Закрома Родины

Закрома Родины | Программа: ОТРажение | ОТР

Как изменит работу Госрезерва тяжёлый опыт этой весны?

2020-06-04T20:33:00+03:00
Закрома Родины
Как начать своё дело. Рейтинг качества жизни. Международное напряжение. Средства индивидуальной мобильности
Политика глобального похолодания
Наши жизненные ГОСТы
Больше половины россиян хотят стать предпринимателями
Россияне стали меньше покупать лекарств
Международное напряжение
Жить качественно - это как?
Электросамокат приравняют к мопеду
В Госдуме планируют ввести новый налог для работодателей
Регионы. Что нового. Абакан, Уфа. Нальчик
Гости
Виктор Баранец
военный обозреватель газеты «Комсомольская правда», полковник в отставке
Андрей Рагозин
ведущий научный сотрудник Высшей школы организации и управления здравоохранением, кандидат медицинских наук

Анастасия Сорокина: «Про запас». Владимир Путин потребовал изменить работу Госрезерва. Это, так сказать, закрома Родины на случай чего – там топливо, медикаменты, продуты питания. Тяжелый опыт этой весны показал, что средств индивидуальной защиты точно не хватило.

Владимир Путин, президент Российской Федерации: «Ситуация на начальном этапе эпидемии показала – нам нужно скорректировать подходы к реагированию на масштабные вызовы в области здоровья людей, в том числе это касается выпуска средств индивидуальной защиты. И отечественный производственный комплекс, логистика, система здравоохранения должны быть в полной мере готовы к любому развитию событий. Здесь нужно действовать, что называется, загодя, на опережение. В этой связи предлагаю среди других тем повестки дня также обсудить, что нужно изменить в работе государственного материального резерва, какой страховочный ресурс нам необходимо иметь».

Александр Денисов: Тему обсуждаем вместе с вами. Подключайтесь к дискуссии, звоните, пишите. Вот как нужно нам пополнять Госрезерв?

Ну а на связи у нас Андрей Рагозин, ведущий научный сотрудник Высшей школы организации и управления здравоохранением, кандидат медицинских наук. Андрей Васильевич, здравствуйте.

Анастасия Сорокина: Добрый вечер.

Андрей Рагозин: Добрый вечер.

Александр Денисов: Госрезерв официально называется «агентство». Можем, наверное, даже назвать «госкорпорация», да?

Андрей Рагозин: Ну, скорее, учреждение все-таки.

Александр Денисов: Учреждение, учреждение, да. Вот вы как специалист из области медицины понимаете, каковы запасы Госрезерва? Чего там хватает, а чего не хватает, именно по медицинской части – средств защиты, лекарств? Или там некая тайна? «Вот что лежит – то и лежит. Не ваше дело».

Андрей Рагозин: Отличный вопрос. Я думаю, что этот вопрос является все-таки предметом гостайны. В общем-то, в открытом доступе эту информацию найти невозможно.

Александр Денисов: А вот чтобы понимать, для уверенности, вам как специалисту… Как мы можем судить – хватает там нужных вещей, не хватает – даже по этой весне? Настя сказала, что «весна тревоги нашей» показала, что, наверное, явно не хватает средств индивидуальной защиты.

Андрей Рагозин: Ну, вы совершенно правы. Практика – критерий любой истины. И если мы видим острую нехватку средств защиты, аппаратов искусственной вентиляции легких и многого другого, что мы увидели этой весной, то да, действительно, видимо, есть налицо дискоординация Министерства здравоохранения и Госрезерва. То есть два ведомства, видимо, плохо взаимодействуют по взаимной деятельности.

Александр Денисов: Скажите, а разве сложно было предположить, что средства индивидуальной защиты требуются? Наверняка у военных же это есть. Почему для населения вот это не предусмотреть? Понятно, силен задним умом. Ясная история, конечно.

Андрей Рагозин: Вы знаете, очень хороший вопрос, потому что на самом деле пандемия COVID – это далеко не первый случай за последние даже 10–15 лет, когда возникает массовое количество людей с тяжелым инфекционным заболеванием, передающимся воздушно-капельным путем и еще осложняющимся тяжелой дыхательной недостаточностью.

Например, в 2003 году даже далекие от медицины люди помнят вспышку атипичной пневмонии SARS, она была на слуху. Летальность – до 50%. В прошлом году регистрировались частые вспышки так называемого ближневосточного респираторного синдрома MERS. Это тоже коронавирус с летальностью до 50%, замечу. То есть на самом деле с учетом того, что у коронавируса летальность от 5 до 15%, вплоть до последнего года по всему миру регулярно регистрировали вспышки заразных и весьма опасных заболеваний с летальностью даже выше, чем у коронавируса. Поэтому риск высок.

И если говорить о ближайшем «конкуренте» коронавируса, то это птичий грипп, о регулярных случаях заражения которым сообщает ВОЗ ежегодно практически. Этот «новый зверек» способен убивать до 40–50% заболевших людей. И если этот вирус выскочит из-под контроля, то коронавирус может показаться нам просто малозначительным инцидентом.

Поэтому, действительно, резервы необходимо создавать, поддерживать их в хорошем состоянии и заботиться о том, чтобы они были достаточными.

Александр Денисов: А какие, на ваш взгляд, раз уж это гостайна? Что туда нужно прежде всего заложить?

Андрей Рагозин: Если мы говорим о текущей ситуации, о пандемиях, распространяющихся воздушно-капельным путем и поражающих дыхательную систему, то, помимо средств индивидуальной защиты, как маски, перчатки и санитайзеры, то есть средства для обработки рук, очень важно иметь ресурсы искусственной вентиляции легких, прежде всего оборудование, и мобилизационные резервы врачей, готовых работать с этой технологией.

Как раз в этом плане очень большие проблемы, потому что даже в США… Вот был недавно доклад Центра медицинской безопасности Джона Хопкинса (это американская структура), и они оценивают возможность США обеспечивать искусственной вентиляцией легких не более полпроцента населения. Это с учетом всех стратегических запасов, всех аппаратов ИВЛ в реанимациях и операционных. То есть даже самая богатая страна мира не может гарантировать населению, только 0,5% людей может гарантировать эту помощь.

Александр Денисов: Ну, это страшная и пугающая цифра. А у нас какой процент должен быть?

Андрей Рагозин: Реалии таковы, что сейчас ни одна развитая страна не может создать достаточный запас оборудования ИВЛ и специалистов в силу дороговизны. Поэтому, к сожалению, сейчас мы все, наша цивилизация находится в серьезной угрозе перед так называемыми респираторными катастрофами, которые регулярно встречаются.

Например, от полиомиелита в 50-х годах прошлого века десятки тысяч детей и подростков потеряли способность дыхания в течение нескольких лет, требовались ИВЛ. Авария на химическом заводе в Бхопале в 84-м году унесла жизни около 30 тысяч человек – из-за дыхательной недостаточности. Замечу, что авария на Чернобыле сопровождалась тем, что у многих людей преобладала так называемая лучевая пневмония. То есть это тоже дыхательная недостаточность, которая требовала искусственной вентиляции легких в массовом объеме.

Один из обнадеживающих моментов – это то, что сейчас растет интерес к альтернативной технологии вентиляции легких. Это более старый метод, который раньше использовался, до 70-х годов прошлого века, была активная терапия – так называемый метод «железных легких». Это когда не вдувают воздух в легкие человека, а когда создается разрежение вокруг грудной клетки человека, и человек сохраняет сознание, он дышит как бы сам в сознании. И этот метод на порядок дешевле. И действительно, можно создать стратегические запасы ИВЛ. Этот метод можно использовать даже в домашних условиях, он не так опасен.

Сейчас проходят исследования, в Британии идут исследования такого аппарата. Если они пройдут успешно, то тогда мы можем выдохнуть спокойно, и может появиться запас условных ИВЛ на случай массового появления задыхающихся людей, чтобы можно было оказать помощь.

Анастасия Сорокина: А что касается резервов? Понятно, что они имеют какой-то определенный срок годности. И препараты лекарственные тоже должны периодически обновляться. Как вы считаете, сейчас есть возможность себя обезопасить необходимыми средствами, не прибегая, допустим, к каким-то веществам, которые нам необходимы из-за рубежа? Есть ли сейчас такая задача – создать, скажем так, некую свою независимую базу, на которую можно будет опираться в случае экстренной необходимости?

Андрей Рагозин: Ну смотрите. На самом деле, если мы посмотрим сейчас даже опыт наших нескольких промышленных предприятий, то, не надеясь на централизованный медицинский бизнес, многие предприятия купили себе линии по производству масок и перчаток. Ну, я знаю точно про маски.

То есть на самом деле речь идет о мобилизационной готовности системы здравоохранения… да не то что системы здравоохранения, а всей страны, по большому счету. Соответственно, должны быть линии, может быть, двойного назначения, которые позволяют быстро запустить массовое производство этих вещей – не хранение, а производство.

Это то, что раньше в Советском Союзе активно практиковалось, как вы знаете. То есть любое предприятие всегда имело мобилизационный план. В случае военной угрозы любое советское предприятие или завод имели план, что они будут делать, что будут производить в случае военной угрозы.

Вот точно так же нужно, я думаю, не только создавать резервы, которые портятся, гниют и истекают сроком, а надо создавать мобилизационные планы для предприятий. Нужно оплачивать это, чтобы предприятиям было выгодно это делать, выгодно содержать это оборудование на амортизации. И тогда, я думаю, мы бы решили вопрос. То есть вопрос не только в резервах, но и в промышленной политике, которая позволит создать мобилизационные мощности и поддерживать их наготове.

Александр Денисов: И для мирной жизни, не только для боевого времени.

Андрей Рагозин: Да, да, да.

Анастасия Сорокина: Спасибо.

Андрей Рагозин: Возможность использовать для разного назначения.

Александр Денисов: Спасибо вам большое.

Анастасия Сорокина: Спасибо. Это был Андрей Рагозин, ведущий научный сотрудник Высшей школы организации и управления здравоохранением, кандидат медицинских наук.

Александр Денисов: И у нас на связи Виктор Баранец, военный обозреватель газеты «Комсомольская правда», полковник в отставке. Виктор Николаевич?

Виктор Баранец: Добрый вечер.

Анастасия Сорокина: Добрый вечер.

Александр Денисов: Виктор Николаевич, мы с предыдущим собеседником остановились именно на проблеме так называемых выпадающих технологических цепочек, когда у нас не все свое есть для тех же таблеток, нужно субстанции из-за границы закупать. Опасна ли эта ситуация для страны? Когда что-то случается – своего нет, нужно что-то по чуть-чуть где-то прикупать. Нужно ли нам все эти технологические цепочки восстановить, утраченные с советского периода?

Виктор Баранец: Да, безусловно, это опасно, а особенно опасно в военной области. Мы в 90-е годы в массовом порядке начали закупать комплектующие для нашей боевой техники, сложные и несложные. И фактически мы потеряли суверенитет в военной области. И когда случилась Крымская весна 2014 года, нам объявили санкции и, в общем-то, начали давить на нас с этого фланга. И военная промышленность Российской Федерации вынуждена была переключаться на самостоятельные рельсы. И вы знаете, что была принята целая правительственная программа импортозамещения. В конце концов, мы поняли, что заигрываться с закупками с Запада нельзя.

Но тем не менее вы знаете, что касается гражданской промышленности, то у нее очень большой сектор зарубежных закупок. И вот здесь мы… Я понимаю ваш вопрос. Даже сегодня мы не можем говорить о некоем таком экономическом суверенитете, который касается нашей промышленности.

Мы в 90-е годы заболели очень опасной болезнью. Ну, вы знаете, что был такой лозунг: «Чего не хватает – то купим». Это Анатолий Борисович Чубайс, по-моему, его произнес. Вот таким образом мы погрязли, в общем-то, заигрались, я бы так сказал, заигрались в эту интеграцию с Западом, забывая, что жизнь меняется, что бывают такие вещи, как санкции, которые достаточно больно бьют не только по экономике, но – что очень важно – и по обороне нашей страны. И я думаю, что это будет очень серьезный урок, из которого мы уже извлекаем выводы.

Александр Денисов: Вы знаете, как правило, когда речь заходит о такой замкнутой собственной экономике, когда есть все свое, то тут же либеральные экономисты говорят: «Вы понимаете, это невыгодно – все делать свое. Лучше где-то что-то купить и взять». Можем ли мы, пережив эту весну непростую (переживаем и дальше), говорить о выгоде либо невыгоде?

Виктор Баранец: Вы знаете, если говорить о закупках каких-то, которые не имеют стратегического значения или же экономика страны может в том случае, если нам откажут напрочь, на сто процентов, перестроиться для производства такой продукции, то это не страшно.

Страшно, вы знаете, когда корабль, подлодка, самолет, а тем более ракета нашпигована импортными вещицами. И в случае реальных боевых действий ведь мы же не скажем американцам, французам, немцам: «Ребята, подождите. Вы нам тут подвезите, пожалуйста, пару сотен комплектующих для нашей ракеты или подлодки, а потом мы продолжим боевые действия».

Я считаю, что то, что произошло с нами в 90-е годы, в начале 2000-х – это очень серьезный урок, чтобы мы поняли одно: мы можем позволить себе только в нестратегических секторах экономики что-то там закупать. Что же касается обороны – мы должны вернуться здесь к советскому опыту, когда наша оборонка, военно-промышленный комплекс фактически на 99,9% обладали собственным военно-техническим суверенитетом.

Александр Денисов: Виктор Николаевич, вопрос не могу вам не задать как специалисту. Мы с Анастасией удивлялись: даже в медицине большую роль сейчас играют военные. Мы поражались! Вакцина? Пожалуйста, военные сделали, сейчас испытывают сами ее.

Анастасия Сорокина: 50 добровольцев.

Александр Денисов: Да, 50 добровольцев. Больницу построить? Пожалуйста. В чистом поле… не в чистом поле, а в лесу.

Анастасия Сорокина: Еще и зарубежным странам тоже помогаем, отправляем военных.

Александр Денисов: Да. Вот такая роль, российская армия даже в этой ситуации сыграла ключевую роль. Вас не удивило это? Вас-то, наверное, не удивило. Меня удивило.

Виктор Баранец: Меня это не удивило, потому что я 52 года пишу об армии и, наверное, понимаю, о чем вы меня спрашиваете.

Вы знаете, и наша военная медицина, и вопросы создания стратегических запасов – по этой части армия у нас традиционно на высоте. При любых политических бурях и передрягах армия всегда была на высоте. И вы знаете, у нашей военной медицины было тоже разное время. Но, слава богу, особенно за последние восемь лет мы сумели очень серьезно отвернуть медицину от той пропасти, которая была, например, в сердюковские годы (я имею в виду министра обороны), когда мы фактически наблюдали чуть ли не погром военной медицины.

Ну а то, что военная медицина в данном случае, как вы видите, и итальянцам, и сербам, и кому угодно готова оказать помощь – это говорит о ее, в общем-то, высоком состоянии. Военная медицина в России вообще всегда была в авангарде мировой медицины. И вы знаете, мне много раз приходилось сталкиваться с такими случаями, когда иностранные врачи-светила приезжали в тот же госпиталь Вишневского или в госпиталь Бурденко, они были лауреатами Нобелевской и других премий. И они снимали шляпу перед нашими хирургами, перед нашими терапевтами, потому что такого прорыва, какого достигла наша медицина, особенно военная медицина, у них не было.

И тут надо тоже иметь в виду, что военная медицина – не гражданская. Здесь очень большую роль играет высокая организация. Здесь очень серьезную роль играет системный подход. В общем-то, я скажу то, о чем вы меня спрашиваете. Это результат того, что мы сохранили систему военной медицины, которая готова не только врачевать свою собственную армию, но и помогать другим.

И я, конечно, сегодня жду с нетерпением результатов исследований наших 50 добровольцев, среди которых есть и 5 женщин, военных врачей, потому что мы сейчас, дорогие друзья, возможно, находимся на этапе открытия, когда от коронавируса могут быть спасены люди не только в погонах, заболевшие коронавирусом, но, может быть, эти испытания, этот эксперимент поможет целому миру спастись от этой заразы. Я сейчас держу кулачки за наших исследователей, особенно 48-го института, которые взялись за разработку вакцины, которую ждут не только в российской армии, но и в мире.

Анастасия Сорокина: Когда мы обсуждали историю про повышение, точнее, регулировку цен на маски (а было принято такое решение, чтобы они не повышались в стоимости более чем на 10 копеек), зашла как раз тема того, что у военных-то запас есть, вот они-то к этой ситуации готовы. И сейчас мы опять-таки смотрим… Вот даже то, что вы перечислили. Складывается впечатление, что мы знаем, как действовать. Просто достаточно посмотреть, как действуют военные, и просто перенять этот опыт.

Можно ли сейчас распространить, как вы говорите, опыт военной медицины на медицину для гражданских людей, а также создать запасы для всего населения и какие-то вещи скорректировать? То, что сейчас показала эта пандемия.

Виктор Баранец: Очень хороший вопрос. Я бы сказал, что это вопрос государственной важности. Коронавирус, вы знаете, как рентгеновский снимок, он показал, что в экстремальной ситуации (я имею в виду нападение коронавируса), пусть на меня не обижается Минздрав, но мы оказались не готовы для отражения такой заразы. Ведь вы видите, что в спешном порядке начали бить колокола, что не стало хватать этих аппаратов ИВЛ. Я уже не говорю про маски. Я ее лично получил только через месяц, обшастал тут половину Подмосковья. Это хорошо, что сейчас у нас на каждом переулке лежат стопки перчаток и масок.

Мы говорим, что в данном случае… Я считаю, что главный государственный вывод, который мы должны сделать после нападения коронавируса: Минздрав оказался не готовым в полном объеме для отражения этой атаки.

Ну а что касается военной медицины, то я согласен. Вы понимаете, у нас есть тоже такое понятие, как запасы, неприкосновенные запасы, в том числе и в медицине. И военные медики тем и отличаются от гражданских…

Александр Денисов: Виктор Николаевич, спасибо вам большое, спасибо вам большое. Простите, что прервали. У нас уже новости. Вернемся после новостей и продолжим.

Авторизуйтесь, чтобы быстро и удобно комментировать
Авторизуйтесь, чтобы быстро и удобно комментировать
Комментарии (0)
Как изменит работу Госрезерва тяжёлый опыт этой весны?