят?

Виктория Данильченко: Да, да, я вам отвечу на этот вопрос на самом деле. Проблема здесь самая первая и основная – это подавление воли. Потому что домашнее насилие – это ведь не только рукоприкладство, это совершенно необязательно. Оно может быть экономическое. Оно совершенно разное, да? И вот то самое подавление воли, о котором я говорю, не каждая женщина, как бы нам ни казалось… Вот вы сильная женщина, я сильная женщина, и мы можем. Но это же не вопрос силы как таковой, это не вопрос твоего кулака, а вопрос твоего внутреннего состояния, вопрос твоего внутреннего решения.

Самая большая проблема на самом деле, которую я вижу на сегодня: те женщины, которые подвергаются домашнему насилию, они действительно не знают выхода из создавшейся ситуации. У нас этому нигде не учат. Мы не проходим такой предмет в школе. У нас не приглашают специально обученных… Да бог с ними, со специально обученными. Есть люди, которые хорошо знают, что такое домашнее насилие. И эти люди могли бы прийти, например, в школу, войти в этот актовый зал. Соберите людей и просто расскажите. Пусть они со своего возраста… Я не говорю, что это нужно десятилетним девочкам, предположим, знать (хотя, может быть, тоже было бы неплохо в какой-то, той или иной форме). Но дайте уже взрослым девушкам, девочкам, которые собираются выходить дальше в мир, дайте определенные знания, что нужно делать. Ведь это все есть. Послушайте, есть те самые центры, куда можно прибежать в случае, так сказать, если что-то произошло. И не потому, что мы сейчас будем произносить названия этих центров или еще что-то…

Дальше. Ты должен понимать, где у тебя должны быть всегда обязательные деньги, где должен быть дополнительный комплект ключей. Кажется: да это ерунда такая, да это мы все знаем! Это не ерунда. И больше всего…

Кстати, опять же статистика говорит о том, что домашнее насилие чаще всего испытывают женщины, имеющие грудных детей. Это безумно, но это факт. И вот куда ей деваться? Ей сейчас кормить ребенка, а у нее здесь вот этот ненормальный человек, который ее лупит или унижает, или оскорбляет, или посягает на ребенка, или еще что-то. Вот эти все моменты – их просто надо знать.

Оксана Галькевич: Но тут ведь еще такой момент, что это домашнее насилие имеет определенный… его природа определенный круговорот имеет, да? У нас ведь подвергаются насилию сначала как дети наши родители…

Виктория Данильченко: Подавили волю одни, потом – другие.

Оксана Галькевич: У нас же считается, в принципе, это… Учителя в школе.

Виктория Данильченко: Конечно.

Оксана Галькевич: Потом, собственно говоря, мы вырастаем и попадаем в такую среду. Оно считается приемлемым. Поэтому, может, у нас и с принятием законов такие сложности возникают?

Виктория Данильченко: Вполне возможно, что и поэтому.

Оксана Галькевич: Потому что мы просто не понимаем: «А что тут такого-то?»

Виктория Данильченко: Слушайте, более того, вы задаете вопрос этой женщине, которая так и не ответила на него, ну, нормальным опять же ответом – не потому, что она не захотела, а потому, что она искренне сама считает. «Понимаете, она же дом строила. Ну куда она пойдет? Она же дом строила».

Оксана Галькевич: Стыдно же. Она сказала, что это стыдно же, это же позор.

Виктория Данильченко: Да. То есть, простите, как? Или вам плохо, страшно… Здесь же еще страх. Они все со страшно подавленной волей. И даже когда ко мне приходят вот эти несчастные женщины, даже давая совет, ты все равно видишь, что люди его не так воспринимают, потому что она, по правде, боится. Я ей скажу, что надо делать, но ей-то это надо сделать. А ей еще нужно дойти. И еще, извините, не огрести по пути, пока она к чему-нибудь хотя бы только придет, не то что уже она уйдет в какой-нибудь центр. Она просто будет бояться.

Оксана Галькевич: Вы знаете, тут же еще важный момент, что она ведь не просто огрести по дороге может, а она может огрести еще… Мы не понимаем, когда говорим. Не просто страшно, а действительно человек может применить какую-то силу в очередной раз.

Виктория Данильченко: Конечно.

Оксана Галькевич: Помните, у нас была история, когда звонок в полицию… В каком регионе? В Калужской области, по-моему. «Вот когда убьют, – мол, чего жаловаться, – тогда и приедем». И приехали уже, именно когда, Господи, кошмар этот случился.

Иван Князев: Это сплошь и рядом происходит, таких историй можно в интернете найти очень много. Бывают случаи, когда полиция говорит: «Ну, вы сейчас пойдите, к маме пока съездите, там поживите, а мы пока его здесь покараулим, пока вы дойдете до остановки». Обычно так сейчас полицейские действуют в таких случаях.

Виктория Данильченко: Так это с одной стороны. А с другой стороны, если вы придете к полицейскому и скажете: «Меня избивает мой муж», – то это опять вопрос следующий: «А, муж? То есть вы в браке?»

Оксана Галькевич: Типа мужу можно, да?

Виктория Данильченко: «Идите и разбирайтесь сами».

Оксана Галькевич: «С мужем разбирайтесь».

Виктория Данильченко: Вы знаете, я не хочу в данном случае оказаться уж таким человеком, который только ругает правоохранительные органы. Давайте будем тогда тоже честны. А ведь зачастую, когда правоохранительные органы действительно, предположим, говорят: «Ну хорошо, сейчас мы его закроем, сейчас мы попытаемся что-то сделать»… Я уже не говорю про возбуждение уголовного дела, но хотя бы собрать объяснения и так далее. Так что происходит дальше? Проходит час, два, она успокаивается или на следующее утро приходит и говорит: «Не-не-не! Не надо!»

Иван Князев: «Не надо! Верните мужа».

Виктория Данильченко: «Это кормилец в семье. Это мой муж. Да у нас такие отношения, это нормально». Поэтому, понимаете…

Иван Князев: Такая психология у нас.

Виктория Данильченко: Да. Вот!

Оксана Галькевич: Надо говорить о том, что все-таки это ненормально. Бьет – значит не любит.

Мария из Костромской области, здравствуйте.

Зритель: Здравствуйте.

Оксана Галькевич: Слушаем вас. Говорите, пожалуйста.

Иван Князев: Слушаем вас, Мария, здравствуйте.

Зритель: Я по поводу этой проблемы. Мне почти 70 лет, и я до сих пор с ужасом вспоминаю те пять лет, которые я жила с отцом. В свое время, в детстве, меня отец с мачехой взяли из детского дома. И все пять лет, что я жила с отцом, я в точности подвергалась такому же насилию, в точности так же, как и сестры Хачатурян. Но тогда, конечно, время было совсем другое, это были 60–70-е годы. Допустим, обращаться в милицию тогда просто даже… Ну, люди не шли за этим, это все было в семьях.

Но в 15 лет у меня уже терпение закончилось, и я в конце концов просто убежала в никуда, на улицу. Спасибо добрым людям, соседям, детской комнате милиции в то время, что меня не бросили, дали мне закончить и учебу, и устроили на работу. В общем, добрые люди всячески принимали в моей судьбе участие.

А сейчас, конечно, народ совсем другой. И если что-то с тобой случится, то многие даже радуются этому – что у вас в семье такое неблагополучие: «А мы вот лучше живем». Понимаете, люди стали больше как бы за свою шкуру, если так можно выразиться, дрожать, а чужих людей они как-то сторонятся в таких проблемах.

Оксана Галькевич: Да, Мария, спасибо вам за звонок.

Иван Князев: Спасибо большое.

Оксана Галькевич: Давайте еще Новгородскую область следом выслушаем, а то у нас просто зрители дозваниваются и долго ждут. Елена, здравствуйте.

Зритель: Здравствуйте, здравствуйте, студия. Вы знаете, хочу вам рассказать свою историю. Двадцать лет назад я развелась. Слава богу, хоть живая осталась. Но у меня ситуация была посложнее, чем у простых людей: я была замужем за офицером высшего командного состава. Когда он избивал и меня, а потом он перешел, естественно, и на сына, то я, естественно, обращалась к участковому, который приходил к нам домой спокойненько, мой муженек надевал погоны майорские – и у них все заканчивалось дружбой. А я оставалась в этом аду вместе с сыном. Комендатуры у нас нет в маленьком городке, чтобы его забрать, так как он офицер. И мы оставались с сыном вот в такой беде.

В общем, я уже хотела, верите, я хотела его убить просто. Мои подруги меня просто держали от этого: «Лена, ты еще и сядешь из-за него, просто мальчика жалко будет». И как вы думаете? В очередной раз, когда он меня избил, он мне ногой, в общем, раздробил кость на лице. И это защитник Родины нашей, офицер. Это было сделано на глазах у моего сына. Короче говоря, тогда я уже не знала, что делать. Я просто галопом побежала…

Спасибо, тогда еще в те времена были настоящие офицеры (может быть, они и сейчас есть, но их меньше), которые просто помогли мне. В таком виде окровавленном отвезли меня в детскую комнату милиции, так как моему мальчику было 11 лет, и это происходило на его глазах. И потом меня из милиции направили снять побои. Я сняла побои. И только тогда два молодых парня прекрасных, тоже майоры, уже из детской комнаты милиции – низкий им поклон за это! – они взялись за это дело и сказали: «Мы, конечно же, вас защитим».

И они меня защитили, естественно. На него было заведено уголовное дело. Его, конечно, хотели из армии выгнать, но он, как всегда, подполз ко мне (хотя он уже жил в другом месте, снял квартиру), умолял…

Оксана Галькевич: И что, Елена? И вы его простили?

Иван Князев: Простили его?

Зритель: Я? Нет. Я его не простила. Я, естественно, подала на развод, и все. Я просто забрала заявление.

Оксана Галькевич: А, вы забрали заявление?

Иван Князев: Типичная история.

Оксана Галькевич: То есть он наказания, по сути, никакого и не понес после этого?

Зритель: Да, он никакого наказания не получил. Он просто…

Оксана Галькевич: Елена, а вы сейчас, спустя годы, считаете этот поступок правильным?

Зритель: Я так кусала локти, вы себе представить не можете, что я смалодушничала тогда, пошла и написала это отказное.

Оксана Галькевич: Елена, а он создал еще семью после развода с вами?

Зритель: Да, он создал семью, он потом ребенка родил. Но у нас погиб сын, наш общий сын погиб в 17 лет. И когда он приехал, вот этот подлец… Я даже не знаю, как назвать, не могу во всеуслышание назвать. Когда он приехал на похороны, вы представляете, он приехал не сына хоронить (мой мальчик газом отравился в ванной), а он приехал… Он это озвучил всем людям, которые были на поминках, он им озвучил: «Я приехал взять у Лены свидетельство о смерти, чтобы алименты не пришли». Мальчик в январе погиб, и чтобы в феврале алименты не пришли.

Оксана Галькевич: Елена, эта история, конечно, очень тяжелая, ужас. Но я вас не зря спросила, создал ли он какую-то семью, потому что, возможно, и во второй его семье тоже повторился этот сценарий.

Зритель: Вы знаете, после я узнала… Моя свекровь, Царствие ей небесное, скрывала. Оказывается, он свою мать бил с восьмого класса.

Иван Князев: Как правило, бывают такие случаи.

Оксана Галькевич: Елена, спасибо вам.

Вы знаете, на самом деле очень тяжело все эти истории выслушивать. Тут какая-то у адвоката, у вас, по вашей работе должна быть специальная психологическая подготовка. Это же сколько таких нюансов, деталей. Кошмар!

Виктория Данильченко: Да, это правда. Ну, я не скажу вам про специальную психологическую подготовку. Просто я работаю адвокатом больше 26 лет. Я думаю, что за это время я могу, наверное, встать в один ряд с той самой психологической подготовкой, которая идет, специальной какой-то. Ну, это понятно.

Ведь самое главное, что сказала эта женщина? Вы правильно акцентировали внимание, что она забрала заявление. Понятно, что ее сейчас душит обида, что он приехал на похороны не сына похоронить, а свидетельство о смерти получить.

Оксана Галькевич: Чтобы алименты не платить.

Виктория Данильченко: Это все понятно. Но ведь опять же, понимаете, вот то самое подавление воли, которое шло у нее, которое шло у сына потом, – вот с этим надо бороться, а не с тем, что уже постфактум. Понятно, что остаются обиды. Они всегда будут оставаться, конечно, человек так создан.

Иван Князев: Скажите, пожалуйста, если вернуться опять к этому закону, который сейчас разрабатывается, то какие положения там могут быть? В частности, там речь идет… Вот сейчас мы слушали нашу телезрительницу, и она сказала, что он и с матерью так поступал. И многие психологи говорят, что подобное поведение – оно сродни зависимости какой-то, к примеру, от алкоголя или еще от чего-то. То есть фактически называют это болезнью. И предлагаются разные меры – вплоть до реабилитации, насколько я знаю. Какие там еще положения есть? И эти меры как вообще оцениваются?

Виктория Данильченко: Ну, еще раз, понимаете…

Иван Князев: И какие нужны вообще?

Виктория Данильченко: Какие меры? Ну, прежде всего, в общем, мы же гуманное общество, правовое государство. Значит, пока никто не установит, что человек психически нездоров… А мы с вами знаем, что у нас закон о психической помощи – это добровольная психическая помощь. То есть, как раньше, в те времена, бьешь ты, хулиганишь, тебя взяли под белые рученьки и отвезли – на сегодняшний день это невозможно сделать, никто тебя под белые рученьки не возьмет и никуда не отвезет. И даже если ты хулиганишь, при этом имея действительно психическое нездоровье, то, даже вызывая врачей, вызывая и обращаясь к специалистам, эти специалисты вначале зададут вопрос: «А вы хотите вообще…»

Иван Князев: А суд не может просто так сказать (ну, мы в кино очень много раз такое видели): «Походите к психологу», – причем в принудительном порядке?

Виктория Данильченко: Послушайте, собственно, много лет я веду программу, которая тоже посвящена несовершеннолетним детям (некое уголовное наказание и тому подобное), и проговариваю очень часто и много, что суд назначает психологическую помощь. На самом деле, если мы говорим про жизнь, не про кино, не про еще что-то…

Иван Князев: Это не работает?

Виктория Данильченко: Ну конечно нет.

Иван Князев: Никто никуда не ходит?

Виктория Данильченко: Никто никуда не ходит. Да, есть школьные психологи. Но что есть школьный психолог? Страшно на самом деле. Послушайте, есть прекрасные люди, которые искренне и честно выполняют свою работу. Есть инспекторы по делам несовершеннолетних, которые также хорошо работают. И у меня была с ними встречами, с инспекторами города Москвы. Я была поражена, честно! Вы знаете, я думала – ну, сейчас будут вот такие: «Ну, нам это не надо…» А это действительно люди, которые пашут! Они работают с подростками. Они проводят в школах, в других каких-то организациях совершенно разные встречи. Они разговаривают с детьми, они занимаются детьми.

Что есть школьный психолог? Он тоже выполняет свою работу. Но когда бы такая одна из сестер пришла к школьному психологу и сказала: «А вы знаете, у нас вот такая проблема дома», – как вы считаете, что бы было? А было бы – я вам скажу что. Она бы вызвала папу и сказала: «Вы что делаете? Вы что творите-то? Не надо такие вещи делать!»

Иван Князев: Ну естественно. А дальше уже…

Виктория Данильченко: А дальше – я не знаю, были бы эти сестры живы или нет.

Иван Князев: А у нас вообще ювенальная юстиция работает в стране?

Виктория Данильченко: Вы знаете, «ювенальная юстиция» в нашей стране воспринимается как ругательное словосочетание.

Иван Князев: Да-да-да. Все говорят: «Не лезьте в семьи, не отнимайте родителей у детей», – примерно такое.

Виктория Данильченко: Да. И тем не менее какие-то… Мы же с вами все равно видим, знаем и слышим – ну, во всяком случае из интернета так точно слышим – о том, что происходит в том или ином регионе, когда вдруг орган опеки и попечительства куда-то приходит: «Нет колбасы, нет сыра, нет учебника, нет второй пары обуви. Ну-ка!» – и забрали ребенка. После этого уже и Пленум Верховного Суда высказался на эту тему и сказал, что материальное неблагополучие семьи не является основанием для отобрания детей.

И вот поэтому и хочется сказать: уважаемые органы опеки и попечительства, вы когда-нибудь займитесь своим прямым делом! Вы лучше смотрите… Вот живет отец с тремя девочками – разве это не повод для того, чтобы как-то эту семью взять на контроль?

Иван Князев: На заметочку.

Виктория Данильченко: Только у нас «контроль» – неправильное слово. Контроль – это не есть, не знаю, звонить в дверь и проверять холодильник, а просто посматривать. Лишний раз подойти к этим же девочкам…

Оксана Галькевич: С девочками поговорить.

Виктория Данильченко: Сказать: «Ну слушай, ну расскажи…» Ну расположите! Ну посмотрите! Это не единственная история громкая (я имею в виду – сегодня). А сколько таких историй по стране?

Оксана Галькевич: Но здесь еще надо понимать, что в семье ведь было сексуальное насилие.

Виктория Данильченко: В том числе.

Иван Князев: Об этом речь не идет.

Оксана Галькевич: Девочкам это рассказать – это… Я не знаю, какой психологической силы должен быть ребенок, чтобы об этом рассказать. А тем более – сексуальное насилие со стороны отца. Тут взрослая женщина, знаете, не всегда…

Виктория Данильченко: Ведь мы же с вами еще многих моментов не знаем, что со стороны матери там было, да? Тоже есть большие нюансы.

Оксана Галькевич: Сложности.

Виктория Данильченко: И сложности, да.

Оксана Галькевич: Давайте Светлану из Ижевска выслушаем. Светлана, здравствуйте.

Иван Князев: Добрый день.

Зритель: Здравствуйте. Мне нравится очень ваша программа «Отражение». Спасибо, что у нас есть такая программа.

Оксана Галькевич: И вам спасибо.

Зритель: У меня тоже детство было очень несчастливое. Отец прошел весь фронт, у него было ранение в голову. Мама на 16 лет была моложе. И так как у него это уже была вторая семья, почему-то у них были очень нехорошие отношения между собой, и они постоянно дрались. Мама провоцировала отца больше, чем он ее провоцировал. Но мы в детстве их обоих любили как бы, и нам казалось, что так нормально. А когда мы выросли, мы поняли, что мама больше провоцировала отца, так как он еще и болен был, а она его провоцировала, еще и гуляла…

Оксана Галькевич: Ну понятно, Светлана. В общем, какого-то психологического здоровья и спокойствия у вас в детстве не было в семье, к сожалению, да?

Зритель: Не было, не было. Мы приходили в школу сонные постоянно, ну, очень морально подавленные. Во-первых, была нищенская семья, семь человек. Мама нас тоже очень била. Мама за любой…

Оксана Галькевич: Спасибо, Светлана, просто очень мало времени в прямом эфире.

На самом деле сообщения о том, что насилие в семье со стороны родителей, от детей приходят. Все вспоминают свое детство. Даже меньше пишут жены про мужей, чем про семейное насилие со стороны родителей.

Давайте быстро выслушаем еще Веронику из Петербурга. Здравствуйте, Вероника.

Иван Князев: Добрый день.

Зритель: Здравствуйте. У меня такая история. Полгода назад меня… В общем, применяли ко мне физическое насилие. Чтобы решить конфликт с моим ребенком восемнадцатилетним, который просто отбился от рук, пришел мой отец родной, который имеет отношение к психологии. Он профессор, у него многолетний стаж, у него есть репутация и связи, скажем так, в обществе.

У меня сломанное ребро, у меня было кровоизлияние в легкие. Вы говорите о том, что подавление воли. Это совершенно так и было. Человек, который мне много дал, фактически меня воспитывал, когда ушел от матери, собственно, эту волю и подавлял. Я очень долго чувствовала себя никчемной. Я одна воспитывала ребенка, потому что его отец отказался во время беременности, было очень тяжело. Я вынуждена была молчать о том, что происходило за кадром, а на работе делала вид, что все прекрасно.

Вот полгода назад это случилось. И как дальше происходили события? И почему бесполезно обращаться куда-то? Сразу мне друзья помогли и на работе начальница. Были зафиксированы побои, две травмы. И что вы думаете? Когда в милицию поступило заявление, во-первых, мой ребенок… Сразу же написали заявление о том, что якобы я ударила отца первая. И когда все это произошло, он грозил всех в психушку засадить, на нары посадить, говоря о том, что у него связи есть в городе, ему многие обязаны. В общем, я жила на съемной квартире. В общем, вела переговоры.

Представляете, они говорили мне, что мой отец предлагает мне отказаться от моего сына – и тогда он мне позволит жить в моей квартире. И милиция не давала ни одного… В общем, было много отказов в возбуждении уголовного дела. Я о них не знала. Слава богу, прокуратура у нас в районе очень хорошая, и они мне в этом помогали.

Сейчас закончилось тем, что провели судмедэкспертизу, и каким-то интересным образом она установила, что ни малейшего вреда здоровью не было принесено. Хотя и юрист… Я обратилась за помощью в центр для женщин, пострадавшим от насилия. И психолог, и юрист, и прокуратура – они были уверены, что по всем медицинским документам это вред средней степени тяжести.

Оксана Галькевич: Вероника, эта история еще будет долго у вас продолжаться? То есть финал еще не просматривается, да? Или все, точка поставлена, вы уже больше бороться не будете?

Зритель: Я говорю, что сделали… В общем, из-за невозможности доказать, потому что не было свидетелей всего этого ужаса, закрыли дело.

Оксана Галькевич: Закрыли.

Зритель: Статья 6.1.1. Говорят, что возможна административка. Но говорят, что, скорее всего, и этого даже не будет. То есть человек такие вещи делает, понимаете, а все это остается безнаказанным. Поэтому куда идти? Вот как? Я вернулась сейчас домой, сейчас живу…

Оксана Галькевич: Спасибо, Вероника.

Иван Князев: Спасибо, спасибо большое, Вероника.

Оксана Галькевич: Спасибо большое. Я прошу прощения, просто у нас время в прямом эфире истекает стремительно.

Иван Князев: А почему полиция себя так ведет? У них же тоже есть дети. Или просто им проще закрыть дело лишний раз, меньше возни?

Виктория Данильченко: Да нет, послушайте, ведь на самом деле мы не можем с вами опять же все беды, так сказать, повесить на полицию и сказать: «Что же это вы такие-сякие?» При всем при том, смотрите, судебно-медицинская экспертиза показала отсутствие вреда средней тяжести здоровью. В этом случае не наступает уголовная ответственность, с точки зрения этой женщины. Было написано заявление о возбуждении уголовного дела. И я не могу сейчас с точностью сказать, почему такое произошло, почему экспертиза не установила, что там действительно есть вред здоровью средней тяжести (если он есть). Почему полиция… Нет, почему полиция прекратила уголовное дело – я понимаю.

Оксана Галькевич: По формальным признакам, понятно.

Виктория Данильченко: По формальным признакам. А почему полиция так относится? Я вам тоже в начале нашей беседы рассказала. Потому что бывают такие… И это основная масса таких людей. Вы не думайте, что… Вот смотрите – нам женщина звонила, которая рассказала, как и челюсть сломали, и не знаю что там…

Оксана Галькевич: И она все равно забрала заявление.

Виктория Данильченко: Она пошла и забрала заявление. Понимаете? И здесь то же самое происходит. К сожалению, сами женщины дают возможность поступать с ними именно таким образом.

Оксана Галькевич: Нет, подождите, Виктория Борисовна. Некоторые женщины сами дают повод? Вот тут пришел человек. Она нашла в себе эти силы, она все это сделала и хочет довести наконец до конца.

Виктория Данильченко: Все правильно. Поэтому надо бороться.

Оксана Галькевич: А психологическая усталость в данном случае у сотрудников полиции и у тех, кто проводит экспертизу. Они сидят и думают, типа: «А она все равно заберет». Да это не твое дело – думать. Ты сиди и работу делай честно!

Виктория Данильченко: Смотрите. Вообще об этом даже говорить не буду. С точки зрения судебно-медицинской экспертизы, медики-эксперты вынесли свой вердикт, где указали, что нет этого…

Иван Князев: С другой стороны, нарушишь положение – и все, тебя потом самого…

Виктория Данильченко: Но я же не говорю: сложите руки и сидите спокойно. Нет! Добивайтесь, жалуйтесь. Пишите, что неправильные основания для прекращения уголовного дела.

Иван Князев: Дальше можно идти и оспаривать, другую экспертизу проводить, в конце концов.

Виктория Данильченко: Давайте жалобы.

Оксана Галькевич: Вы знаете, у нас тут SMS-портал какой-то, я не знаю…

Иван Князев: Разрывается.

Оксана Галькевич: SMS за SMS. Тут одно дно пробивает другое. Читать эти все истории…

Иван Князев: Давайте к самообороне перейдем.

Оксана Галькевич: Давайте посмотрим небольшой опрос, да. Мы попросили наших корреспондентов выйти на улицы городов и спросить россиян: как они считают, где этот предел уровня самообороны допустимой?

ОПРОС

Иван Князев: Вот примерно такое мнение высказывают жители нашей страны о самообороне.

Виктория Борисовна, у меня, например, есть две интересные истории сейчас. Не так давно в средствах массовой информации… Это история из Туапсе, где восемнадцатилетняя москвичка ножом ударила насильника, который пытался ее изнасиловать. Приехала благополучно в Москву. А он пошел и еще на нее, что называется, заявление «накатал». Интересно, чем эта история закончится.

И еще один такой случай был в 2013 году – там девушка отстреливалась в метро от двух нападавших на нее и на их друзей с ножом, ранила их и получила три года колонии.

Как вообще такое возможно? Как здесь расценивают это все суды?

Виктория Данильченко: К сожалению, к сожалению…

Иван Князев: Что у нас вообще с этой 114-й статьей УК?

Виктория Данильченко: Вы понимаете, в чем дело? Вопрос в том, что мы все-таки исходим из превышения пределов необходимой обороны. Что имеется в виду? Если к тебе пришли и стоят, на тебя кричат, а ты взял пистолет и стрельнул – вот что это такое? Есть ли здесь необходимая оборона? Наш законодатель говорит – нет. А вот если он на тебя с ножом, а ты вынул и стрельнул в него – вот здесь мы можем уже говорить о том, что у тебя была реальная угроза жизни. То есть – там, где имеется реальная угроза жизни. Тот пример, который приводите вы, что девушку изнасиловали или…

Иван Князев: Пытались, пытались. Она отбилась, слава богу.

Виктория Данильченко: Ну, опять же, а что есть «пытались изнасиловать»?

Иван Князев: Ну, насколько я знаю подробности, он ее там прижал и что-то начинал делать…

Виктория Данильченко: К сожалению, уголовный закон и собственно уголовное право говорит о том, что для того, чтобы доказать, что ее насиловали, у нее должны быть определенные, так сказать, повреждения на ней, после которых она придет, напишет то же самое заявление, сама расскажет о том, что произошло, что она ножом его ударила.

Иван Князев: Ну, это же абсурд какой-то получается!

Виктория Данильченко: Вот об этом и речь. Этот абсурд у нас зачастую превалирует вообще в уголовных делах, в том числе…

Иван Князев: То есть жертва должна доказывать, что этот человек…

Виктория Данильченко: Совершенно правильно, жертва должна доказывать.

Оксана Галькевич: А почему тогда… Вот смотрите. А почему тогда так разнится практика? Почему один судья, допустим, принимает решение (хотя закон-то у всех один), что человек с пистолетом, ранивший нападавшего с ножом, идет в колонию, а другой говорит: «Нет, это была самооборона»? Как так?

Виктория Данильченко: А потому что у нас с вами нет прецедентного права. Мы не страна с прецедентным правом.

Иван Князев: С языка сняли!

Виктория Данильченко: Если бы у нас с вами была страна с прецедентным правом, то тогда бы я как-то смогла вам ответить на этот вопрос. Потому что судья – такой же человек, как и мы с вами. И он, безусловно, видит материалы дела, которое рассматривает. И наверное, в тех материалах дела, где возможно говорить о необходимой самообороне, он может отказать в том, что человек будет…

Иван Князев: А судьи боятся, что ли? Они боятся, что потом другая сторона обжалует их приговор и их потом накажут?

Виктория Данильченко: Нет-нет-нет. Ну что вы? Во-первых, судья, я думаю, как и любой работник…

Иван Князев: Но почему они действуют слишком формально?

Виктория Данильченко: Потому что, я думаю, у судей таких случаев, о которых вы приводите примеры, достаточно много. И если каждый случай через свое сердце проводить, он не сможет работать. Как и хирург не может работать, если он будет оперировать и плакать во время операции, потому что ему жалко человека.

Оксана Галькевич: Ну подождите, о’кей, хорошо. Допустим, не плакать, но ходит и думать: «Так, вот эта история не выходит из головы». Такое бывает у любого профессионала. Слушайте, у меня такое бывает. Иногда до 3 часов ночи я разговариваю с телезрителями, прокручивая все эти звонки. Невозможно совершенно отстраненным оставаться, иначе ты…

Виктория Данильченко: Я не скажу вам, что все так себя ведут, что все отстраненные. Ну, есть же разные люди. Понимаете? Кто-то вкладывает в душу, кто-то – нет.

Оксана Галькевич: Виктория Борисовна, очень мало времени. Буквально короткий вопрос в завершение. Люди спрашивают: «А что делать?» Вот вы сказали, что надо знать. А что делать? Вот ты подвергся… Мужчина ты, женщина, ребенок ты, взрослый – неважно. В семье у тебя такая ситуация.

Виктория Данильченко: Во-первых, об этом не молчать. Самое главное – не молчать.

Иван Князев: Телефоны горячей линии есть у нас?

Оксана Галькевич: А не молчать как? Кричать на улице: «Спасите! Помогите!»? Что делать?

Виктория Данильченко: Кричать на улице. Рассказывать об этом своим знакомым. Обязательно в случае чего вы должны понимать, что нужно убегать, выбегать. Людей добрых на свете гораздо больше, чем тех, которые равнодушные. Не бойтесь, не замалчивайте свою проблему.

Иван Князев: Хорошо, спасибо.

Оксана Галькевич: У нас, к сожалению, больше нет времени на обсуждение этой темы.

Иван Князев: Вернемся мы еще к ней.

Оксана Галькевич: Но к ней вернутся наши коллеги после 20:00 по московскому времени. Это сегодня наша тема дня. Спасибо всем, кто принимал участие в обсуждении. Спасибо всем, кто поделился своими историями в прямом эфире.

Иван Князев: Виктория Борисовна Данильченко была в гостях.

Оксана Галькевич: Да, у нас в эфире, в студии сегодня была Виктория Данильченко – адвокат, специалист по семейному праву.

Иван Князев: Увидимся.

Авторизуйтесь, чтобы быстро и удобно комментировать
Авторизуйтесь, чтобы быстро и удобно комментировать
Комментарии (2)
Валентина
Только что законилась очередная передача (вечерняя) о домашнем насилии. Возмущена до предела рассуждениями гостьи (к сожалению, не запомнила ее). Но даже и не это главное, что явилось причиной моего возмущения. До Вас дозвонилась пожилая женщина. Дум аю, Ваша передача была для нее последней инстанцией, куда она могла пожаловаться об избиениях. А Ваши ведущие так технично ее отправили в полицию, СК и, прокуратуру... Товарищи, дорогие. Нельзя так. Вы сразу переключились на адвоката с его историей. А куда же этой женщине еще звонить, хватит ли у нее сил, элементарно, просто дойти до указанных Вами организаций. Оч хороший канал, интересные передачи, но в данном случае... Обидно за нее и стыдно за Вас.
SvetLana Krasavina Валентина
Валентина! Я тоже , когда смотрела, заметила этот момент! Ведущие потратили на женщину 15 секунд и перешли к другому. А расспросить хотя бы? я уверена, что женщина уже обращалась в полицию!

Выпуски программы

  • Все видео
  • Полные выпуски